Catharsis

katarsis — tavo akys

the weekend, lana del rey — the abyss

baby jane — reincarnate

Уже вошло в привычку не спать по ночам — в который раз игра проходит во тьме мертвого города, и, наверное, в этом есть своя прелесть. Здесь всегда подозрительно тихо. Здесь, на обломках погибшей империи Уробороса, среди гнилых каменных джунглей города и разрушенного Золотого храма — никогда не чувствуется запах жизни; его заменяет смердящий аромат смерти. Все скучали. По льющим стеной летним дождям, по яркому солнцу, припекающему затылок, по запаху деревьев сакуры и сочной зеленой травы в парках. По аромату кофе по утрам и по размеренным будням в офисах — и в Порту, и в агентстве. Правда, такие дни бывали так же часто, как и битвы и разборки, но в этом и скрывалась та самая главная часть их жизней. То, в чём заключалась работа. Сегодня — ровно десятый день с тех пор, как Чуя и Ацуши первыми пропали в реальности и оказались в этом бесконечном круге игр. Каждый день. Каждый, мать его, день. Дазай смотрит в одну точку, на автомате отвечая Йосано, пока та обрабатывает ему раны. Ацуши… его правда жаль. Дазай возлагал большие надежды на этого юного удальца, и он мог бы продержаться до самого конца, только вот Ацуши готов отдать себя полностью, лишь бы спасти всех остальных. Пожертвовать всем, но подарить шанс другим. Это он, впрочем, и сделал. В голове Осаму зеркалятся параллели с Чуей — о, эта верная собака поступает точно так же; и если бы не Дазай, он был бы сейчас мертв. Зато все остальные остались бы живы. Они и так выжили, и Дазай не отменяет его стараний и своего вклада и даже не считает его поступок глупым. Нет, это правда разумное решение — лучше погибнет один, чем десять, только смерти Чуи он вовсе не хотел. В глубине души Дазай матерился так, как свет не слышал; он был зол. Очень. В его мозгу пролетела сотня вариантов за одно лишь мгновение, когда он понял по дрожащим неосторожным — а после вполне намеренным — шагам, что произойдет. Он просчитал всё до секунды. Выждать нужный момент, рвануть камнем, выпутав давно свободные руки, и любимой отмычкой вскрыть замок железного обруча на шее. Дазай не думал, что бомба и правда взорвется, только она — ха, зря думал — взорвалась. Вся его выстроенная на неприкосновенности Чуи стратегия обвалилась карточным домиком. Уроборос действовал хаотично, как ураган, бушующий в открытом море, и если всего несколько игр назад он правда не причинял Чуе физического вреда, то сейчас, со вчерашней ночи, после лиловых синяков на шее и опоясывающей её взрывной железки — Дазай точно знал, что никакой неприкосновенности нет. Может, Уроборос лишь играл на его чувствах. Может, передумал — кто знает, что ещё взбредет в его придурошную патлатую голову? Его действия Дазай мог предугадать лишь в очень недалекой перспективе, и это удручало. Бесило, если быть совсем честным. Он весь — бесил и раздражал. Сделка? О, конечно нет. Слово этого человека — пустой звук. Не сказать, что сам Дазай не был лжецом. В этом никто, пожалуй, даже не сомневался, как и он не ожидал честного выполнения условий от эспера с безумным взглядом и комплексом Бога. Дазай мог уповать лишь на информацию извне — ту самую, которая может разрушить жизнь человека. Теоретически. Боялся ли Уроборос этого? Казалось, терять ему нечего. Однако так лишь казалось, было и у него слабое место, а Дазай только лишний раз в этом убедился. Теперь Уроборос прятал Королеву и не позволял ей даже показываться перед игроками. Была ли она тем самым сдерживающим фактором? Была ли она вовлечена в игру по своей воле? Дазая не интересует поднаготная; всё, чего он хочет — уничтожить и изнутри, и извне эту ловушку дьявола. И если для этого ему нужно забрать у «дьявола» его последнюю ниточку света, то он это сделает. Каким бы хорошим человеком он ни был — или пытался быть — сейчас, тьма мафии никогда не вымоется из его крови, из мрачной души, даже с испачканных рук. Та самая тьма, которую боялись, лишь услышав проклятое имя. — Легко отделался, скажу тебе так, — Йосано заматывает его руку обратно в бинты, натерев какой-то мазью и обработав ссадины. — Парочка растяжений, вывих здесь, но заживет быстро. Никаких больше прыжков с крыши, понял меня? И ты тоже, Чуя. Вывихнутые суставы она быстро вправляет им обоим, заматывая в эластичный бинт то, что не следует сильно напрягать и беспокоить, только едва ли это волнует и Дазая, и Чую. Каждый из них прекрасно понимает, что не время отлеживаться; в ситуации, когда первоочередной задачей является выжить, всякие растяжения и ушибы отходят на второй, третий, десятый план. Некогда. Чуя неразборчиво что-то бубнит и всё смотрит в стену, не отрывая взгляда. Невероятно интересно, наверное. Прекрасная стена. — Ничего не обещаю, Йосано-сенсей, — легко отвечает Дазай. Она понимает, что её нравоучения сейчас ничего не значат. Всё равно полезут на рожон, потому что иначе никак. Всё равно игра заставит биться не на жизнь, а на смерть. — Скажите спасибо, что