я сломлен, хотя..

Клуб «Райские сумерки» был тем местом, куда Эндрю Миньярд отправлялся, когда тишина и темнота уже не помогали. Он сидел за столиком в углу, вращая в пальцах уже третий по счёту стакан виски, но алкоголь не приносил ни облегчения, ни привычного безопасного отупения от всех мыслей. Перед глазами стояла дурацкая ухмылка Нила. И его спокойный голос: «Буду ждать тебя, зайчик». Каждое его слово отдавало в голову хуже любого алкоголя. Сначала он почувствовал что-то вроде удивления. Неужели этот вечно бегущий идиот решил поиграть на его территории? Потом пришла холодная, отрезвляющая ярость. Это была не ревность. Это было чувство собственничества, дикое, не поддающееся контролю. Нил принадлежал ему. Весь и полностью. И этот факт только что был поставлен под сомнение самим Нилом. Публично. На глазах у всех. Флирт с Хеммиком был вызовом, насмешкой, предательством. «Этого» никогда не было, Эндрю как всегда удостоверился в своих же словах. В очередной раз он был прав. — Выглядишь так, будто планируешь чью-то медленную и мучительную смерть, — раздался знакомый голос. Рядом с ним на диван опустился Роланд. Кожаная куртка, идеальная щетина, запах дорогого парфюма — весь его вид источал опасную, хищную уверенность. Бывший любовник и на данный момент — управляющий этого заведения и просто тень из прошлого, с которой иногда было удобно выпить и помолчать. — Я уж думал, ты сегодня не придёшь. Где твой пёсик? Эндрю ничего не ответил, лишь опрокинул в себя остатки виски. Жидкость обожгла горло. На мгновение захотелось вцепиться в горло самому Роланду, просто за то, что тот посмел так назвать Нила. Но на это не было энергии. Вся она ушла на то, чтобы не сорваться и не поехать обратно в башню, чтобы не придушить этого рыжего идиота прямо там. Роланд хмыкнул, придвинулся чуть ближе и кивком подозвал официантку. Когда перед ними появился поднос с двумя полными стаканами и стопкой чего-то мутно-зелёного, он продолжил: — Поссорились? Не отвечай, по глазам вижу. Слушай, я тебя сто лет не видел. Забей. Этот беглец не стоит твоих нервов. Давай просто напьёмся. Как в старые добрые времена. Помнишь, как мы тут закрывали смену? Эндрю бросил на Роланда долгий, ничего не выражающий взгляд. Старые добрые времена были наполнены пустотой и одноразовыми связями. Именно то, что ему сейчас было нужно. Вернуться в ту пустоту, где никто не смеет нарушать твои границы, потому что у тебя их просто нет. Где никто не смотрит на тебя глазами, полными глупой, безрассудной надежды. Где никто не называет тебя «Эндрюю» так, что сердце пропускает удар. Только так можно было выжечь эту боль. — Напомни, — наконец произнёс он, его голос был сух и твёрд, — твой бармен ещё смешивает «Адскую кухню»? Роланд улыбнулся, продемонстрировав идеально ровные зубы. Это была улыбка человека, знающего, что игра пошла по его правилам. — Для тебя, Эндрю, — он чуть понизил голос, наклоняясь к самому уху Миньярда, — всё что угодно. Пошли к бару, там веселее. И поверь моему опыту, лучший способ забыть предательство — это найти утешение в чём-то... новом. Или хорошо забытом старом. И Эндрю пошёл. Он позволил музыке и алкоголю поглотить себя. Он не отталкивал Роланда, когда тот клал руку на его плечо, шептал что-то на ухо, подливал ему выпить. Всё это было так абсурдно, но ему было плевать. И когда в поле зрения появилась та самая брюнетка, смотревшая на него с голодным обожанием, Эндрю принял единственное решение, которое казалось правильным в этот момент. Уничтожить. Разрушить то единственное хорошее, что у него было, чтобы доказать самому себе: он всё ещё контролирует ситуацию. Это он монстр. Это он делает больно. Это он ломает, а не его. Девушка села к нему на колени, и он, не дав ей произнести ни слова, впился в её губы грубым, собственническим поцелуем. На вкус она была как вишнёвый сироп и чужая помада — приторно и отвратительно. Язык девушки скользнул