Just pretend

Мир за окном — это чёрно-белая фотография: мрачное небо, серый снег, тёмная тропинка, бледная луна. С верхней ступеньки Эндрю видит, как Кевин, надувшись, спускается с холма, его тёмные волосы выделяются на фоне белой тропы. Кевин натянул ботинки, но пренебрёг прочей зимней одеждой — когда он поворачивается на звук закрывающейся входной двери, его дрожь может быть вызвана холодом, страхом или тем и другим. — Если ты собираешься убегать, — зовёт Эндрю, едва повышая голос, чтобы он прозвучал тише, — то хотя бы не замерзай насмерть, пока делаешь это. Пока он спускается по лестнице, хрустя снегом под ногами, Кевин остаётся на месте, словно укоренённый словами Эндрю. — Куда ты идёшь? — спрашивает Эндрю, когда он уже достаточно близко, чтобы передать Кевину его пальто. Тот принимает его, но не надевает, а делает один шаг в сторону. Эндрю понимает, что это он сам себя убирает с расстояния досягаемости. — В магазин. — Тебе в доме еды не хватает? — Я хотел… — Я знаю, что ты хотел. Я понял, что ты слишком долго был трезв, чтобы теперь всё испортить. — Как будто тебя это вообще волнует, — говорит Кевин и поворачивается, чтобы уйти. — Как скучно. Как всегда, жалкий и ханжеский. Он останавливается на месте, дрожа. — Какого хрена ты меня так назвал? — Жалкий, — выделил Эндрю. — Я знаю, что ты не трус. Но ты всё равно продолжаешь вести себя как трус. Почему ты бежишь, Кевин? Дрожь прекращается, когда Кевин встаёт во весь рост. — Пошёл ты. Эндрю тоже выпрямляется. Он чувствует себя так, словно стоит на краю надвигающейся бури, ожидая очищающего ливня, который прольется на него. Ждёт, что раскаты грома растревожат его до глубины души. — Да пошёл ты, — снова говорит Кевин. — Почему я бегу? Назови мне причину, чтобы не бежать. Назови мне причину, по которой я не должен тебя бояться. Я уже не знаю, где твоя грань. Ты уже причинил мне боль однажды — я не сомневаюсь, что ты готов сделать это снова. — Я бы не стал выносить тебе пальто, если бы намеревался причинить тебе боль. — Так это была твоя идея белого флага? — Кевин бросает пальто в сугроб у своих ног. Во всём его облике сквозит ровный гнев, он уверен в себе — отсутствие постоянно присутствующей в нем грани паники застаёт Эндрю врасплох. А вот и костяк. — Хотел бы я сказать, что надеюсь, что это больно, зная, что раньше я тебя не боялся, но я не настолько глуп, чтобы думать, что тебя это волнует. — Ты ошибаешься, — пробормотал Эндрю. — Не морочь мне голову, Эндрю. Если твоя «забота» выглядит, как твои руки на моей шее, то мне это не нужно. — У меня нет намерения прикладывать к тебе руки сегодня вечером — ни на шее, ни где-либо ещё. Кевин прикусил губу с такой силой, что Эндрю ожидал увидеть кровь. — Мы с Нилом… — Дело не в Ниле, — говорит Эндрю, затем перефразирует: — Дело не в том, как я нашёл вас с Нилом сегодня вечером. Сначала нам нужно поговорить о той ночи, когда его отец пришёл за ним. — У тебя чертовски мало времени, ты знаешь об этом? — Кевин смеется с холодным недоверием. — Ты опоздал на несколько месяцев, но ладно. Начнём с того, что, какую бы информацию я от тебя ни скрывал, я не заслуживал того, что ты со мной сделал. Я всего лишь сдержал своё слово — я поклялся Нилу, что сохраню его прошлое в тайне, а ты не хуже меня знаешь, как важно обещание. Кроме того, что ты мог сделать против серийного убийцы и его окружения? Они бы убили тебя, чтобы добраться до Нила. — Ты так говоришь, как будто мне есть до этого дело. — А ты называешь Нила мучеником, — говорит Кевин, качая головой. — Если бы ты дал мне шанс, я бы