живы остались, — фыркает Акико и, убрав весь свой медицинский набор обратно в шкаф со стеклянными дверцами, покидает лазарет. Тишина опускается на плечи двух замерших фигур. Дазай не позволяет себе расслабиться, но здесь, рядом с Чуей, чувствует себя на своём месте. Рядом с человеком, которому доверяет больше, чем остальным — гораздо, гораздо больше — и которого так трепетно пытается защитить. Он не спал уже… да Бог его знает, сколько он не спал. Давно. Прошлой ночью Дазай лишь наблюдал за тревожным сном Чуи, разглядывая его бледное лицо, покрытое пеленой усталости и напряжения, не уходящей даже во сне. Наблюдал за тем, как подрагивают его рыжие ресницы, как мерно вздымается грудь от дыхания, как иногда он дергает кончиками пальцев, а зрачки под веками бегают в диком танце. Сны ему не снились, никогда не снились, однако и без этого Чуя спал ужасно. Хорошо, что эти самые сны он не видит — иначе, думает Дазай, он не спал бы совсем. «Как я», — усмехается мысленно Осаму. Его не столько напрягали образы мертвых товарищей и реки крови на его собственных руках, столько лет уже не смываемые — он не мог спать по другой причине. Его мозг не прекращал думать, разжевывать по кусочкам планы и решения, ошибки и шаги. Надежда, которую возложили на него неосознанно детективы и мафиози, должна оправдаться, и Дазай — честно признавшись себе — устал до ужаса. Устал от осознания себя как функции для решения проблем. Люди всегда видели в нём лишь пугающую оболочку, пустую внутри. Он сам выбрал себе эту роль, лишь притворяясь человеком со странностями, машиной, суперкомпьютером без эмоций, но они — о, конечно — у него были. Сначала под маской жестокости и ледяной острой корочки, плотно окутавшей его тело с ног до головы, потом — взбушевавшись внутренним пламенем, что редко-редко, но вспыхивает, когда тягость жизни отбирает у него последние причины за эту самую жизнь цепляться, как утопающего за соломинку. Остается лишь смириться и тонуть, выдохнув весь кислород из легких. Так и сейчас, под другой уже маской — беззаботности и легкости глуповатого веселого человека с багажом шуток в запасе. Где-то там, в глубине, за всем этим маскарадом, прячется он — настоящий. Дазай не может забыть то, что видел в бесконечных коридорах без дверей, окон и выходов: пустое кукольное лицо, разбитое, хрустальное, несуществующее. Он сам — будто не существует даже. Он сам — то, что без красивого фасада уничтожит и напугает всех вокруг него, испепелит без остатка колючим холодом. Только не с ним. Только не сейчас, когда что-то в глубине его призрачной души, ещё дергающей своими лапками в предсмертной агонии, расцветает бутонами надежды. Он не может покинуть тех, кто важен для него, пока не убедится в их безопасности. Пока не убедится, что все они смогут справиться без него. Чуя… Он — та яркая спичка, что разжигает крохотную искру чувств в его полумертвой жизни. Потерять эту спичку для Дазая ознаменует конец. Он вглядывается в спутанные волосы Чуи, в разлет его ключиц под распахнутой рубашкой, в острую линию подбородка и сжатые крепко челюсти — желваки напрягаются, как напрягается от лавины размышлений его светлая голова. — Я слышу, как ты думаешь. Чуя едва заметно морщит нос и бросает острый взгляд на Дазая. Слышит он, как же. — Ничего не скажешь? Секунда молчания — как затишье перед бурей. Дазай ожидает этого. Мечтает. Его эмоции — всплеск стихии, пожар, от которого спасаться не хочется. Кислород, который подпитывает в самом Дазае жизнь. — Ничего не скажу? А что мне, блять, говорить?! — взрывается Чуя, подскакивая с места и начиная наматывать нервные круги по лазарету, подсвеченному ночниками и фонариками на батарейках. — То, что я проебался в который раз, и из-за меня погибла Гин? От моих, блять, рук! Об этом ты хочешь поговорить?! Он выглядит, как взбешенная фурия. Темные круги усталости под глазами, незажившие ещё царапины, блестящая от мази шея с гематомами — и даже привычного чокера на ней нет. Нервно трясущиеся руки, которые Чуя сжимает в кулаки, пытаясь успокоить самого себя — не получается. Да и к чертям это: какое, нахрен, спокойствие, когда погибают люди. — Сядь и объясни мне всё, что произошло. В деталях. Чуя его не слушает; Чуя погружен в эту боль и ярость, как в глубины топких болот. — Или, может, о том, как именно это случилось? Как будто ты не слышал, всевидящий ублюдок! Я заебался от этого. Крепкая рука в бинтах хватает его за запястье и резко разворачивает к себе — Дазай не сдерживается и шипит ему в лицо, сверкая темными глазами. В приглушенном свете они кажутся пугающе-чужими. — Я сказал, прекрати истерить и сядь. Ты расскажешь мне всё, с того момента, как ты ушел от костра и вплоть до падения с крыши. Иначе я не смогу ничем помочь. — Мне не нужна твоя жалость, ясно? Дазай устало вздыхает, не сводя с него взгляда. Не жалость. Помощь. Дазай не такой уж «всевидящий ублюдок», ведь здесь, не наблюдая ход игры с самого начала, он не мог знать всех