по его нижней губе, и Эндрю едва подавил рвотный рефлекс. Каждое прикосновение жжёт, как кислота, но он продолжал, стиснув зубы, целовать её, запуская пальцы в её волосы. Ему нужно было это. Нужно было пройти через всё, чтобы внутри не осталось ничего. И именно в этот момент, сквозь вспышки неона и пар дыма, он увидел его. Нила. Застывшего посреди танцпола, с выражением такого чистого, неподдельного ужаса и боли на лице, что у Эндрю что-то оборвалось внутри. Но он не остановился. Он лишь усилил поцелуй, наблюдая за реакцией Нила исподлобья, словно хищник, загнавший добычу. Смотри, — говорил этот взгляд. — Смотри, что ты натворил. Смотри, во что ты превратил нас обоих. Нил развернулся и, шатаясь, бросился к выходу. Вспышка ярости у Эндрю мгновенно сменилась ледяным осознанием. «Трус», — пронеслось в голове. Он скинул с колен опешившую девушку, даже не взглянув на неё, и двинулся сквозь толпу, грубо расталкивая всех локтями. Эта игра зашла слишком далеко. Нил не должен был убегать. Он должен был остаться, подойти к нему, закричать, ударить — сделать хоть что-то, что доказало бы, что ему не всё равно. А он сбежал. Как сбегал от отца, от мафии, от себя самого. Он выскочил на улицу как раз в тот момент, когда дверца чёрного, блестящего «Майбаха» уже закрывалась. Но перед этим он увидел достаточно. Нил. его Нил. Удерживаемый за плечи мужчиной в дорогом костюме, и этот мужчина, наклонившись к нему, касается губами его губ. Секунда, не больше, но Эндрю успел разглядеть каждую деталь: властный захват на плече, покорный наклон головы Нила, поцелуй. Дверца захлопнулась, скрыв их обоих. Машина плавно и почти бесшумно сорвалась с места и скрылась за поворотом. Несколько секунд он просто смотрел вслед удаляющейся машине. Не двигаясь. Не моргая. В голове единственная картинка: Нил. Ичиро. Поцелуй. Слишком близко. Слишком больно. Эндрю стоял на тротуаре, атмосфера вокруг него стала ужасающей, напряжённой. Яма, которую он вырыл для них обоих, стала ещё глубже. Образ Нила с «Веснински», его настоящим прошлым, с Ичиро Мориямой обжёг похуже любого виски. Значит, Нил побежал к нему? К тому, кто был до? К тому, кто, по словам самого Нила, «использовал его, когда ему было всё равно, жив он или мёртв»? Это был не просто ответный удар. Это была ядерная война. Он развернулся и пошёл обратно в клуб, в самый центр шума и пошлости. Роланд ждал его у барной стойки с понимающей, сочувствующей улыбкой. — Ну что, нашёл его? Зря ты так, он того не... — начал было Роланд, но Эндрю его перебил. Голос его был абсолютно спокоен, мертвенно-спокоен. — Роланд. Ты говорил про утешение в хорошо забытом старом. У тебя ведь есть свободная комната наверху? Зря. Плохая идея. Очень плохая. Роланд запнулся, внимательно вглядываясь в лицо Эндрю. Он знал этот взгляд. Такой же был у Эндрю, когда они впервые встретились, — взгляд человека, которому нечего терять и на всё наплевать. — Эндрю, — начал он осторожно, — ты пьян. У тебя есть парень. Ты сам говорил, у вас всё серьёзно. Ты сказал мне это прямо в лицо месяц назад, когда я попытался к тебе подойти. Ты сказал: «Я занят, и это надолго». Что случилось? — Мне. Всё. Равно. — Эндрю чеканил каждое слово, делая шаг к Роланду так, что тот невольно отступил. — У тебя есть комната? Да или нет? Ты хочешь меня или нет? Ты же говорил, что всё ещё хочешь. Ты говорил мне это каждый раз при встрече, смотрел на меня как голодный пёс. Вот он я. Бери. Или я найду кого-нибудь другого, кто будет не таким неуверенным. Роланд неуверенно и внимательно посмотрел на него. — Ты любишь его. Тишина. Молчание. Опасно. Эндрю медленно повернул голову. — Закрой рот. Эндрю схватил стакан так резко, что стекло жалобно треснуло в пальцах. — Не начинай, — сказал Эндрю со злостью. — Я не начинаю, — спокойно сказал Роланд. — Я просто впервые вижу, как ты настолько хреново врёшь. Это ударило сильнее, чем должно было. Потому что он