Гусиные перья, лебединый пух

      Поднявшийся ветер бодро зашелестел листвой, и в шелесте этом отчетливо слышалось: «Помоги!»       — Древесница, — ахнула Аня, потянувшись рукой к яблоне.       О лесных духах, помощниках светлых богов, столько сказов ходило в народе, и всё в оглядку да шепотом — обидеть ненароком боялись. Одни говорили о них, как о девах юных, добрых и умных, другие — как о женщинах зрелых, коварных и своенравных. Случался если неурожай в садах: яблоки ли, вишня ли не уродились, слива ли осыпалась от поздних заморозков — всегда призывали жреца из города, чтоб требы духам принёс, умилостивил. А тот прежде собирал народ прямо в роще, на каждого глядел строго, искал виноватого. Под его цепким взглядом люди тряслись, будто их на плаху тянули, головы рубить. Оно и понятно, обидел древесницу — вся деревня без урожая останется, страшно.       Если кто взгляда жреца да вины своей вынести не мог, каялся: что жёг листья прямо возле яблони, на её корнях; или что кору с дерева по живому сдирал, или иное какое неуважение сотворил, то вся его семья древесницам кланялась. Саженцы новые сажали, в общей роще груши молодые летом поливали, девчонки свои ленты яблонькам дарили.       Но если выдались подряд неурожайные годы, а древесницу всё никак не задобрить было, жрец шёл на крайние меры — решал убить обиженного духа. Находили тогда в садах самое старое, но крепкое дерево. Жрец, читая молитвы, его только разумению доступные, вырезал на стволе и на земле чертил рунные знаки. Потому как дело известное — сгинет древесница вместе с древом своим, если не успеет перескочить с него на другое. Руны запирали духа в ловушке накрепко, а дерево то рубили с одного удара, дабы мук лишних не причинять.       Лишь однажды Анюте довелось увидеть такой обряд, и то в соседней деревне. Мазь от ломоты в спине она тогда принесла тамошней жительнице в обмен на козью пряжу. Женщина та сильно суетилась, ахала, охала, всё припоминала — не сболтнула ли чего лишнего под сливами. Аня, как про жреца узнала, мазь отдала, пряжу забрала и поспешила прочь, побыстрее да подальше, чтоб не припутали её к лиху ненароком. Но любопытство всё же одолело, и хоть с пригорка, издали, не всё рассмотрев, но глянула она: и как жрец землю резал, и как заклинания бормотал, и как рухнула, с немым стоном ломая ветки, старая слива на землю.       Сейчас вот Анюта поняла вдруг ясно, насколько нелепо жрец выхаживал да важничал. Не было никогда в том саду никаких древесниц. Лицо на буром стволе проступило четче, а ветви ответно потянулись к девушке. Гладкие, зазубренные по краю листья коснулись девичьих пальцев.       «Помоги» — вновь зашелестела листва.       И вроде солнце уже клонится к обеднику , а затягивал рощу туман, густел, будто пенящееся молоко разливалось меж деревьев.       Ивор нахмурился и отступил обратно в лес, потянул за собой Анюту.       — Нет-нет, — быстро заговорила девушка. Руку осторожно освободила. — Ты не слышишь? Она помощи просит.       Ивор хотел было соврать, что ничего не слышал, но Анютка глянула на него с таким доверием, что он растерялся. Остановился было даже, как из тумана хлестнула чёрная древесная плеть. Аня вскрикнула испуганно, отскочила от ветви, что слепо скребла землю у её ног, запнулась на ровном месте. Спасибо Ив подхватил, это уж без раздумий.       А древесная плеть меж тем медленно уползала в глубь рощи, растворялась в тумане.       Заскрипели деревья в чаще, захрустел сушняк. Встряхнулись кроны, осыпали землю сухими листьями и колючими сучками, к людям неторопливо развернулись. Выступили из древесной коры перекошенные злобой лица. Взметнулись разом корявые ветви и с треском ударили по земле.       