Катастрофа

      Олег не мог найти себе места уже несколько дней с момента их первого публичного выступления в новом составе. Впору было бы радоваться успеху концерта, вот только воспоминания о том, как "Катастрофа" его отмечала, назойливо лезли в голову и не давали расслабиться ни на секунду. Впервые в жизни Волков чувствовал себя настолько неправильным, что даже смотреть на свое отражение в зеркале было неприятно, страшно, да просто напросто до невыносимого тошнотворно. Олег всегда считал себя человеком принципов, он не отступал от общепринятых норм морали даже в критических ситуациях. И насколько же теперь ему было омерзительно от одной лишь мысли о том, что он поступился незыблемым, да еще и вот так. Раньше ведь Олег никогда не заглядывался на парней, ему и в голову не приходило, что с ним может произойти что-то подобное. Неправильно.       В силу своей скудной эмоциональности Олег переживал разрывающие его изнутри чувства молча. Он не мог, да и не хотел ни с кем делиться своей тревогой — ему казалось, он знал, что не поймут, засмеют. Чужие взгляды, пускай даже прохожих на улице, казались Волкову осуждающими, словно все на этой чертовой планете знали, где он провинился и какие семейные ценности предал, словно все считали его грязным извращенцем. От этих порицающих взглядов хотелось куда-нибудь сбежать, спрятаться, укрыться — навязчивые мысли доходили до абсурда, Олег был уже готов заколотить двери и окна в своей комнате, лишь бы никто его не видел.       Но от людей не спрячешься, когда работаешь продавцом. Олег содержал себя с помощью магазина пластинок под названием "Рок-Остров"; раньше Волков только рад был тому, что покупателей приходит много, процент продаж растет с каждым днем, и во время консультации можно приятно поболтать с клиентами на любимую тему — музыка. Теперь же у Олега все валилось из рук: он не мог заставить тебя не отводить стыдливо взгляд, когда люди расплачивались на кассе, улыбался натянуто, через силу здоровался и прощался. Он прятался от всех в балахонистой толстовке с большим капюшоном. Даже в "Рок-Острове" ему казалось, что он прокаженный, хотя ранее этот магазинчик казался Олегу местом силы, где он может быть собой.       Единственное, что Волкова спасало не очень-то, блять, спасало — творчество. Сразу после работы Олег мчал домой, где, не здороваясь с соседями по коммуналке, он стремительно запирался в своей комнате и садился за шаткий письменный стол. В потрепанной тетрадке многие четверостишья, написанные за эти дни тихих мучений, нервно перечеркнуты. Все, что выходило, было похоже на неозвученный крик о помощи, даже для самого Олегу звучало слишком драматично и театрально. Каждый вечер он предпринимал попытку выдать что-то стоящее, и этот — не исключение.

Грязь всюду следует за мной, И отголоском слышно: "Ты чужой, ты не такой, Ты мерзкий, гадкий, Из дыр сочатся недостатки”. Грязь обволакивает, вяжет, Внутри как будто черти пляшут, Грязь на руках, на шее, подбородке, Губах, и, сука, даже в носоглотке. Отмыться, оттереться, смыть! И где-то слышно отголоском: ты не такой, чужой, убогий. И гнить тебе остаток дней Без светлой памяти моей

      Карие глаза-стекляшки уставились в начирканные неаккуратным почерком строчки, и тяжелая голова Олега начала гудеть. Было так много всего, что хотелось бы рассказать через песни, но все сводилось к одним только личным переживаниям, и Волков с ужасом начал подозревать, что исписал себя. — Черт, — Олег скомкал лист в линейку и отчаянно стукнул кулаком по столу. Смятая бумага полетела в мусорку у входа в комнату и, ударившись о край корзины, упала на пол. Туда, где уже валялись неудавшиеся песни. Волков откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула и надавил пальцами на веки, тяжело выдыхая.       На душе скребли кошки, и Олег знал, как этих кошек угомонить на некоторое время. На краю стола стояла бутылка с крепкой настойкой, добытой из гаража Шурика; багровая спиртяга манила, поблескивая в свете лампы. Волков и сам заметил, что в последнее время пристрастился к вредной привычке, но только так он наконец избавлялся от хаоса в голове так ему было проще творить. Просверлив к настойке достаточно дыр тяжелым взглядом, Олег сдался и потянулся за алкоголем.       Первые глотки обжигают слизистую и сразу же просятся наружу, но Олег терпит. Он морщится, жмурится, думает отставить бутылку, но сразу же прикладывается губами к горлышку снова и пьет залпом треть содержимого. Среди стыда и страха зарождаются новые чувства — обида и злость. На себя, на Вадима, на общество. Почему из всех людей в баре Вадим решил поиграться именно с ним? Зачем он сделал это? Что-то жгучее в груди Олега грозится проломить грудную клетку, дышать становится труднее. Откуда вся эта грязь? Как избавиться от нее, как отмыться? Стеклянное дно бутылки звонко ударяется о стол рядом с тетрадью, и Волков судорожно выдыхает, бегая покрасневшими глазами по словам на куске криво оторванного листа.

