Обитаемый остров

— Эйн… чудовище мое, сокровище, — он так и не смог определиться, когда горло перехватило от пара. Да, конечно же от пара, ведь кто-то выкрутил горячую воду на максимум, и руки скользят по телу, точно в тумане, исследуя, ощупывая, лаская, раз за разом стараясь убедиться в настоящести. Упругая, чуть смугловатая, мокрая кожа, вспухшие мышцы на спине. Упрямый загривок, приподнятые плечи, чуть выступающий позвонок, точно вырезанный из мореного ореха лучшим скульптором возрождения. Просто чертов библейский сюжет во плоти. И Дитрих целует, фыркая от попавшей в нос воды, снова и снова, кусает, оставляя отметины, жадные, собственнические, за которые потом станет стыдно, но сейчас это необходимо, чтоб не расплавить себя самого изнутри. То замирает, обнимая вот так, дурея от нежности, обволакивая любовника всем собой, до дрожи бережно, невесомо, гагачьим пухом из разорванной подушки, воздушной пенкой пахнущего кровью и огнем мыла. И губы саднят, но невозможно остановиться, просто необходимо целовать не останавливаясь. От спрятанных под мокрыми волосами мочек ушей и до напряженных лодыжек и снова вверх. Немного мешает эта чертова гравитация, когда хочется быть везде и сразу, и бледные ладони сжимаются на ягодицах любовника, когда терпкий, пряный привкус сводит с ума — вот так, хочу тебя всего. Безмолвное движение и резкий запах миндаля. Потом они скользят на мокром полу и запинаются о разбросанную одежду. Да и хрен с ней, когда подвздошье сводит желанием и одного хриплого вздоха хватает, чтоб сорваться снова, вбиваясь в желанное тело, удерживая почти на руках, или вот так, задыхаясь вместе, когда ладонь ложится на горло. Позвоночник выкручивает, выгибает до дрожи, и что-то клокочет губах. Что-то жадное, нежное, тягучее, не облизнуть, не выговорить. Ленивая истома заставляет полулежать отключаясь, лишь притискивая к себе такого до одури живого эльфа. А потом ты прикасаешься губами к плечу. И вот здесь, к шее за ухом. А потом время выворачивается двойной петлей и ты приходишь в себя на миг, собирая губами вязкое семя с напряженного живота. А потом почему-то когти пробивают толстенный пластик душевой кабинки и он идет трещинами. Немного стыдно и до одури сладко, так, что в жилах течет расплавленная патока, пульсирует вязко, и ты двигаешься, потому что если остановишься, то что-то паршивое случится со всей вселенной. Но ты двигаешься, и с вселенной случается хорошее. Охренительное. До тьмы перед глазами. — Ммм? Дит мотает головой, как ошалевший косолапый щенок, приходя в себя и пытаясь поставить мозги на место. — Ну, мы пробили первые несколько звеньев, но дальше надо искать. — Он начинает говорить, пока еще хрипло, медленно. — Я даже не знаю, что конкретно было нужно заказчику этого всего, но обязательно выясню. Он тянется, чтоб уложить скрещенные ноги любовника себе на колени и зажать ступни в ладонях. — А я тебя. — И молчит, потому что даже сейчас, через много лет, все еще немного трудно выговорить это вслух. — Люблю. Очень.