рассказал тебе всё, что знал. Я знаю, ты думал, что к тому времени было уже слишком поздно, потому что его уже не было бы. Я знаю, что ты чувствовал себя беспомощным. Боялся. — Но тебе не нужно было поднимать на меня руку. Я бы всё рассказал, — голос его хрипит, как будто он вспоминает ощущение потери кислорода, — или нет, — в холодном лунном свете Эндрю видит, что его глаза затуманились. Он моргнул, а затем устремил на Эндрю жёсткий взгляд. — Я снова и снова вспоминаю ту ночь. Я спрашиваю себя: если бы это был я, ты бы пошёл на такие меры ради меня? Кому бы ты причинил боль, чтобы вернуть меня? Эндрю предполагает, что это риторический вопрос, но в паузе чувствуется ожидание. Он не занимается гипотезами. Но, опять же, когда они с Кевином заключали сделку, возможность того, что Кевина заберут Мориямы, была всегда. Эндрю переместил бы небеса, в которые он не верит, и землю, которая всегда боролась только против него, чтобы вернуть Кевина к себе, и нет такой вселенной, в которой это было бы неправдой. — Любому. Все. Чего бы это ни стоило, и ты это знаешь. Кевин насмехается, жестоко и пусто. — Тебе не за кем охотиться. Никто не трогал меня. Единственный, кто причинил мне боль, был ты. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, Кевин? Я не могу изменить прошлое. Я не могу вернуться назад и остановить ту ночь, — говорит Эндрю. — Я оставлю тебя в покое, если ты этого хочешь. Я больше никогда не буду с тобой разговаривать и прикасаться к тебе. Мы будем товарищами по команде, пока ты не окончишь универ, а после этого — ничего. — Боже мой, — сказал Кевин, пораженный. — Всё это, всё время, которое я провёл, думая, что ты понимаешь меня лучше, чем кто-либо другой, оказалось неправдой. Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Я здесь и разговариваю с тобой, не так ли? Я разговаривал с тобой столько месяцев, ждал — всё, чего я хотел, — это чтобы ты, блять, извинился. — Это всё, чего ты хотел, — с сомнением повторяет Эндрю. — Аарон и Мэтт сидели со мной, пока Эбби осматривала меня после того, как вы оба ушли. Элисон замазала синяки. Рене приготовила суп для моего больного горла. Все они постоянно извинялись за тебя, говорили всякую ерунду типа «жаль, что это случилось с тобой». Ничто из этого не могло заменить твоих извинений. Но я знаю, что ты не сожалеешь. Я не собираюсь умолять тебя об этом, когда я знаю, если бы ты даже заботился настолько, чтобы лгать, ты бы не стал этого делать. Эндрю медленно вдыхает воздух. Воздух обжигает его легкие, пародируя сигаретный дым. — Ты ошибаешься. С тех пор я жалею об этом каждый день. — Не лги мне. Ты не веришь в сожаление. — Может быть, я начал верить. — Тебе потребовалось столько времени, — столько времени до сегодняшнего дня — чтобы сказать мне это? — А ты бы поверил мне, если бы я сказал это раньше? Неужели извинений действительно достаточно? Не притворяйся, что это так просто или что я заслуживаю твоего прощения. — Как ты себя жалеешь. Хнык-хнык, бедный Эндрю, никто и не надеялся понять такого бессердечного монстра, — с сарказмом отвечает Кевин. — Может быть, извинений недостаточно, но это было бы началом. Эндрю щёлкает языком по зубам. — Нет, я не думаю, что это правда. Кевин хмурится. Его снова начала бить дрожь, но он не тянется за своим сброшенным пальто. — Что? — Я думаю, ты бы простил меня, как только я попросил, даже если бы знал, что я этого не заслуживаю. Кевин закатывает глаза. — Это не… — Нет, послушай. Скажи мне, что я не прав. Это то, что ты сделал и с Нилом, несмотря на то, что ты сказал мне, что он никогда