Я сам себе палач и я судья, Не надо по мне плакать в три ручья, Я сам ввязался, дурень, в этот бой Ты не жди меня — я лежу бухой Не в ладах с собой? Перегной Навеки средь своих теперь чужой

      Олег кривит губы, выдергивает текст из заметно похудевшей тетради и вслепую кидает в примерном направлении урны. Как можно было это допустить? Он же не гомосек какой-нибудь! Почему не оттолкнул, если так мерзко? Если хоть кто-то узнает, это конец. Это будет настоящая катастрофа.       Что скажет Сережа? Он же знает Олега с самого детства, он в жизни не поверит, что тот самый Волков, который спал с ним в одной кровати, оказывается, по мужикам. Ему станет гадко дышать одним воздухом с Олегом, и между ними навсегда повиснет неловкое молчание. А Шурик? Да он же не поверит сначала, расспрашивать начнет, а потом, когда выпытает все подробности, потрясенно закроет рот, похлопает своими синими глазищами сочувствующе, пробормочет что-то неразборчиво, встанет тихо и уйдет. А Вадим…       Олегу не хочется его видеть.       Олег останется совсем один.       Волков хватается за настойку, как за спасательный круг, чтобы не начать по новой вспоминать, что произошло в туалете "Поцелуя Иуды". Сердце больно бьется о ребра, руки начинают дрожать. Если не отказал, неужели он действительно хотел? Олег сметает ручку со стола и стискивает ее в пальцах, потирая напряженный лоб.

Я б падал ниц, я б помолился, Коль мог грехи я искупить

      Олег впадает в ступор, когда видит непривычный для себя слог, слишком уж поэтичный для рока. Раздражается, когда следующей рифмой в голову лезет "влюбился".       "Выпей еще".       Олег повинуется внутреннему голосу и заливает в себя новую порцию спирта.       "Молодец. Ты совершенно точно не спиваешься. Такой сильный…"       Волков хрипло мычит и стучит себя кулаком по лбу, как будто это поможет выдолбить из головы затравленный разум.       "Помнишь, как вы поцеловались на улице? Ах да, ты же забыл. А знаешь, сколько там было людей? Тебя все видели".       Волков стискивает зубы до скрежета. Жар приливает к лицу. Алкоголь берет свое, и Олегу уже сложно контролировать то, о чем он думает и что делает. Несмотря на то, что после этого происшествия он оттирался жесткой мочалкой в течение получаса, ему до сих пор хочется помыться, перестать чувствовать эти фантомные касания. Дрянь.       "Тебе нравилось".       Олег тогда надеялся, что ничего не вспомнит. Но теперь, сжимая свои волосы, Волков унижает себя подробностями вечера. Вадим наклоняется, целует в губы, хватает за руку, ведет в туалет через кучу людей, он везде, он везде и всюду, продолжает целовать, лезет крупной ладонью под одежду.       "Прекрати".       "А ему ты не сказал тогда „прекрати”."       "Я был пьян!"       "Прямо как сейчас. Пойдешь к соседу? Давай тебя все мужики будут лапать, когда ты пьешь?"       Олег заставляет укоризненный голос голове замолкнуть, когда опустошает бутылку до половины. Вадим не должен был так поступать.       Хочется выблевать все внутренности.       Как же, блять, хуево.       Вадим все испортил.       Олег рвано выдыхает и трясущейся рукой выводит новые строчки, уже не обращая внимание ни на ритм, ни на рифму.

Ты болезнь, ты ошибка Лучше бы мы не встречались Забудь и исчезни Планы поменялись

      Олег агрессивно замазывает чернилами все, что появилось на листе, до тех пор, пока клетки не заполняются огромными синими каракулями, которые так сильно похожи на то, что творится внутри черепной коробки. Вспоминает про эпидемию СПИДа. По телевизору говорят, что она появилась из-за геев пидорасов.       Олег не такой.       И не будет таким.       Волков захлопывает тетрадку и прячет ее в своем ящике. Сегодня он чувствует себя даже хуже, чем до этого.       Он толкается от стола, и шаткие ноги сами доносят его до дивана, на который он падает без сил.       Что, если просто уехать отсюда? Туда, где никто не знает.       "Ты слишком дорожишь ими, чтобы бросить".       "Они меня не поймут".       Тошнит.       Позорище.       Нужно… прекратить.