деталей. Предполагал, опираясь на свои наблюдения, и был почти уверен, что Чуя ничего нового ему не расскажет — ничего, что Дазаю ещё не было известно — однако он и правда хотел выслушать. Чуя собирается с мыслями, набирая воздух в грудь. — Я собирался зайти обратно в офис, но увидел… Ширасе, — он кривит губы, наблюдая недоумение на лице Дазая. — Не настоящего Ширасе. Это был призрак, галлюцинация, называй, как хочешь. Я уже видел это раньше. Каждый чертов день. Голос Чуи становится тише с каждым словом. — А потом оказалось, что этим «призраком» была Гин. Я не знал. Всё, что я видел и слышал — его лицо, его ублюдские слова, чувствовал даже тепло его тела, сука, он казался живым. Я знал, что это не настощий Ширасе — откуда ему тут взяться, блять. — И поэтому атаковал его, зная, что это очередная галлюцинация. — Да, — кивает Чуя. Вот оно. То, о чём он не хотел говорить, всплывает так неожиданно, в самый критичный момент. Теперь Дазай понимает странную реакцию Чуи на его первое появление в мире способности. Не столько оно было связано с его аннулирующей способностью — хотя это было настолько же удивительно, как и видеть призраков людей, которых не было рядом и не могло быть, — сколько с пугающими фантомами. И видел их один лишь Чуя. Он продолжает свой рассказ, кратко обрисовывая все последующие события, свидетелем которых Дазай не стал, а потом надолго замолкает. — Кого ещё ты видел? — …Всех. За этим коротким словом скрывается боль, и Дазай её видит. — Сакуноске тоже, — добавляет Чуя. — Он был тогда в Люпине и дал подсказку в игре. Глаза Дазая затуманиваются похожей болью — болью воспоминаний, и на сетчатке отпечатывается та сцена из лабиринта, за которую он так и не попросил прощения. Когда поверил подобному фантому, потеряв голову под влиянием способности, и о чём очень сожалел. Чертовски ошибся. Больше такой ошибки он не допустит. Чуя, кажется, думает о том же, и только хмыкает горько, наконец падая на кровать. Руки цепляет перед собой, роняя на них голову. Он рассказывает о каждой встрече, опуская некоторые детали. Не хочет показаться слабаком, не способным не попасть под влияние какой-то галлюцинации, но ему не нужно даже признавать этого вслух или в глубине своей души — Дазай понимает без слов. Значит, вот так Уроборос держит своё влияние над Чуей. Ему даже не приходится стараться: воспоминания и глубоко скрытая боль делают всё за Чую. Он так предсказуем в своей необъятной тяге помочь всем, и когда это — простое, казалось, действие — у него не получалось, и он терял каждого, не в силах спасти, Чуя погружался в глубокую ненависть к себе. «Однажды это убьет тебя» — сказал когда-то давно Дазай, ничего ещё не понимая, упиваясь своим морозным безразличием и погибая сам в топкой тьме. «Однажды ты сгоришь в своем огне». — Есть ли какая-то закономерность в их появлении? — Не думаю. Они появляются случайно — перед игрой, во время игры, по ночам и днём. Скорее всего, сам Уроборос не контролирует эту часть своей способности. Дазай задумчиво постукивает кончиком пальца по подбородку. — Контролирует. Иначе каждый из нас уже хоть раз увидел бы фантома так же, как это происходило с тобой. — И что это должно значить? — хмурится Чуя. Они меняются местами — теперь Дазай ходит вокруг кровати, мельтеша и тревожа и без того больную голову. Акико уже вколола им обоим откуда-то добытое обезболивающее, но сильно легче не становилось. — Он играет с тобой. Помнишь, о чём мы говорили? Это игра внутри игры, и он проверяет твоё терпение — я бы даже сказал, что по поведению и появлению галлюцинаций он либо жалеет тебя, либо наказывает. И пока в этой игре ты не побеждаешь. Я думал, что ты — ключ, его второе слабое место, которое он не тронет, но сегодняшняя игра открыла новые детали. Он хочет уничтожить тебя, а не спасти. — И почему тогда я до сих пор жив? Дазай останавливается спиной к нему, не оборачиваясь. — Моя сделка с Уроборосом была фальшью. Каждый из нас выполнил лишь одну её часть — я получил имя Судзуки и добился твоего возвращения — и, как предполагалось, неприкосновенности. В обмен я должен был пожертвовать любым игроком, но мне даже не пришлось этого делать. — Ты… что?! — Я жив даже не потому, что обладаю информацией, а потому, что я живое воплощение их сыворотки. Они хотят использовать в своих целях не только твою способность, Чуя, но и мою. И уже сделали это. Чуя ошарашенно хлопает глазами, вглядываясь в его спину, будто та может дать ему ответы. Невысказанный вопрос повисает в воздухе, и Чуя молча ждет объяснения. — Это ещё одна игра внутри игры. Нет смысла договариваться о чём-то, находясь на территории врага, где царят его законы. Всё, что я могу здесь — сдерживать ваши жизни ценой своей и добиться выживания как можно большего количества человек. Нам и правда придется доиграть до самого конца, Чуя, — Дазай оборачивается. — Другого выхода нет. Выхода нет. Очень, блять, обнадеживающе. Чуя едва не взвывает, не в силах поверить, что даже Дазай, чертов гений