не просил прощения. Ты так быстро прощаешь, потому что боишься перемен, — ты простишь любого, кто причинил тебе боль, если это означает, что тебе не придётся перестраивать свою жизнь вокруг человека, которого ты из неё убрал. — Я ушёл после того, как Рико причинил мне боль, — тихо говорит Кевин. — Сколько других, более мелких обид ты оставил без внимания, потому что альтернатива была слишком сложной для тебя? Я уже слышал эту песню от тебя. Надо ли напоминать тебе, что именно я слушал твои стенания о том, как было бы легче, если бы ты вернулся к нему, как сильно ты скучал по своему «брату». Так скажи мне честно, что ты не сказал бы мне, что простил меня за то, что я сделал, только потому, что хотел бы вернуть те месяцы, когда наша сделка сделала нас неразлучными. Потому что Кевин Дэй — это правда: никто не ошибается, когда обвиняет его в том, что он мудак, и все же он так неоспоримо отчаянно стремится к тому, чтобы люди, которых он выбрал, остались в его жизни. Позволь мне быть с тобой: всё в его позе кричит, если знать, как искать. Вот моё сердце. Возьми его. Я сделаю всё, что ты захочешь, если это будет означать, что всё может быть как прежде. — Забавно слышать, как ты сравниваешь себя с Рико, — говорит Кевин. — Я тоже так думал, после того, как ты настоял на том, чтобы пойти с Нилом, когда его забрало ФБР. Все остальные были потрясены твоим поступком. Я всё пытался убедить себя, что я удивлён, но так и не смог. Знаешь, почему? — Я полагаю, ты мне расскажешь. Улыбка Кевина — горькая, вымученная косая черта. — Это был не первый раз, когда я переоценил, как много я для кого-то значу. Эндрю тяжело сглотнул. — Ты не можешь притворяться, что не было хуже то, что он сделал. — Я не буду этого отрицать. По крайней мере, ты знаешь, что поступил неправильно. Но это не делает то, что ты сделал, лучше. Так что, нет, Эндрю, я не буду говорить тебе, что всё в порядке. Это не так. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. А потом я ненавижу то, что я не ненавижу тебя, не совсем. Я несколько месяцев пытался, но не смог уйти — и дело не только в том, что мы учимся в одном универе, в одной команде. Я ненавижу то, что я все ещё… Он неуверенно опускает глаза, и Эндрю заполняет пустоту шагом вперёд, в котором чувствуется одновременно удовлетворение и боль. — Так вот почему ты поцеловал Нила? Уверенность вытекает из него, как из вновь открывшейся раны. — Мы… Это было не… — Я спрашиваю не потому, что злюсь. Я спрашиваю, потому что хочу знать, к чему это приведёт. — Нас, — тускло произносит Кевин. — Ты хочешь Нила. — Хм… — Гм, — передразнивает Эндрю. — Я ничего не сказал. Ему. Об этом. Ты как бы… перебил. — Это да. — Боже, Эндрю, я ни хрена не знаю. Разве это имеет значение? — Я не ревнивый человек. Кевин издал шокированный звук. — Хорошо? — Это важная информация для тебя. — А что, если я скажу, что это не только Нил? — спрашивает Кевин, подняв подбородок, очки ловят лунный свет. — Есть ли ещё что-нибудь важное, что я должен знать? — Ты должен знать, что всё будет не так, как раньше. Он обдумывает это. — Хорошо. — Ты хорошо выглядишь с хребтом, — говорит ему Эндрю. — Тебе следует почаще его показывать. — Я не скрываю эго, — говорит Кевин немного покровительственно. — Похоже, ты просто не знаешь, где искать, — когда Эндрю только хмыкает в ответ, он прочищает горло. — Я собираюсь прогуляться. Ненадолго. — Осторожно, чёрный лёд, — отвечает Эндрю, зная, что Кевин может перевести это. — Спасибо, — говорит Кевин, нагибаясь, чтобы достать из снега пальто, — за то, что ты принёс мне это.