Закрывая девушку собой, Ив оглянулся назад, но пути обратно не было. Сосны и ели сдвинулись плотной стеной, а вместо тропинки колючий бурьян по пояс встал.       Ветви трещали, двигались рвано, били снова и снова о землю, о стволы других деревьев, норовя попасть по людям. От трескучих, тяжелых ударов сотрясалась земля, а с покорёженных неведомой хворью веток срывались почерневшие от старой гнили яблоки. Разлетелись в разные стороны. Взрывались седой, едкой пылью, как раздавленные грибы-дождевики.       — С-с-сюда, — донеслось сквозь треск ударов.       Крутанувшись на месте, уж нырнул под зелёные ветви яблони. Анюта схватила Ива за рукав и бросилась за змейкой. И без того согнувшиеся под яблоками ветки поникли сильнее, надёжно в густой кроне ведьму с Ивором спрятали. А уж в траве затерялся, как не было его.       И сразу стихло вокруг. Лишь едва уловимые шорохи, будто кто метлой по земле волочит, слышались. Да и те быстро пропали.       Сердце бешено билось в груди, так быстро, так сильно, что его удары отдавались в горле. Высоко в небе послышался протяжный гусиный клекот. Костяная ведьма. Это всё она. Всё она! Заморочила, завела на погибель. Славка! Сгинет без неё брат. Нельзя, нельзя здесь оставаться.       Дрогнувшей рукой Анюта с благодарностью погладила ярко-зелёную листву яблони-спасительницы, ласково провела по тонким ветвям. Перебрала в памяти всё, что знала и слышала о древесницах. Набралось немного да и то больше на выдумки походило. А ещё жрец, с рунами в роще, всё никак из головы не шёл. Зажмурив глаза, Аня пыталась вспомнить, чтож там богов служитель вырезал, какие знаки.       — И что теперь? — Ив сжимал лук, который чуть не выдернули у него корявые ветви, стряхивал с волос и рубахи кору с листьями.       Анютка в задумчивости до сих пор цеплялась за его рукав, но Ив не торопился убирать девичьи руки от себя. Её испуганное дыхание становилось спокойнее и ровнее. Из светлых глаз исчезал первый страх.       — Туда нам надо, — неопределенно качнула головой Анюта, но Ив и так понял — в самую глубину рощи, откуда выхлёстывались древесные плети.       — Помогу, — едва слышно пообещала девушка, глядя сквозь плотную листву вдаль. Выпустила из пальцев сильно измятый рукав мужской рубахи, коротко улыбнулась Иву, и шагнула из-под ветвей. — Только и ты помоги.        «Только и ты помоги» — тихим эхом разнеслось по роще. Будто ветром яблони встрепенуло. На бурых стволах то там, то здесь проступали лица. Разные: хмурые, уставшие, радостные, печальные. Ветви, увешанные зрелыми, жёлтыми с алыми боками яблоками поднялись, раскачиваясь всё быстрее и устремились разом вперёд, в омертвевшую часть рощи.       Из белого тумана, что стелился теперь по самой земле, вынырнули чёрные, покрытые седым лишайником и наростами ветки, похожие на длинные когтистые руки неведомых чудовищ. Взрывая землю, взметнули вверх труху опавших листьев и траву, схлестнулись яростно с ветвями древесниц.       Плети били друг по другу, сдирая листву и кору, скручивались вокруг стволов, до треска вязались тугими узлами, превращаясь в наглухо сплетенный навес над людскими головами. Летели в разные стороны гнилые и спелые яблоки. Стремясь ухватить бегущих людей, тёмные побеги прорастали сквозь плетень, но живые ветки, причудливо скручиваясь вокруг них, утягивали их к небу, вот только сами мертвели там с ними.       