Дазай, просто сдаётся. Не может такого быть, у него точно есть план, о котором он молчит. Неразыгранный туз в рукаве, козырная карта, намеренно спрятанная умелыми руками. Для него это всё — лишь игра в шахматы, всегда была и будет. — А Анго? Ваш этот директор? Мори, в конце концов? — Они далеко не на всё могут повлиять из реальности, не зная, что происходит здесь. Единственный вариант — поймать Уробороса и вколоть ему его же сыворотку, чтобы способность обнулилась и мы вернулись в реальность. Самое сложное в этом простом плане — заставить мышку попасться в мышеловку. С его способностью и хаотичными действиями это практически невозможно. Наблюдать за эмоциями на лице Чуи то ещё удовольствие, только Дазаю сейчас это претит. — Тогда какого хрена ты так спокоен?! Мы заперты здесь без возможности выбраться, и сейчас ты — спасибо за честность, конечно — обрушил последнюю надежду на спасение. Просто ахуенно. Мы всё равно все подохнем, если выбраться могут лишь двое. По твоей логике, этими двумя будем мы с тобой только из-за своих даров, но, блять, все остальные? Умрут? Сколько ещё смертей мы должны пережить, чтобы это закончилось? Я не хочу терять их всех одного за другим. Дазай молчит, только подходит ближе, мягко хватая его ладони в свои, пытаясь заземлить, успокоить; Чуя едва не вырывается, всё ещё злясь и горя факелом. — Мать твою, Дазай, придумай что-нибудь, не смей говорить, что иного выхода нет! Ты правда собираешься играть в их игру? Теплые пальцы касаются его щеки, осторожно проводя по ней, обнимают теплую кожу и некрасивую царапину на ней. Чуя сдаётся, обреченно выдыхая, и качает головой. Нельзя. Только не сейчас. На его глазах рассыпается в прах последний шанс выбраться живыми из игры, и Чуя понимает, что он сам ни за что себе не простит, если ценой жизней всех остальных останется в этом мире — дышать. Не сможет. Утонет в ненависти к себе и разорвется изнутри в агонии Порчи. Что-то глубоко в груди разбивается сотнями осколков, впиваясь больно в легкие и ребра, раня органы и окропляя алой густой кровью. — Доверься мне, Чуя, — шепчет Дазай. — Просто доверься, как делал всегда. Он бессильно вырывает руки из теплой хватки, в ту же секунду скучая по ним и желая прижаться и — глупо и по-детски зарыдать. — Как ты можешь быть таким беспечным?! Они все умрут. Из-за нас. Думал, что ему — Дазаю — наконец не всё равно на жизни людей, собравшихся теплым коконом вокруг и цепляющихся за жизнь, вгрызающихся зубами в неё и выкапывающих себе путь в светлый мир сломанными пальцами. Думал; но верить слепо в лучшее больше не может. Никакого плана нет, и если Дазай не может решить эту проблему, не хочет, бросает на полпути, сдается, что угодно — то Чуя разберется с ней сам. Может, то лишь очередной его план, только в эту самую секунду, в это тяжелое мгновение Чуя не может думать ни о чём больше; только ощущение предательства впивается остро и глубоко, ранит в самое сердце. Чуя не хочет в это верить. Дазай не может так поступить. Он ведь играет, да? Часто Дазай говорил так во время миссий — «Давай сдадимся и умрём!» — но за этими словами скрывался план, пусть даже самый грязный и ублюдский. И все его планы срабатывали безотказно. И если у Дазая есть этот самый план, а он просто сказал Чуе бросить надежду и плыть по течению, продолжать играть по правилам врагов, а потом как-нибудь доползти до финала, растеряв по пути абсолютно всех — и даже себя — значит сам не доверяет Чуе. Не доверяет, прося в ответ безукоризненное согласие. Не доверяет, даже после того, как мягко обнимал, держа в руках, словно драгоценность. После того, как подарил сладкие и жаркие поцелуи. После того, как спас ему жизнь дважды в этих ублюдских играх. — Чуя… — зовет почти отчаянно Дазай, когда он подбирает с кровати свой нож и прячет за поясом. Когда застегивает на ходу рубашку и, не оборачиваясь, идет к двери. Когда в шагах этих, кажется, звучит конец. — Чуя. Я использую своё желание. Он замирает, крепче сжимая ручку. — Помнишь, когда мы играли в карты? Ты должен мне желание, и я хочу, чтобы ты исполнил его сейчас. Просто доверься мне. Один раз. Чуя тускнеет, и мир вокруг, кажется, тускнеет вместе с ним. За окном мерцает вспышка молнии, ненадолго освещая полумрак лазарета, а за ней, секунды спустя, раскатывается гром. Пошёл дождь. Впервые в мире способности, в этой игрушечной копии Йокогамы, вместо глухого чистого неба и солнца больного пустынного цвета — пошёл дождь, шумно стуча каплями по асфальту. Чуя горько усмехается. — Я ничего тебе не должен, Дазай Осаму. И доверять тебе я тоже не должен. Давай, назови мне хоть одну причину поверить тебе, — он оборачивается. — Говори. И не смей больше врать мне. Вспышка молнии за окном освещает лицо Чуи на мгновение — и Дазай медленно выдыхает. Знамение, последний шанс, что угодно — в этот момент он ощущает себя чертовски везучим человеком. О, он расскажет. Расскажет, и не посмеет потерять алую нить доверия, что связывает их на протяжении долгих лет.