_____________________

Внутри Нил раскинулся с безразличием и пространственной осведомлённостью взрослого лабрадора, считающего себя собакой на коленях. Одна нога свесилась через спинку дивана, одна рука закинута за голову, другая брошена в пустоту между концом подушки и началом журнального столика. Когда Эндрю заходит внутрь, он поднимает голову, глаза полуприкрыты и сонные. — Ну как? — Ложись спать, Нил, — наставляет Эндрю, протягивая руку. Когда Нил кивает, он проводит рукой по своим спутавшимся волосам. — Когда ты проснёшься, мы с Кевином либо убьём друг друга, либо снова решим стать друзьями. Вероятность пятьдесят на пятьдесят в любом случае. Нил зевает, отталкиваясь от прикосновения Эндрю. — Просто друзьями? — В очереди. Медленно Нил вытягивает свои конечности в более разумный диапазон. Он садится, чтобы окинуть Эндрю холодным оценивающим взглядом, который всегда заставлял его чувствовать себя неустойчиво. — Я знаю, на что бы я поставил свои деньги, — говорит Нил, проводя рукой по спине Эндрю, направляясь к лестнице.

_____________________

— Я хочу знать, что ты имел в виду, когда сказал, что всё будет не так, как раньше. Эндрю издал многострадальный вздох и помешал свой горячий шоколад, с остервенением стуча ложкой по кружке. Он уже слышал шум приближающегося Кевина: сбрасывание куртки в прихожей, тяжёлые шаги, направляющиеся на кухню, и вот теперь — скрежет зубов при повторном звоне столового серебра по керамике. — Привет, Кевин. Кевин со вздохом опускается на барный стул напротив Эндрю, стоящего у стойки. За всё время их совместной работы Эндрю так и не смог излечить его от хронической привычки начинать разговор прямо с середины, а также от разочарования, когда Эндрю пытается вернуть его к правильному началу. — Привет, Эндрю, — коротко говорит он. — Теперь ты ответишь на мой вопрос, или нам так и придётся вести светскую беседу? — Ты не задавал вопроса. — Эндрю… — Кевин огрызается, закатывая глаза так сильно, что, должно быть, у него заболит голова. Бросив взгляд на звенящую ложку, он требует: — Может, хватит? В ответ Эндрю поднимает руку, которой он помешивал свой напиток. Ложка противно звякает, попадая в маленький шоколадный водоворот. — Ты невыносим, — заявляет Кевин, протягивая руку, чтобы выдернуть ложку из кружки. Шоколад капает повсюду, когда он ставит её вне пределов досягаемости Эндрю. — Послушай. Я подумал о том, что ты сказал. Я принимаю твои извинения, но я тебя не прощаю. — Ты, наверное, упал и ударился головой, когда был там. Я не извинялся. — Какая часть фразы «Я теперь верю в сожаление, потому что я сожалею о том, что я с тобой сделал» не была извинением? — спрашивает Кевин, цитируя его. — Отсутствие слова «извини», например. — Я понял, что ты имел в виду. — Как ты понял, что имел в виду Нил, когда он тоже не извинялся? — Мне не нужно, чтобы ты чувствовал себя оскорблённым от моего имени, Эндрю. Будь то из-за отсутствия устных извинений у тебя или у Нила. Я знаю вас обоих достаточно хорошо, чтобы услышать, даже если вы этого не сказали. Эндрю нахмурился. — Это значит меньше, если мне приходится просить об этом, — говорит ему Кевин, поднимаясь со своего места. — Просто… не беспокойся. Но Эндрю видит, что Кевин снова притупляет свои эмоции из опасения, что кто-то уйдёт от него, из неуместного страха, что он просит слишком многого. Рико Морияма поселил в нём этот страх, внушил ложную уверенность в том, что Кевин слишком многого хочет, чтобы его любили. Этими двумя словами Эндрю может дать ему две