Обитаемый остров

Глаза у Дитриха обычно голубые, но сейчас темные, то ли от гнева, то ли от страсти, Эйн не сразу разбирается и пугается инстинктивно, когда его сносит к стене, и от этого всплеска адреналина поцелуй выходит ярче, четче до сбоя сердечного ритма, будто не целуют, а вбивают под дых, и сладко и больно одновременно. Потом разобрался конечно. Потом руки на плечах, на шее. Укусить вот здесь, сбоку, мстя за испуг. Потом обжигающие капли воды — форсунка на максимум, температура на максимум, но губы любовника на члене все равно горячее, заставляют задыхаться, запрокидывая голову, упираясь затылком в стенку душевой кабинки и отстранено слушая как трещит плексиглас. И паранойя молчит почему-то, молчит, сука, и под ребрами больно от нежности. Где-то, кажется, слева. Наверное, это невралгия. Да, точно, это невралгия, и то как пальцы путаются в светлых коротких, мокрых от воды прядках — совершенно ни при чем. Чей-то стон не выходит за пределы кабинета. Так и бродит, отражаясь от стен, от панорамных окон. И подлокотник дивана больно давит в подбрюшье, и поза неудобная, и кожа обивки слишком скользкая под влажными ладонями, и все равно хорошо, до одури, до тяжелого вымороченного всхлипа, который перекрывает пошлый звук, с которым член вторгается в плоть, делая его до дрожи красивым. И чужая ладонь на горле уместна. И хриплый вздох, и дрожь, которая выгибает лопатки тоже. И то, как мгновенно сгорает предвкушение, растворяясь в больно-сладко-мокро внутри, переплавляясь в попытку расправить легкие, чтобы сделать хотя бы вдох. И потом приходишь в себя. И кажется — вот взрослый мужик, а дрочил только что в собственную ладонь, как подросток, торопясь то ли догнать, то ли перегнать. И главное ж убирать опять самим, вот вечно нет терпения до дома. — Дит, — озвучил все эти мысли Эйн, разглядывая темную обивку, а после опуская ресницы, прислушиваясь к собственным ощущениям и облизывая губы, и пытаясь придумать что бы такого умного сказать, но на ум ничего не приходит. Нету сейчас ума, и вечное ехидство куда-то делось, и осталась только слабость и тяжелое, блаженное желание закрыть глаза и заснуть. Только распрямиться и убраться наконец с этого чертового подлокотника конечно. А нет, пришло. — Давай заменим диван, — лениво, — давай вообще работать из дома? Удаленка устаревший тренд, но удобный же. И все равно поспать не получилось. Пришлось вставать, идти в душ, искать джинсы, которые какой-то гад запихнул ногой под стол. Протирать стол. Протирать диван. Целоваться. Сходить еще раз в душ. Снова искать джинсы. И стенка таки треснула, а говорили толщина, толщина. Нифига не спасает эта толщина, когда в нее втрахивают с размаху. Зависнуть у зеркала, разглядывая пестрящую синяками шею, оттягивая воротник футболки. Все чертовы террористы несомненно. И поясница болит. Старость. Наверняка. Надо же как незаметно подкралась, прямо как любовник, чьи руки снова на бедрах, и приходится шипеть, чтобы отогнать. И лечь таки на диван, вытянувшись, скрестив ноги в лодыжках. Поерзать, устраиваясь поудобнее. И спросить уже осознанно. — Что тут было? Вы хоть выяснили кто это? И добавить не в тему совершенно, но хочется. — Люблю тебя.