был прав. Эндрю ненавидел это. Ненавидел то, как Нил пробрался ему под кожу. Как стал важным. Как превратился в человека, без которого внутри теперь было слишком пусто. И хуже всего — Нил это знал. Но всё равно уехал с Ичиро. Эндрю резко поднялся. — Пошли. Роланд нахмурился, но не подал виду. — Куда? — К тебе. — Эндрю... Но Эндрю прервал его: — Сейчас. Голос стал жёстче. Опаснее. Несколько секунд Роланд молча смотрел на него. А потом тихо спросил: — Ты уверен, что хочешь именно меня? И вот тут внутри что-то окончательно треснуло. Потому что ответ был очевиден. Нет. Эндрю хотел не Роланда. Он хотел рыжего идиота, который сейчас уезжал с другим человеком. И от этого становилось только хуже. Эндрю усмехнулся. Мрачно. Надломленно. — Мне уже всё равно. Роланд заметил сомнение в глазах Эндрю, но перед таким напором и голодом, горевшим в глубине его карих глаз — или это был вовсе не голод, а отчаянная, самоубийственная жажда разрушения, — было не устоять. Роланд всегда хотел его — это была правда. Он любил опасных, сломленных, тех, кто никогда не будет принадлежать ему до конца. И Эндрю был лучшим из этой коллекции. — Идём, — тихо сказал он, беря Эндрю за руку. Тот не отдернул её, и это было самым страшным. Номер над клубом «Райские сумерки» был обставлен с вызывающей, безвкусной роскошью. Зеркальный потолок, красный бархат, приглушённый свет. Эндрю стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Роланд, уже скинувший куртку и оставшийся в одной белоснежной рубашке, разливает по бокалам шампанское. Искрящаяся жидкость лилась в хрусталь, и этот звук раздражал, как писк комара. — Ну что, за старые времена? — Роланд подошёл к нему и протянул бокал. — За то, чтобы все проблемы остались за дверью. Эндрю взял бокал, но пить не стал. Он смотрел на Роланда и не видел его. Он видел только синие, полные боли глаза Нила. Он пытался воскресить в себе то чувство тупого, животного желания, которое всегда давал ему Роланд. Но там, где раньше была хоть какая-то жизнь, сейчас была мёртвая пустыня. Нил всё выжег. — Эндрю? — Роланд отставил свой бокал и подошёл вплотную, кладя руки ему на плечи. — Ты застыл. Расслабься. Дай мне... позаботиться о тебе. Как раньше. Я знаю, что тебе нужно. Он медленно, давая время отстраниться, наклонился и прижался губами к губам Эндрю. Вкус табака, виски и... ничего. Эндрю закрыл глаза. Он попытался ответить, заставить себя. Это было как целовать манекен. Ни одной искры. Ни одной эмоции, кроме глухого отвращения к самому себе. Руки Роланда скользнули с плеч на талию, пальцы принялись расстёгивать ремень на джинсах. Роланд действовал умело, расчётливо, так, как всегда нравилось Эндрю до Нила, — быстро и без лишних нежностей. Его ладонь скользнула под резинку боксеров, обхватывая член Эндрю, двигаясь в знакомом, отточенном ритме. И ничего. Ни возбуждения, ни желания, ни даже привычного механического отклика тела. Только тошнота, подкатывающая к горлу. — СТОП! — рявкнул наконец Эндрю и резким движением оттолкнул Роланда с такой силой, что тот отлетел на кровать. Тяжело дыша, он смотрел на опешившего мужчину, и внутри него всё бушевало. Злость, боль, разочарование и одно единственное, парализующее волю чувство страха. Страха, что он только что потерял единственную причину дышать. Даже сейчас, даже пьяный, даже раздавленный, он не мог. Его тело, его инстинкты, всё в нём принадлежало только одному человеку. Этот факт бесил его больше всего. Нил забрал даже это — возможность забыться. — Убирайся, — прошептал он. А потом заорал: — ВОН! ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА! Когда дверь за напуганным и ничего не понимающим Роландом закрылась, Эндрю сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Он не плакал. Миньярды не плачут. Он просто сидел и слушал, как с грохотом рушится всё, что он пытался построить. И где-то в этом грохоте почти слышался шёпот: «я сломлен... я, ...»