***

Утро в Детективном агентстве начинается тяжело и мутно — детективы и мафиози интуитивно делятся на группы по организациям, и офис пропитывает недоверие. Больше всего каждый из них не доверяет Чуе: он замечает это в их взглядах, когда заходит сделать себе кофе, притащив с собой бензин для электрогенератора. На офис опускается подозрительная тишина, как только порог переступает его фигура — все разговоры затихают, оставляя после себя лишь глухое молчание. Этого следовало ожидать. Так же молча Чуя заправляет их запас электричества на ближайшие несколько дней, заваривает кофе, хватает кружку и сигареты и покидает офис — занимает не больше десяти минут, но провести их все в гробовом молчании определенно навевает на не самые радужные мысли. Коё заходит в общую комнату ровно в тот момент, когда Чуя пытается убежать на крышу. — Стоять, — едва не гаркает она, и властный голос Ане-сан Чуя не в силах ослушаться. Только разговаривать с ней совсем не хочется. Не когда он чувствует себя белой вороной — вновь — и мучается от острой ненависти. Она подплывает к нему в два шага, опуская узкую ладонь на плечо. Чуя напрягается, сам не осознавая, почему. Боится посмотреть ей в глаза и увидеть в них то же, что видел в глазах детективов. Страх. Опасение. Недоверие. Нотку вины и неприязни. — Что происходит, Чуя? Поговори со мной. Он не знает, что ей сказать. Правда. Пачка сигарет мнется в руке — так крепко он их сжимает. — Всё в порядке, Ане-сан. — Посмотри мне в глаза и повтори то же самое. «Ты врешь» — сквозит между строк. Да. Врет и не может подобрать слов. Сам несколькими часами ранее требовал честности от близкого человека, а теперь лишает этого доверия свою наставницу — о, теперь он может понять, что чувствовал Дазай. Это выбор без выбора. Доверие покоится на тонкой грани между поддержкой и концом. Дверь лазарета распахивается, и из комнаты выходят Дазай и Йосано, о чём-то негромко разговаривая. Взгляд Дазая сталкивается с потускневшими глазами Чуи, и он едва не запинается на полпути, на секунду меняясь в лице — в отблеске его карих глаз читается сотня неразобранных чувств. Собирается быстро, проходит мимо, кивнув Коё в знак приветствия, и ничего не говорит. Она замечает эту заминку, как замечает и острую нервозность в теле Чуи. Это кажется ей ещё более подозрительным. — Идём, — она хватает его за запястье и ведёт на крышу. — Куда? — Ты хотел покурить? Отлично — расскажешь мне всё, что тебя гложет. Учти, я прекрасно знаю, когда ты врешь. Чуя обреченно вздыхает. Черт возьми. Что ж, долго прятаться от Коё он не смог бы, как бы ни старался. Летний воздух душит; кажется, что кислорода совсем мало, а Чуя травит свою тревожную одышку сигаретным дымом. Коё выжидающе молчит, смотрит на него, стоит рядом, пока он с третьей только попытки зажигает злополучную сигарету и вдыхает табак полной грудью. Ему нужна пауза. Нужно совсем немного времени, чтобы остановиться, взвесить всё и принять решение — только этого времени у него совсем нет. Решение уже принято, пусть и ощущается оно тяжелым камнем на сердце, тем самым удушающим комом, не позволяющим вдохнуть нормально, а не задыхаясь от каждой тревожной мысли. Сигареты не помогают. Коё подмечает каждую мелочь в его состоянии. — Что ты хочешь знать? — Всё, Чуя. Всё, что тревожит тебя сейчас. Он сдаётся. Раздражается, и никотиновая палочка ломается между пальцев — Чуя бросает непригодную сигарету под ноги, качая головой. Ему не нравится ощущать себя слабым. Не нравится, что от него — в том числе, а может, и в существенной мере — зависит, выживут ли остальные игроки сегодня. Он нестабилен. Он всё ещё видит галлюцинации, и они мешают, путают сознание, вредят — и самому Чуе, и всем остальным. — Ты прекрасно знаешь, что произошло вчера, — бормочет Чуя. — Я не могу подвергать всех остальных опасности из-за… своего состояния. Я не хочу навредить тебе. Взгляд Коё смягчается, а губы растягиваются в грустной улыбке. — Я уже здесь, и я буду бороться до последнего. Как и все остальные. — Они боятся меня, разве ты не видишь, Ане-сан? — качает головой Чуя. Это чистая правда — тревогой сквозит весь офис. Косые взгляды, совсем как в первые дни, когда детективы страшились доверять единственному мафиози среди них. Совсем как те осуждающие фразы, когда погиб Танизаки — и пусть Наоми, невероятно добрая и сильная девчонка, смогла простить его, сам Чуя себя не простил. — Они боятся не тебя, Чуя, а боятся за жизни друг друга. Боятся игр и создателей. Не вздумай делать глупости. Чем больше людей выживет, тем быстрее мы сможем победить и выбраться. Победить. Выбраться. Чуя знает, что у них не получится. Расстраивать Коё не хочется, но она, кажется, уже догадалась об этом факте и не желает принимать реальность — как бы иронично это ни звучало. Все слышали слова Дазая. Ещё бы сам Дазай знал, что делать. Если даже он не может ничем помочь и предлагает пустить всё на самотек — значит, всё совсем плохо. Чуя не желает сдаваться, но… Он вглядывается в туманные небоскребы Портовой мафии вдалеке. Солнце отражается от черных монолитных панелей, сверкая среди невысоких по сравнению с мафиозными офисами зданий. Чуя скучает: по задорным походам в магазины одежды с Элис, по вечерним посиделкам в баре с Хироцу и Каджи — где-то под ребрами колет, напоминая о его