* * *

      В гараже Шурика под взорами друзей думать оказалось еще сложнее. Олег сидит и мучается, задумчиво стучит обгрызенным Сережей карандашом по своему подбородку и не может больше выдавить из себя и строчки. Кажется, слова закончились, хотя смятение внутри еще бушевало — Вадим считывал состояние вокалиста по встревоженно сдвинутым бровям. У Олега, который не стремился выражать свои чувства открыто, словами, как это делал тот же Разумовский, и эмоции были скудными: несколько степеней нахмуренности бровей, пара вариаций улыбок. Дракон за это недолгое время, что они знакомы, научился замечать малейшие мимические морщины Волкова и выносить по ним вердикт о том, что творится в этой красивой башке. — Нормальный, короче, текст. Если постараться над инструменталом, то перестанет звучать, как похоронный марш, — не вынося больше напряженного молчания, заключил Вадим, лениво толкаясь от собственных коленей руками и с трудом поднимаясь с дивана. Все варианты текста казались Дракону на самом деле очень тоскливыми и вообще не подходящими под имидж, который "Катастрофа" себе создала. — Прекрати уже пыхтеть, иди отдохни. Смотреть на тебя страшно.       Вадим даже не удивился, когда услышал текст, который Олег принес на согласование с группой. В нем все кричало о состоянии Волкова, все выдавало его тревоги — тут и цепи, которые стягивают какие-то метафорические крылья, и башня, подумать только, со зловещим драконом, который не дает права пошевелиться, не дает никакого глотка свободы; этот дракон душит лирического героя своим присутствием, а ведь он так хочет спокойствия и душевной гармонии. — Ты мне только скажи, у тебя Кипелов совсем уже под коркой мозга засел? — говорил Вадим совершенно иное, не то, что вертелось на уме. — Или ты решил забахать закос на "Волю и Разум"? — Вад прокрутил в зубах зубочистку, выдерживая паузу и сверля глазами Олега, который, сука, даже бровью не повел после такого замечания! — Я текст не помню, но что-то вроде… "Все, во что ты навеки влюблен, уничтожит разом тысчеглавый убийца-дракон".       И Вадим же знал, что ходил по тонкому льду. Он пытался Олега разговорить уже битый час — когда пришел, когда узнавал подробности по тексту, когда предлагал свои поправки, когда заводил диалог на отвлеченные темы, и каждый раз ничего. "Ария" для Волкова должна была стать последней каплей по двум причинам: Олегу не нравилось, когда ему говорили, что его текст не самобытен, и когда кому-то казалось, что он старается быть похожим на своего кумира. Слабые места людей Вад находил безошибочно.       Под тяжелым волковским взглядом Дракон достал из кармана джинсов варенок помятую пачку "Винстона", открыл ее, стряхнул выпавший из сигарет табак прямо на пол, не церемонясь, и закурил. Молчание затянулось. Не сработала даже "Ария". Вот и финиш, вот и финита ля комедия.       Воздух между Олегом и Вадимом чуть не искрился. Что Сережа, что Шурик, резкую перемену в их взаимоотношениях заметили, но если Мальвина сидел в недоумении, то Разумовский начал кое-то подозревать. Ворона молчал, переводя взгляд с угрюмого Олега на непоколебимого Вадима и обратно. Семи пядей во лбу быть не нужно, чтобы понять, что разлад начался на следующий день после первого совместного концерта. В какой-то момент Серый потерял из виду обоих друзей и долго не мог их найти. Неужто Вад тогда реально взять Олега на абордаж? Хотелось спросить о произошедшем напрямую, но Волк настроенным на диалог не выглядел, поэтому оставалось только в удачный момент выловить Вадима и пристать к нему. Если дело действительно в том, что парни перепихнулись, то становилось понятно, отчего Олег такой грозный.       Стоически выдерживая гнет атмосферы, Вадим с тяжелым вздохом выбросил окурок в банку с водой, и тот зашипел, потухая. Дракон понял, что по-хорошему не получится, — так из Олега ни слова не вытянуть. — А ты не думаешь, что из-за твоей метафоры на нас свалится много вопросов? — снова подал голос Вад. — Ты смотри, на меня подумают, сам отвечать будешь.       Взгляд Олега теперь стал не просто тяжелым, а обременительным. Зато теперь в его глазах можно было найти понятную эмоцию — он раздражался. Волков сжал край тетради с текстом и сощурился. — Не свалится. Мало ли, какие метафоры в тексте. Когда произносят слово "Дракон", думают о мифическом существе, а не о гитаристе "Катастрофы", — отрезал Олег. — Мог бы еще про ворону упомянуть или про Мальвину… Ну и про волка не забудь. Станем сказочки писать для детей и взрослых, — ухмыльнулся Вадим. — Никогда такого не было, и вот опять. — Слушай, Вад, отстань, а. Ты сам, может, текст пописать хочешь? — Олег встал и кинул тетрадь на стол. — Ты же всегда знаешь, что нужно делать. Вперед. — Какие мы сердитые. Это за что ты на меня так обиделся? За правду? — За кривду. Головой подумай, — накинув на плечи легкую куртку, Олег пошел на выход. — Встретимся завтра, — и закрыл за собой дверь.       Вадим за этим выступлением Волкова следил с приподнятыми бровями. Оставшиеся в гараже трое ребят недоумевали, потому что раньше Олега таким нетерпеливым никогда не видели. Сережа переглянулся с Шуриком, хлопнул его по спине и решительно кивнул, показывая, что разберется сам. — Вад, можно тебя на пару слов? — попросил рыжий.