Не чуя под собой ног, не разбирая дороги, бежали Ив с Анютой куда вел их сплетающийся над головами навес — в самое сердце рощи. Пока не выскочили на поляну, где деревья остановились. В землю корнями уперли́сь, ветвями и стволами переплелись — от травы до самых до верхушек, заключая открывшуюся опушку в кольцо непроходимой стеной.       Некуда бежать — Ив взял девушку за руку и сплёл её пальцы со своими, крепко, не хуже ветвей. Молча они смотрели, как огромное, старое, больше схожее на карагач, чем на яблоню, дерево, покрывается трещинами на коре. Хрустит толстенными ветвями, тяжело, со скрипом, будто кряхтя, разворачивается, но вместо лица смрадом и пустотой на них дыхнуло огромное пустое дупло.       — Опоздала, — зашелестела листва знакомым голосом зубастой русалки, и по живым яблоням поползла чёрная гниль, разъедая кору и убивая древесниц. — Опоздала ты, ведьма.       Ив не выдержал — выстрелил, целясь в зловонную пустоту, которая действительно пугала. Тем, что не должно её быть там, в дупле, но она — была. Стрела не долетела, запуталась в тонких ветках, осталась висеть, цепко зажатая скрюченными древесными пальцами.       — Не надо, — Анюта положила руку на его плечо, успокаивая. — Не трать зря стрелы.       Сама она всё не могла отвести взгляда от белеющего теперь в листве оперения, пыталась уловить ускользающую мысль.       Перья… Огромные гуси бьют крыльями, сгоняя детей на лугу. Белоснежное оперенье так сияет на солнце, что смотреть больно и Аня закрывает глаза ладонью.       И снова смотрит из-под руки, когда птицы кружат в небе с насмешливым гоготом.       — Может нужны ещё будут, стрелы-то, их же мало, — приговаривает, а сама суматошно перебирает всё в сумке. Было же, куда же она его… есть!       — Вот оно, — не шепнула, выдохнула.       Сжала в кулаке гусиное перо подобранное у Выселок. Волшебное, как иначе.       Потянула расшитый серебряными нитями и рубленым перламутром, сложенным в замысловатый узор, накосник. Ловко выплела лазоревую ленту из светлых волос. Сунула ленту в руки Ивору, упала на колени, крепко сжав перо в руке, случайно рассекла ладонь, но не обратила внимания. Багровая капля тяжело упала в рунный знак на мертвеющую землю.       Поднявшийся ветер яростно трепал светлые Анины косы, впервые делая её похожей на ведьму, настоящую, от вида которой кровь стынет в жилах. Но она ничего вокруг не замечала.       Глядя на девушку, что творила сейчас настоящее колдовство, Ивор понимал — сейчас главное дать ей завершить начатое. Не сбивать самому и не подпустить других. Потому что пустота в дупле не унималась — выла злобно, сыпя угрозами. Тянулись мёртвые покорёженные ветви, скоро совсем близко будут, того и гляди дотянутся. В этот раз Ив не собирался оставлять Анютку одну, обидеть тоже не позволит. Да, отвернулся от неё, когда в родную деревню из Крепости вернулся, было. Растерялся, себя не знал куда деть, чем жить — как тут за другого на себя брать ответственность?       — Не вздумай даже, щенок! — дышал старой брагой в лицо отец, скрутив на груди у Ива рубаху и пытаясь подтянуть к себе. Выходило так себе, Ивор за последнее лето не только ввысь подался, но и в плечах пошире отца стал. Не прошли без следа ежедневные тренировки со стражами, да и дрова пилить, рубить, водяное колесо крутить — тоже закалка.       Вот только там, в Крепости, был Ив при деле. Знал для чего до рассвета встаёт, чем до ночи занят будет. А дома ныкался, не понимая куда можно впрягаться, чем семье помочь, а что только отец делает, как сам считает нужным.       Всё теперь стало чужим и помельчало словно. Столько шишек за макушке набил, пока приспособился каждый раз наклоняться там, где раньше свободно в двери входил.       — За ведьму свою вступаться даже словом не смей! — гнул своё отец, хотя рубаху отпустил. — Лейю не сберёг, так хоть об тех сёстрах, что остались подумай.       Вот это был удар под дых. Винил Ив себя в смерти сестры, не без того, но и ходить с ней за руку целыми днями не мог.       Мать же брала не руганью, а увещеваниями. Садилась рядом, касалась плеча, вздыхала.       — Сам посуди, сынок. Разошлись ваши с Анютой дорожки, как выросли. Думаешь, зря травницы да шептуньи сплошь одинокие? Иная у них судьба просто. При полной луне бегать травы рвать, на рассвете голышом в ручье купаться. Соседи среди ночи шастают, в окна стучат — помоги! И она срывается, бежит. Сама себе хозяйка если, то хорошо, а ежели мужнина жена — то как? А дети пойдут, кто присмотрит, если отец в поле, а мать в раздолье лишайники собирает? Кто защит, когда вслед плевать им будут, другие дети побьют? Люди ведь не со зла чаще, со страху. А сестёр твоих кто в дом возьмёт, ежели в роду ведьма? С таким-то приданным?       Мог бы возразить Ив, что вот мать бы и присмотрела за внуками-то, пока они заняты. И девок возьмут, коли толковые и не безрукие, а что лекарка в семье, так то даже хорошо. Мог бы. Если б хоть какой угол свой был, да десяток монет в запасе, а так… хлебай кашу молча и думай, как самому себя прокормить для начала.       Вот и смолчал, когда жрец на порог заявился, про Аню расспрашивать.       Но сейчас Ивор ощущал себя на своём месте, точно зная что ему делать. Убрал лук за плечо, достал из сумки огниво и промасленную тряпицу. Как раз прихватил, чтоб факел соорудить, когда потребуется. Накрутил на кривой сук, покрепче дерево выбрал, без гнили. Соскочила искра на ткань, разгорелся огонь, каплями масла подкормленный. Покрученные гнилым колдовством ветки не загорались, тухли, но опасливо отдёргивались каждый раз, как Ив взмахивал факелом. И того хватало, чтоб не мешали Ане.       Она тем временем припоминала линии, что чертил жрец под сливой. Уверенно резала птичьим пером землю вокруг проклятой яблони рунами. Только слова Анюта шептала иные, что сами на ум приходили и срывались с языка. — Гусиное крыло, белым бело. Перо упало, в землю попало. С ним кровь утекла, всю беду забрала. Хворь унесла, зло отвела. Кто клят затевал, с ним в лесу пропал.       И всё застыло, даже листья и разлетевшиеся сучки зависли в воздухе недвижимо.       — Свяжи её, — Аня подняла на Ивора светлые глаза и сжала раненую ладонь в кулак.       Сразу Ив и не понял, что сделать надо, после кивнул, затушил огонь и двинулся к огромному стволу. Ленты не хватило, чтоб обхватить всю яблоню, пришлось вытянуть из ворота рубахи шнурок, что мать сплела.       — Готово, — завязал узел покрепче.       — Да будет так! — Аня глухо хлопнула порезанной ладонью об землю.       Эхом разнёсся по замершей роще ведьмин шепот, словно сама земля вздохнула. Заклубилась от хлопка пыль да листва, поднялась высоко. И всё ожило. Затрещало. Застонало. Захлестало.       Заметив, как натянулась обвязь на тёмном дереве, Ивор вскинул было руку, чтобы ленту перехватить, но Аня успела первая. Удержала его, потянула в сторону.       Голубая лента закрутилась, с материнским шнурком свилась крепче, и стала быстро затягиваться вокруг ствола. Жуткий скрежет, похожий на истошное предсмертное верещание, взвился в небо и развеялся. Перерезанная лентой, яблоня, с громким треском ломая стремительно сохнущие ветки, рухнула и рассыпалась чёрным пеплом, ничего не оставив после себя, кроме оседающей пыли.       Ветви древесниц, стянутые меж собой узлами, обмякли. Расплелись. Аня обвела невидящим взглядом светлеющую рощу и уткнулась головой в плечо Ивора, тихо всхлипнув. Без слёз.