судьбе. Скучает даже по нудному заполнению отчетов после миссий. Как тогда пил с Ане-сан нежный зеленый чай и тихо смеялся, как ел вместе с Элис клубничный торт, не имея к сладкому особой любви, как начищал свои ножи и обучал новичков в отряде. — Я просто буду на расстоянии, Коё, — он выжимает улыбку, поджигая новую сигарету. — Не волнуйся. «Я просто не хочу причинять боль никому». Озаки понимает. Она заботливо опускает ладонь на плечо Чуи, слегка сжимая. — Если я узнаю, что ты задумал что-то идиотское и самоубийственное — я найду тебя и прибью сама. Она слышит его тихую усмешку и покидает крышу, оставляя Чую в одиночестве. В офис он спускается через час — по ощущениям, проходит то ли целая вечность, то ли жалкие пять минут. Мозги плавятся от мыслей, и Чуя мечтает просто сесть и выдохнуть. Нельзя. Он берет фонарик, пару запасных батареек, вооружается пистолетом, помимо любимого клинка, и бредет к лестнице. Насчет еды не беспокоится — зайдет по пути в тот самый комбини, в котором уже терпко занимался самобичеванием прошлым вечером. Есть, правда, совсем не хочется, но и падать от бессилия во время игры плохая идея. Чуя натренирован — мафия научила его многому, а детство в лаборатории, как бы ужасно это ни звучало, позволило повысить стойкость и границы возможностей тела. Спуститься по лестнице не успевает — проход ему преграждает Дазай. — Далеко собрался? Чуя вздыхает — о, помилуйте, Боги. — Ты прекрасно знаешь, зачем я ухожу. Говори, что хотел. Я вернусь, когда начнется игра. — О, раз Чиби так уверен… Сможет ли он подарить мне поцелуй на прощание? Всего один. Чуя закатывает глаза. Придурок Дазай. Он оглядывает его, подмечая покрасневшие белки глаз и темные синяки под ними. Всё его лицо кажется посеревшим, и как бы Дазай ни улыбался и ни притворялся беззаботным — его усталость была видна. Чуе — особенно. Все устали, все держались на силе воли и стремлении к победе; как и в любых других тяжелых ситуациях, которые требовали активного вмешательства эсперов — и не только их. Дазай, однако, с момента его появления в мире Уробороса, всегда был той самой надеждой, ради которой держались все остальные. Первой и последней надеждой. Мозгом команды. Чуя внезапно понимает всё, и это осознание обухом бьёт его по голове. — Когда ты вообще спал в последний раз? — он шагает ближе, усмиряя свою тягу сбежать в сию же секунду. — Что? Дазай вскидывает брови, не совсем улавливая такую резкую смену настроения. Да, привычно; и всё же — чтобы Чуя в такой напряженной обстановке интересовался его сном? Пальцы, не скрытые перчатками, мягко касаются его синяков под глазами. Стекают по щеке, заправляют прядь волос за ухо, открывая ссадину на виске — ударился вчера, когда падал. Дазай тает под его прикосновениями, и чувствует, что стоит только на минуту прикрыть глаза, и он уснет прямо здесь. — Вот оно что, — тихо усмехается Чуя. — Я понял. — Что ты там понял? — бурчит недовольно Дазай, но от теплой барской руки не уворачивается. Гладят, а не бьют, спасибо и на этом. — Ты слишком много взял на себя. Все они надеются на одного лишь тебя, Дазай, и ты не можешь не справиться. В его голове обрывки соединяются в целостную картину, и Чуя сам себя корит за прежние мысли. Не верил, правда не верил, что Дазай способен переживать за детективов, за своих новых коллег — и не только за них. Однако он делает именно это. Всё ещё ищет способ помочь и переиграть партию. Ищет способ нанести врагу апперкот, выйдя сухим из воды. — Только ты не учитываешь самого главного, — продолжает Чуя, зарываясь пальцами в его волосы на затылке. Подступается ближе, и Дазай даже наклоняет голову, ожидая, наконец, своего желанного поцелуя, но внимательно слушает. — Если ты хочешь помочь, ты должен быть в строю, а не таскаться, как вяленая рыба. Нам всем нужны твои мозги, работающие не из последних сил, а в полную меру, слышишь? Тебе тоже нужно отдыхать, идиот. Сейчас ты похож больше на призрака, чем на себя в лучшие годы. — Что за «лучшие годы»? У меня всегда лучшие годы, — фыркает Дазай, перебивая. Чуя качает головой. — Я прекрасно знаю, что ты способен устроить конец света и переиграть самых гениальных гениев даже будучи при смерти, но если ты свалишься в обморок от недосыпа на игре, где придется убегать, к примеру, я тебя на себе тащить не буду, понял? Он лукавит: конечно, будет, что бы ни случилось, Чуя его не оставит, но в эту секунду он пытается донести до этих гениальных мозгов совсем другую мысль. Дазай по-совиному моргает, вовсе не ожидая нравоучений; он всего-то хотел чувственного поцелуя, а потом, может, утащить Чую в лазарет и запереть дверь, а после — никуда не пускать, убедить остаться… Чуя мягко касается его губ своими, быстро отстраняясь — не столько не желая его целовать, вовсе нет. Не желая соблазняться этим уютным теплом. Ему очень хочется вернуться, завалиться на постель и уснуть на пару часов, обнимая это забинтованное чудище, но он не может себе этого позволить. Что, если они оба умрут в игре сегодня? Он не хочет об этом думать. Нет. — Иди спать. — Чуя злой, — тянет Дазай, поворачиваясь в шаг с ним, когда тот с хитрой улыбкой огибает детектива и спускается по лестнице. Ответом ему служит тихий смех, растворяющийся среди ступеней, и окутывающий забытым теплом. А может — никогда прежде не ощущаемым.

