Меланхолия любви

      Капитан, находящийся в состоянии приближающейся панической атаки, незамедлительно покинул таверну. Он больше не выдерживает, больше не может находиться рядом с братом более трёх минут, наблюдая его нескончаемое осуждение. Он не хочет признавать, что более ему не нужен. Почему все так обернулось? Почему он рассказал правду в тот день? Почему он настолько ничтожен? Мысли переполняли Кэйю, чем делали только хуже, до дома идти было слишком далеко, а устраивать истерику на улице, в столь людный из-за таверны час, — слишком рискованно. Решение было принято незамедлительно: капитан рванул за стену какого-то дома, забился в самое темное место, материализовал в руке острый осколок льда и судорожно провел им по всей длине своей правой ноги, ляжки, если быть точнее. Кровь потекла незамедлительно, принося с собой успокаивающее чувство: этого хватит ещё минут на 5, до того, как он окончательно выйдет из себя. Пробираясь сквозь самые неприглядные улочки, меньше, чем за две минуты, капитан добрался до своего дома.       Ввалившись в свою скромную обитель, единственное, о чем предусмотрительно успел подумать Альберих, так это о том, что дверь следует закрыть, а дальше — все как в тумане…снятие сапог и прилагающимся к ним аксессуарам судорожными руками; включение света, противно режущее влажные глаза и тому подобные вещи, выполняющиеся «на автомате».       Слезы, вперемешку с тихим криком вызывали чувство удушья, Кэйа буквально задыхался от своих чувств, ведь по-другому это назвать невозможно.       Тумбочка в гостиной — самое полезное, что у него есть на данный момент. Нет, не сам предмет интерьера, а то, что в нем находится — старый канцелярский нож, поржавевший от того, насколько часто им пользовался его хозяин… Штаны одним движением срываются с тела: моральных сил растягивать бесчисленное количество застёжек не было. Альбериху предстает ужасная картина, художником которой являлся он сам: шрамы разной длины и глубины пересекали всю поверхность его ног: от щиколоток и до верха бедер, накладывались друг на друга. Некоторые из них были совсем старыми, ведь появились в ночь того самого дня, однако некоторые были настолько свежими, что ещё не обрели достаточную корочку, постоянно подтекая довольно противной капитану сукровицей.       Находясь в агонии, синеволосый в спешке проводит ножом по старым шрамам. Он не понимает, что делает: больше не понимает.       

***

      Возможно, прошло пару минут, возможно, часов — Кэйа не знает. Приходить в себя было…больно. Он прекрасно знает, что не может себя контролировать в моменты панических атак, однако все равно разрешает себе наносить себе повреждения. Новых порезов было…девять? Десять? Больше двадцати? — Альберих не понимал, точнее не видел: на ногах более не было свободного места, а вся поверхность была покрыта…кровью? Нет, судя по ощущениям, все это месиво было смесью слез с привычной ему красной жидкостью в соотношении чуть ли не один к двум: жжение было сильнее боли.       Комнату пронзил резкий, истерический смех. Громкие всхлипы, кажется, слышали все в округе, но Кэйю это более не интересовало. Мысли были слишком затуманены и опьянены нескончаемой болью: как физической, так и моральной. О чем он вообще думал, когда брал в руки нож, предварительно зная, чем все это закончится? -ах, да, о нем…       — Интересно, увидь он меня в таком состоянии, что бы было первым, что он произнес? — Быть может, то, что я ничтожество? Что полный дурак? Мудила? — нет, ну я ведь знаю о слухах, которые обо мне ходят, «может я расстался с очередной красоткой и решил над собой поиздеваться!» (было произнесено пародирующим голосом, а после вызвало у капитана лишь более громкий смех). Ах, точно, вероятнее всего он скажет, что рыцари бесполезны! Что от меня нет никакого толку! Что я лишь мусор, не заслуживающий даже жалости? — нет, нет, нет! Я знаю! Знаю! Он скажет, что я — грязный предатель, пытающийся вызвать у людей жалость, дабы скрыть свое каэнриахское происхождение! Точно, точно, все так будет…       Дрожь явно не спешила униматься, капитан медленно облокотился о близь стоящую тумбочку и стал шептать полюбившиеся ему строки: «Любовь — недуг. Моя душа больнаТомительной, неутолимой жаждой. Того же яда требует она, Который отравил ее однажды. Мой разум-врач любовь мою лечил. Она отвергла травы и коренья, И бедный лекарь выбился из сил И нас покинул, потеряв терпенье. Отныне мой недуг неизлечим. Душа ни в чем покоя не находит. Покинутые разумом моим, И чувства и слова по воле бродят. И долго мне, лишенному ума, Казался раем ад, а светом — тьма!»