вещи: опровержение этого и то, что сам Рико так и не соизволил дать Кевину. — Кевин, подожди, — говорит Эндрю, и голос его звучит непривычно для его собственных ушей. — Мне жаль. Он медленно опускается на свое место, выглядя обеспокоенным и растерянным. — Мне очень жаль. И мне жаль, что я так долго не мог этого сказать, — Эндрю с силой вдавливает пальцы в столешницу. Проходит целая вечность молчания, прежде чем Кевин говорит: — Я не понимаю, почему ты так убеждён, что тебя нельзя простить. — Я бы не простил. — Наверное, хорошо, что я не участвую в конкурсе на звание худшего в мире держателя обид, как ты. Эндрю презирает это чувство, когда он затаивает дыхание в ожидании приговора. — Я знаю, что причинил тебе боль, — говорит он. — Больше я этого делать не буду. Если я когда-нибудь соберусь прикоснуться к тебе по какой-либо причине, я всегда буду спрашивать, прежде чем это сделать. Последовавшая за этим пауза тянется так долго, что кончики пальцев Эндрю побелели на мраморе. Наконец Кевин говорит: — Ты планируешь часто прикасаться ко мне, да? Эндрю вскидывает глаза. На лице этого ублюдка мелькнула слабая ухмылка. Значит, всё так и есть. Никогда ещё желание выйти из комнаты во время разговора не было таким сильным. Вместо этого Эндрю борется с постоянно возникающим желанием сказать Кевину «нет» ради удовольствия увидеть его разочарование и отказывается от горячего шоколада, чтобы подойти к прилавку с другой стороны. Кевин поворачивается ему навстречу, упираясь ногами в самую нижнюю перекладину барного стула. Сиденье располагается достаточно близко к росту Эндрю, чтобы Эндрю не пришлось далеко тянуться, когда он проводит рукой по щеке Кевина, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло тела. Проверка. Единственное колебание — это вопросительный взгляд Кевина, оценивающий близость Эндрю, его почти прикосновение. Затем он прислоняется к его ладони со знанием дела, понимая безмолвный язык Эндрю, с пониманием того, что к нему уже прикасались подобным образом эти руки. — Видишь? Всё в порядке. Я скажу тебе, если это не так. — Когда, — поправляет Эндрю. — Мм? — Когда это будет нехорошо. Потому что это вопрос «когда», а не «если». — Да. Да, хорошо, — говорит Кевин. Его щека тёплая под ладонью Эндрю. Эта красивая татуировка такая же гладкая, как и вся остальная кожа, но для Эндрю она кажется живой, как электрический разряд. Кевин тихонько вздыхает, и у Эндрю, несмотря на это, сбивается дыхание — каким-то образом это простое невинное прикосновение кажется ему более интимным, чем все те разы, когда язык Кевина был у него во рту или его член в его руке. — Я хочу, — начинает Эндрю и тут же останавливается. Ему не нравится, что это звучит как полноценное предложение: Я хочу. Какая отвратительная вещь. — Чего ты хочешь? Он прижимает край большого пальца к татуировке. — Поцеловать тебя. — Нет, — отвечает Кевин. На мгновение Эндрю снова оказывается в Пальметто. На мгновение татуировка под его большим пальцем — параллельные линии римской цифры два. На мгновение Кевин смотрит на Эндрю в люминесцентных лампах зала ожидания стадиона, находясь в неопределенности между полуночной тренировкой и побегом на парковку. На мгновение губы Кевина краснеют от того, что Эндрю только что отстранился от поцелуя. — Ты когда-нибудь, — сказал Кевин в тот вечер, — захочешь, чтобы это было… не знаю, больше, чем просто это? — Это, — насмешливо повторил Эндрю. — Ты же знаешь, как мне не нравится игра в местоимения. — Я имею в виду — типа, мы. Вместе. А