***

Куникида вздрагивает, когда ноутбук на столе вспыхивает яркой неоновой картинкой с текстом. Он в мгновение собирается, поправляет очки и вглядывается в надпись. — Что там? — напрягается Йосано, отставляя недопитую кружку кофе. — «Мемориальный зал открытия порта». Башня Джек. Он обводит взглядом офис. Рядом с ним кучкуется немногочисленный состав детективов: Акико поднимается с места, а за ней бодро вскакивают Кенджи и Кека — последняя опускает ладонь на клинок, готовая к битве. Поодаль на диване для посетителей сидят Коё и Хигучи, негромко разговаривая. Слов не разобрать. Впрочем, они замолкают, как только замечают всполошившихся детективов. Дазай, словно связующая нить между двумя полярностями, спит на другом диване — и не рядом с мафиози, и не близко к детективам. — Нам пора на игру, — объявляет Куникида, достаточно громко, чтобы его услышали все присутствующие. — Дазай! Поднимай свою ленивую задницу! Он не спал, просто лежал с закрытыми глазами, принимая вид спокойно дремлющего человека. Стоит отдать должное, уснуть на пару часов ему всё же удалось — Чуя должен гордиться им. Йосано тоже подметила его не самое лучшее состояние, но как только увидела завалившегося на диван Дазая — замолчала. Он всё ещё был ранен, и ему нужен покой; пусть ненадолго, но всё лучше, чем стоять на ногах, когда это не требуется. В мыслях — дикая мешанина из попыток сложить все факторы так, как угодно ему и его плану, злости на способность Уробороса и невозможность использовать свою, и размышления о Чуе. Они, стоит сказать, занимали даже больше его времени, чем всё остальное; Дазай не мог перестать думать о нём. Насколько сильным человеком был Чуя, если смог довериться Дазаю даже спустя столько нанесенных ему ментальных ножевых — Дазай сходил с ума от восхищения — так, оно, наверное, называется? Он не знал, как описать то чувство, что владело им. Он был слеп столько лет, оправдывая себя всевозможными способами, закрывая глаза на то, что нормальные люди осознают довольно быстро. Попросту не умел. Дазай назвал Чую не человеком, после того как доказывал всем вокруг и ему самому, что он самый человечный человек в этом мире. Поздравляю, Дазай Осаму, ты придурок. Он пытался подумать о чём-то другом, но мысли-предатели вновь и вновь возвращали Дазая к его же ошибкам. Показывали сладкие картинки их поцелуев и такой хрупкой нежности, которую он посмел разбить вдребезги и даже не моргнул глазом; а потом — разочарование и усталость на лице Чуи. Что, если он сделал одолжение? Может, всё лишь игра, такая же, как та, на которую игроки всем составом собираются пойти прямо сейчас. Может, Чуя научился притворяться так хорошо, что Осаму не заметил этого. Бред — он мысленно отвешивает себе пощечину. Стоило разлучиться на пару часов, как голову заполонили тоскливые глупые мысли. Дазай никогда не задумывался, что может вообще переживать об этом. Он не заслуживает Чую; разве он даже на секунду способен поверить в то, что может получить в дар этот луч солнца? Всё, чего Осаму хотел на протяжении этих лет — защитить его. И сейчас, пусть больно, пусть тянет и ревет внутри мифическим зверем, но Дазай этой защиты добьется. Что, если он сейчас с Уроборосом? Мозги, его упрямые умные мозги предают его и вытаскивают наружу самые бредовые идеи. Чуя, этот глупый гном, вполне способен пойти к главному врагу сия цирка и заключить с ним собственную сделку. Вполне способен даже сквозь отвращение и свои принципы пойти на любые действия, лишь бы защитить всех остальных; такой он человек. Отдастся без остатка, но вытащит всех из глубокой задницы. «И поэтому он идиот» — думает Дазай. Идиот и сам Дазай тоже, потому что сейчас Чуя не рядом с ним, не целует его, не говорит всякие глупости и не ворчит и не огрызается на шуточные комментарии Дазая. Он может целоваться с Уроборосом, отдаваясь, чтобы никого не терять в этой игре. Дазай кривится в отвращении, с нервным ужасом пытаясь согнать картинку-воспоминание с обратной стороны век. Разлепляет глаза, щурясь и часто моргая. Ну точно бред. Быть такого не может. Чуя обещал вернуться. Чуя ушел, чтобы не причинять никому вреда под влиянием галлюцинаций. Помогло ли это? Все игроки живы и целы, пока игра не началась. Поможет ли это во время игры? Вопрос открытый. Он слышит ворчание Куникиды и натягивает маску беззаботности — садится, как влитая, и ни один человек в этой комнате даже не замечает крошечного перевоплощения. Никогда не замечали. Дазай наигранно зевает и тянется, притворяясь, что правда спал — и на этой лжи его никто не поймает, что ж. Срабатывало безотказно сотню раз. — Куники-ида-кун, чего ты так кричишь! — Поднимайся, мы едем на игру, — недовольно бурчит Куникида, проходя мимо его диванчика. Хигучи перепроверяет магазин пистолета, хмурясь. — А Чуя? — спрашивает она. — Дойдет до места сам, куда денется, не маленький, — жмет плечами Дазай, зевая. — Ах да, точно… Она грустно вздыхает, переглядываясь с Коё. Ей это тоже не нравится, но кто они против упрямого слова Чуи? Куникида заводит фургон, чертыхаясь низкому количеству бензина в баке. Хватит, чтобы доехать до башни — после игры придется идти пешком. Если они выживут, конечно. Дазай садится на пассажирское, рядом с Куникидой, а остальные размещаются сзади, и каждый поголовно вооружается чуть ли не до зубов. Он знает, что это почти бесполезно. Чувствует, что в игре даже не придется использовать оружие. Однако никого не останавливает и даже не комментирует; если игроки желают думать, что оружие поможет им спастись, то предотвращать их нервную подготовку он не собирается. Может, каждому из детективов и мафиози так спокойнее. У Дазая нет при себе даже ножа. — Есть идеи? — спрашивает Куникида, вглядываясь по привычке в пустую, слабоосвещенную фарами улицу. Снова закат. Снова игра в сумерках наступающей ночи. — О чём ты? — Об игре, конечно. Дазай усмехается; ничего смешного в этой ситуации, естественно, нет. С одной стороны он понимает такой переполох среди своих коллег, а с другой — ему смеяться в голос хочется от