____***____

Это случилось спустя полтора года, как Кэйа проживал в доме Рагнвиндра. — Кэйа, Кэйа, смотри! — радостно кричал красноволосый, направляясь к брату, сидящему возле виноградников. — М? Книга? О чем она? — Она из очень древней коллекции! Там собраны очень красивые стихотворения! Я нашел ее в библиотеке отца, имя поэта стерто, но отец как-то упоминал, что у него есть одна старинная книга со стихотворениями самой Веннессы, представляешь? — Веннессы? — Именно! Неужели ты никогда про нее не слышал? — Нет… — смущаясь ответил будущий рыцарь. — Ну и ну! Я обязательно должен тебе о ней рассказать! Когда-то давно на этих землях правила аристократия, они издевались над людьми, заставляя их делать то, что им прикажут. Эта девушка была гладиатором в их Колизее и была известна как Рыцарь Львиного Клыка (Вы могли знать ее титул как Левензан, Львиный зуб, Львинозуб и еще в некоторых вариантах. Трудности перевода всегда имели место быть. Упомянутый в работе перевод ее звания мне нравится больше, так что пусть вас это не смущает, если знакомы с другим звучанием), потому что она была непобедима! — рассказывал парень полный энтузиазма, активно жестикулируя, изображая то ли оружие, то ли бои на кулаках: видимо подробности сражений Дилюку были неведомы, — именно она стала тем человеком, который вместе с Рагнвиндрами и великим Барбатосом положила конец этому бесчестию и суровому режиму! А потом, потом… потом она основала нынешний Монд и Ордо, став первым магистром! — запыхаясь от повышенных тонов, наконец закончил свое повествование Дилюк. — Погоди, погоди, так это все заслуги Рыцаря-Одуванчика? — недоумевая поинтересовался Кэйа. — Да-да, именно! Так ты знаешь о ней? — Читал в истории Ордо, однако там не было таких подробностей, которые ты описал, — синеволосый легонько усмехнулся. — Ну и ну, неужели они упустили такой важный факт?! Ходят легенды, что после смерти Веннесса вознеслась на Селестию, а они смеют упускать все ее заслуги! — возмутился парень. — Не переживай, уверен, как только мы поступим в Ордо, ты обязательно станешь важной шишкой и перепишешь историю в мельчайших подробностях, — произнес Кэйа, легонько оттягивая надувшуюся от негодования щеку Люка. — А ты мне будешь в этом помогать! — Конечно, мы ведь всегда будем вместе, ведь так? — Что за вопросы такие? Ну конечно же! Мы ведь братья! Кэйю кольнул укол совести, он не знал его причины. Но сердце от чего-то жалобно забилось, заставляя парня как можно быстрее сменить тему: — Так что там за стихотворения то? — Точноооо…совсем позабыл! Одно мне особенно понравилось! Сейчас прочту! «Любовь — недуг <…> И долго мне, лишенному ума, Казался раем ад, а светом — тьма!» — Оно весьма печальное, Люк. Мне вот стало интересно… Ты когда-нибудь влюблялся? — Не-а, — совершенно незаинтересованно бросил парень, — а ты? — Я?.. Я.Я тоже нет, хе-хе, — неуверенно ответил Кэйа, покрывшись небольшим румянцем. «Архонты, он кажется не обратил внимания», — подумал синеволосый после того, как брат стал заводить новую тему, его явно уже не интересовали стихотворения, в этом весь Люк: быстро загорается какой-то идеей и также быстро про нее забывает, или нет? Быть может, это попытки подстроиться к своему собеседнику? — Кто знает…

____***____

— Кто бы мог подумать, что то, что ты читал мне ранее, окажется так близко моему сердцу сейчас… Я выучил его ночью того же дня, как узнал, что оно тебе понравилось, Люк… — с этими словами дрожащая рука вновь подняла нож, проводя где-то в районе предплечья: точно Кэйа не знал, более не мог понять, где именно ему стало больно; одежда не представляла особой значимости, так что разрезалась первым слоем, позволяя лезвию ножа пройти к и без того истерзанном, обожжённом участке кожи. — Хэй, братец… чем ты сейчас занят? Почему ты не со мной? — шептал Кэйа, то ли плача, то ли смеясь, — насколько же сильно ты меня ненавидишь?.. — произнес капитан, выдыхая, пронизанный горечью, холод: именно холод, каждый выход сопровождался маленькой метелью, как никак сильнейшему крио-мечнику Мондштадта не всегда удается контролировать силу элемента. Комнату вновь пронзил мерзкий отчаянный смех сумасшедшего, как считал сам Кэйа, однако однажды заставшая его в таком состоянии, Розария, была с этим не согласна, пускай и не стала высказывать свою точку зрения: доказывать человеку в истерике, что это нормально, зная, что он не собирается тебя слушать — пустая трата времени и сил. К слову, о ней, монахиня битый час курила под дверью «непутевого» капитана, борясь с желанием притащить виновника сего события посмотреть на плоды его действий. Нет, она не собиралась вмешиваться в подобные моменты уединения Кэйи и ка-то ему помогать, знай она, что сегодня такое случится — ноги бы ее здесь не было, наверное…но сегодня она собиралась заскочить за обещанной бутылкой проверить капитана после вчерашнего, а застала это. — нет, черт возьми, меня это в край достало, сколько можно насиловать свое тело из-за какого-то придурка. Если эта тварь еще в таверне, то я самолично приволоку его за шкирку и заставлю слушать…последствия…