не просто перепихнуться. — Нет. — ответил Эндрю, полная остановка, конец предложения, никаких уточнений. — Не спрашивай меня больше. Эндрю почувствовал мертвенную пустоту в собственных глазах и подумал, нашел ли Кевин в его выражении хоть что-то человеческое. — Ладно, — сказал Кевин тоном, который свидетельствовал как раз об обратном. Он повернулся, чтобы достать свои вещи, но Эндрю провёл рукой по ремню сумки, прежде чем он успел до неё дотронуться. — Если это действительно то, чего ты хочешь, я думаю, мы закончили. Кевин отшатнулся назад в шоке. — Что? Нет. Слушай, забудь, что я что-то сказал. Это было глупо. Как будто Эндрю когда-нибудь сможет забыть. Как будто воспоминания об этом разговоре не будут всплывать каждый раз, когда он будет прикасаться к Кевину. Как будто теперь, когда он знал, он сможет не обращать внимания на глупую тоску, на «а вдруг» в глазах Кевина, которой Эндрю отказывался потакать. — Нет, — сказал Эндрю, повернувшись к Кевину спиной. — Это не было предложением. Мы закончили. На мгновение Эндрю предстал перед Кевином, ставшим на год старше, увидел эту ночь в зеркальном отражении, услышал «нет» из уст Кевина, отшатнулся, словно это слово ударило его в живот. На мгновение Эндрю смотрит на дверь, которую он закрыл перед лицом Кевина в прошлом году, гадая, кто из них может открыть её снова, и только слышит, как с той стороны срабатывает замок. Эндрю отступает назад, заслоняясь, но Кевин тянется к нему, кладёт свою руку на то место, где рука Эндрю начала подниматься от его щеки, и мягко прижимает его к себе. — Подожди, — говорит он. — Я имел в виду, не сейчас. Не сегодня. Это не навсегда. — Хорошо, — говорит Эндрю, как будто он не провел последние десять секунд, ускоряя кинематографический психический кризис. — Ты также должен знать, что я… что всё не должно быть так, как было раньше. И не только потому, что Нил стал фактором. Я хочу быть откровенным в том, чего я ожидаю на этот раз. — Всё будет по-другому. Не только из-за Нила, — Эндрю потрогал татуировку Кевина. — Мы не те, кем были раньше. Кевин удерживает его взгляд в течение, кажется, целой вечности. Ухмылка, которая искривляет его губы, когда он, наконец, разрывает зрительный контакт, слаба, но Эндрю чувствует её на своей ладони, и, по правде говоря, это значит больше, чем если бы все лицо Кевина засветилось в одной из его тренированных улыбок. — Нет, — мягко соглашается он. — Нет. На этот раз Кевин уходит первым. В том, как он стоит, как рука Эндрю соскальзывает с его щеки, как Эндрю слушает его удаляющиеся шаги, нет ничего принципиально важного, но он не может перестать чувствовать, что это так, — потому что это единственный раз, когда Кевин оставил его, а не наоборот. Раньше Кевин смотрел ему вслед с нейтральным, как ему казалось, выражением лица, но на самом деле в нем сквозило тихое отчаяние. Эндрю надеется на все высшие силы, которые вообще имеют шанс на существование, что его лицо не будет выглядеть так, как сейчас, даже если никто этого не увидит. В доме воцарилась тишина, лишь эхо биения сердца отдавалось в ушах. Рука, к которой прикасался Кевин, колючая, она забыла тепло его кожи. Он мимолётно подумал о том, как бы его прошлый «я» был взбешён, узнав, что он стоит здесь, парализованный желанием, когда этот человек даже не поцеловал его. Закатив глаза, он отходит к стойке, вытирает бумажным полотенцем пролитый Кевином горячий шоколад и берёт свою кружку. Она уже близка к комнатной температуре, но все равно согревает его, когда он пьёт.