* * *

      Вечерняя Кирочная встретила Вадима приветливо. Начинался май, деревья уже были зелеными, закатное солнце грело сырую землю, и количество людей на улицах резко увеличилось. Тут тебе и туристы, желающие поглядеть на все достопримечательности города разом, и школьники после учебы, и счастливчики, заканчивающие работу в шесть, и мамаши с колясками, и пенсионеры, и уличные музыканты, и художники… Погода располагала к тому, чтобы побродить по улочкам в центре. Вад, правда, не столько прогуливался, сколько целенаправленно шел в "Рок-Остров".       Свернув в приятный двор, Вадим прошел Анненкирхе мимо и сразу же спустился на цокольный этаж, в магазин. Там, в теплоте и сухости, хранились бесчисленные виниловые пластинки, рассортированные в алфавитном порядке и по музыкальным жанрам. За прилавком Вад никого не обнаружил, но заметил, что проигрыватель в углу помещения не молчал — из него рычал Джерри Кантрелл.       Странно, что не Кипелов. — Есть кто? — Вадим вытянул шею, пытаясь заглянуть в подсобку, которая не была ограничена дверью от основного зала. Спустя недолгое время проходе выросла сутулая фигура Олега. Еще до того, как Волков увидел, кто пришел, он постарался улыбнуться приветливо, но, узнав Вадима, мгновенно помрачнел. — Здравствуйте, мне бы Мадонну, — Дракон уперся локтям в высокую стойку и весело улыбнулся.       Олег, не задавая лишних вопросов, уставился на Вадима, как на полного идиота, а потом так же молча указал пальцем в отдел с поп-музыкой вдали от кассы. — М-да… — Вадим перестал тянуть рот в оскале и цокнул языком, отлипая от стойки. Неторопливым шагом ступая между стеллажами в сторону иностранных хитов для дискотек, Вад проходился пальцами по цветным конвертам с винилом без особого интереса. — Сервис у вас, конечно, не очень… Зато уютно. Вон, свет какой приятный, все аккуратно расставлено, чисто… — Зачем ты пришел? — перебил Вадима Олег, угрюмо сдвигая брови. — Говорю же, за Мадонной. — Так бери и проваливай. — Вы со всеми покупателями так разговариваете? — поднял брови Дракон. — Только с особо одаренными. Которые с первого раза не понимают, — резко ответил Волков.       Вадим не отреагировал на грубость Олега и продолжил гнуть свою линию. Не выгонит же Волк его взашей, а то увидит кто, и проблем не оберется. Дракон рассматривал обложки и оценивал их по принципу "чем ярче, тем лучше". — Тебе самому не надоело? — Вадим перестал подтрунивать и устало выпрямил плечи, смотря на Олега сквозь альбом Майкла Джексона. Вад склонил голову к плечу и развел руками. — Волчик, я не знаю, о чем ты думаешь, но явно не о будущем группы, — Олег молчал. — Тебя так сильно подкосила совместная дрочка?       Волков скривил губы и, чтобы отвлечься от неприятного ему разговора, подошел к стенду с королями рока, выложил диски на свободную полку и стал по новой их сортировать, хотя все и так хранилось в идеальном порядке. Вадим неверяще усмехнулся. — Знал бы я, что ты такая чувствительная консерва… — Вадим, это нормально, по-твоему? — опять перебил Олег, вскидывая неодобрительный взгляд на гитариста. — Ну спишь ты с мужиками, твое это дело. Меня не впутывай. — О как заговорил, — хмыкнул Вадим, решая не напоминать, что в туалете Олег не только не сопротивлялся, но еще и просил большего. Дракон терпеливо прикрыл глаза и втянул носом воздух. — Что конкретно тебя волнует? — Что меня волнует? — Олег чуть не вспыхнул. — Это против природы. Это психическая болезнь. А теперь и физическая, ты вообще про СПИД, ВИЧ слышал? Меркьюри от этого умер, если что. Это ненормально. Если хоть кто-то узнает… — То что? — Да все, Вад! — Нет, ну ты скажи. Что будет, если кто-то узнает? — Да от меня откажутся все. Это клеймо на всю жизнь. — А ты от Серого откажешься? — Вадим произнес это, и проигрыватель, воспроизведя последнюю песню, замолчал. Повисла такая тишина, что стало слышно, как гудят лампочки, как на улице ездят машины. Воздух стал гуще. — Причем тут Серый?       