_____________________

Канун Нового года, а их товарищи по команде до сих пор не появились. Эндрю мог бы заподозрить, что они специально держатся в стороне, если бы не тот факт, что у них нет для этого никаких причин. Среди последних сообщений в групповом чате, который он просматривает раз в день, — видео, на котором Рене и Эллисон скользят по превратившемуся в каток подъездному пути, и фотография снеговика, которого, как утверждает Аарон, девушка заставила его помогать лепить, и который пахнет семью ароматами дерьма. Эндрю смотрит поверх своей книги туда, где оранжево-красные куртки Нила и Кевина запрыгивают на подъёмник, ведя беседу, сопровождаемую множеством жестов руками Нила и ударом по голове явно раздражённого Кевина. Вскоре после этого они появляются растрёпанные и все в снегу, сразу же разваливаясь на стульях за столом Эндрю в главном лыжном домике, Кевин пытается разобрать свои многочисленные слои, а Нил — с подозрительно самодовольной ухмылкой. Когда Кевин отлучается в ванную, Нил переводит взгляд на Эндрю. — Он хочет тебя, — говорит он без предисловий. — Как проницательно, — бесстрастно отвечает Эндрю. — А тебя? — Я не спрашивал. Мне было слишком весело слушать, как он запинается, описывая, как ты… прикасался к нему? — Нил поднимает брови в лёгком недоверии: — Вчера вечером. Можно было подумать, что ты разнёс его по стойке, как он краснел при этом. Всё, что ты сказал, это «мы поговорили». — Мы поговорили. — Он также сказал, что ты извинился. — Если это будет… что-то такое, — сказал Эндрю, презирая крошечную ухмылку, которую Нил всегда получал при признании их… их. — Мы не можем допустить, чтобы это висело между нами. Нил поджимает губы. — Это всегда будет, Эндрю. — Я знаю, — опять это назойливое чувство вины, редкое и неприятное. — Мы должны верить, что он скажет нам — мне — если это слишком. Если это не должно быть чем-то. Или если это вообще не должно касаться меня. Эта мысль обостряет в нём чувство вины. Несмотря на то, что Кевин отмахивался от него в течение нескольких месяцев, мысль о том, что они чуть было не сошлись, но Кевин полностью отстранился от него, трудно проглотить, даже если он не будет винить Кевина в этом. — Так и будет, — говорит Нил с такой же уверенностью, как холодный снег. Его внимание фиксируется на чем-то за плечом Эндрю, и он озаряется ухмылкой, которая предвещает беду. — Хэй, Кев. Почему твоё лицо всё ещё такое красное? — Не знаю, почему ты так говоришь, — огрызается Кевин. — Это, понятное дело, от ветра. — Очевидно, — говорит Нил, устремив взгляд на Эндрю. Эндрю поворачивается и сводит брови, смотря на Кевина, который смотрит на него, а затем на Нила. — Не важно. Давайте просто уйдём, — бормочет Кевин. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — Нил встаёт, отвесив при этом пышный поклон, в котором он усмехается про себя, а Кевин хмуро отмахивается от него, когда они направляются к выходу. Идиоты, при чём оба. Эндрю догоняет их медленнее, поэтому они оба синхронно поворачиваются, чтобы убедиться, что он идёт следом, когда они открывают дверь ложи. Нил всё ещё смеётся, Кевин всё ещё хмурится, но за каждым из их выражений скрывается намерение дать понять Эндрю, что они его не оставят. У него мелькнула мимолётная мысль, что он определённо ненавидит их больше, чем когда-либо в своей жизни, но затем он позволил им подраться за то, кто будет держать для него дверь.