Вадим в наигранном недоумении пожал плечами и покачал головой. — Не неси чушь, — раздраженно попросил Олег, возвращаясь к дискам. — Он тебе сам рассказать хотел, но, видишь ли, боится. И я даже знаю, почему.       Волков замер, смотря на сборник "Легенды русского рока". Вадим ждал, что Олег скажет хоть что-то, продолжит спорить, что Сережа не может быть из этих, но тот опять погрузился в себя. Представляя, какую жуткую внутреннюю борьбу вел Олег, Вадим не мог не смягчиться, хотя и продолжал стоять поодаль. — Знаешь, сколько великих людей с мужиками спали? Чайковский там, Меркьюри. Кристиан Диор. Элтон Джон. Оскар Уайльд, — перечислял Вад. — И ничего, жили как-то. Никто от них не отвернулся и не забыл. Тебе если человек дорог, тебе по боку будет, с кем он отношения заводит. — Серый не к девчонке ходит ночевать? — выдохнул Олег. — Нет. Поговори с ним, как домой вернешься. Только спокойно. — Его не будет дома. Он ночует. Блять, не жизнь, а цирк какой-то, — полушепотом произнес Волков. Он подошел к проигрывателю и, развернув пластинку другой стороной, снова включил музыку. — Я надеюсь, ты себя больше ошибкой природы не считаешь, — усмехнулся Вадик, доставая новый альбом Мадонны "Erotica". — Это все предрассудки. А здоровье… Да что здоровье? Следить за ним надо. На западе все уже как лет десять знают, что СПИДом болеют не только геи, не только посредством долбежки в зад его получают. Но я чист, если что.       Вадику показалось, что Олег несколько расслабился. Плечи Волкова опустились, и теперь губы он не поджимал, а задумчиво кусал. Дракон рискнул и сделал несколько шагов навстречу, прислоняясь поясницей к стеллажу рядом с проигрывателем. Вадик окинул взглядом Волкова — он не выглядел сердитым, скорее опечаленным — а потом устремил взор на выход из магазина. — Ты когда работать заканчиваешь? — поинтересовался он, засовывая руки в карманы джинсов. — Через пятнадцать минут. Закрыть смену, написать отчетность и все, — Олег говорил негромко. — Не хочешь прошвырнуться до метро вместе? Погода клевая, — предложил Вадим, выкладывая на кассу пластинку, которую выбрал, вместе с деньгами. Олег до сих пор не понимал, где Вад столько зарабатывает, но спрашивать его было неловко. Он выдал Дракону сдачу прямо в руки, а потом принялся пересчитывать банкноты в кассе. — Почему Мадонна? Это же попса, — как будто и не услышав Вада, спросил Олег между делом. — Сходил на дискотеку, там играла. Мне понравилось, — спокойно ответил Вадим, не нагружавший себя лишними предвзятостями и рамками. — Это тебе пластинка, кстати. А то задолбал тягомотину слушать. — Я не слушаю попсу, — отрезал Олег. — Забирай. — Не. Она вся твоя. Так что, пойдем вместе? — Вад, когда Волков протянул ему пластинку, закачал головой с довольной улыбкой. — Да хрен с тобой, пойдем. Я просто верну ее обратно на полку, ты же понимаешь?       Вад взял со стола перманентный маркер и, пока Олег не опомнился, нарисовал под носом Мадонны шикарные усы. Волков даже рот не успел открыть, чтобы возмутиться. — Теперь не вернешь. Не будешь же ты оправдываться перед начальством за усы? Я подожду на улице, ты заканчивай, — подмигнул Вадик с усмешкой.