того, как каждый из них сидит, словно на иголках, и пытается предугадать исход событий. — Понятия не имею, Куникида, я же не экстрасенс, — он легкомысленно жмет плечами. — В чём я точно уверен — оружие нам не понадобится. — И почему ты так уверен? — скептично сверкает очками Куникида, ловя последний отблеск заходящего солнца. — Просто знаю. Этот ответ не устраивает Куникиду, но он молча проглатывает свой скептицизм. Оружие никто не убирает. — Там человек! — вскрикивает Хигучи, высовываясь вперед между Дазаем и Куникидой — последний вздрагивает, и машину от легкого покачивания руля слегка заносит. — Какого хрена?! — орет Куникида, явно раздраженный от такой внезапности. — Это не Чуя. Машина останавливается в нескольких метрах перед Мемориальным залом, грустно пища о голоде — кончился бензин. Куникида глубоко вздыхает, щурясь — с его очками это выглядит забавно. Фигура мужчины стоит прямо перед ними, освещаемая фарами и яркой неоновый вывеской рядом. Они все узнают этого человека. Хигучи выбегает из фургона первая, пока Куникида глушит мотор и отстегивает ремень безопасности — даже в мире, где нет ни одного человека, нет органов правопорядка, нет правил и границ — он всё равно пристегивается. Правильный до мозга костей. Дазая смешит этот факт. — Хироцу-сан, — Хигучи кланяется, получая кивок в ответ. — И вы здесь… — Увы, — просто отвечает он. Фары гаснут, оставляя детективов и мафиози в сумерках — и лишь яркий неон позволяет хорошо видеть друг друга. Чуя не заставляет себя долго ждать; он приезжает на мотоцикле, том самом, ярко-красном — вернее, на таком же, как в реальности — который оставил ему Альбатрос, словно прощальный подарок. Их не встречает Уроборос, не встречает никто из создателей; только одинокая табличка с жалкими короткими строками мерцает путеводной нитью. Отправной точкой с подсказкой, куда идти дальше. — Как обстановка? — спрашивает Чуя, обращаясь скорее к Дазаю, потому что остальные детективы всё ещё косят взгляды и ненарочно как будто сторонятся его. Мафиози настроены не так категорично: Коё верила ему с самого начала, Хигучи успокоилась после разговора с исполнительницей, а Хироцу… — Черт, Хироцу-сан. А вы как сюда попали? — Полагаю, мы сможем обсудить это позже, — отмахивается он, намекая на увлекательную историю не первой важности. — Что от нас требуется? Профессионал, как и всегда. Даже в жестоких играх на выживание. Дазай одобрительно хмыкает. — «Богиня Аматэрасу, дитя Идзанами и Идзанаги, одарила Бога Цукиёми властью ночи, предав бразды правления ему, и во тьме его владений проснулись те, чей гнев безжалостен и страшен, — Хигучи громко читает надпись на табличке. — Способны ли вы противостоять силам Богов? Ваша первая подсказка заключается в том, кто теряет человечность, не имея этой силы». Тишина оглушает. Дазай ловит настороженный взгляд Чуи: он едва ли не бежать готов сейчас, прекрасно понимая намек, скрытый в тексте. — Так, и… Что это значит? — Йосано складывает руки на груди. Ничего не происходит, поэтому она оглядывает каждого присутствующего игрока, пытаясь выцепить намек на понимание. — Дазай? Боги… Это что-то новое, он правда восхищен. Чуя его восторга не разделяет. — Это синтоистские боги, — поясняет Коё, аккуратно наблюдая за Чуей. Куникида всплескивает руками: — И что? Нам придется сражаться с самими богами? — Да, — просто отвечает Дазай. — Тут же прямым текстом написано, глупый Куникида-кун: подсказка в Чуе. Значит… — Что это значит, Дазай? — перебивает Чуя, шагая назад. На него теперь направлено восемь пар глаз, и он чертовски сильно хочет кому-нибудь врезать. Куникида опускает ладонь на пистолет, и это едва не спускает последнюю каплю его терпения. С ума сойти. Его боятся. Его, не имеющего в мире способности никакой власти, не имеющего дара, не то что Порчи и силы Арахабаки. — Я не понял, почему Чуя-сан? Что с ним не так? — спрашивает Кенджи, пытаясь разобраться и разрядить обстановку. В воздухе витает такое сильное напряжение, что его можно резать ножом и складировать в вакуумные пакеты. — Его способность, Порча — сила бога Арахабаки, который заключен в нём, — объясняет Хигучи. — Но здесь ни у кого нет способностей… — Вот именно, малец, — кивает Чуя. — Какого хрена вы от меня хотите? Даже при большом желании я не смогу его вызвать. — Но подсказка указывает на тебя — вполне возможно, что опасность представляешь именно ты, — настороженно вскидывает бровь Куникида. Дазай громко и устало вздыхает. Господи, какие идиоты его окружают. — Никто не будет трогать Чую. Эта подсказка значит, что мы должны победить Арахабаки. Не настоящего, конечно — настоящего вызвать из спячки, как вы заметили, немного невозможно. Победить Арахабаки без даров — звучит как нечто непосильное. Детективы смотрят на Дазая, словно он внезапно вновь обрел способность обнулять всяких бесов: с надеждой и сотней новых вопросов. Взрыв за их спинами прерывает поток бессмысленных споров, и игроки резко оборачиваются, вскидывая оружие. Хигучи вскрикивает от неожиданности, а Куникида вновь смотрит на Чую. — Что это было? — Это не я, блять, вы совсем ебанутые?! Новый взрыв раздается почти сразу после первого — гораздо ближе. Асфальт взлетает в воздух обломками бетона, падают комья земли, а башня Джек кренится от разрушений, покрываясь трещинами. — Бежим! — орет Дазай. — Куда?! — Да плевать, просто беги! — Чуя бросается за Дазаем, прикрывая голову ладонями. Если эти разрушения — воплощение Арахабаки внутри способности, то победить его нет никакого способа. Сейчас они могут только бежать в надежде не рухнуть под землю и не быть заваленными обломками асфальта и домов. — У нас даже нет обнуляющей способности, как победить гребаное стихийное бедствие?! — кричит вникуда Куникида. — Как ты останавливаешь этого своего бога, Чуя? — Я не могу его остановить, идиот, это делает способность Дазая! — Прекрасно, мы все умрем, провалившись под землю! Они бегут вперед за Дазаем, не зная пути, слепо убегая от мощных взрывов и потока разрушения, который догоняет их, подбирается всё ближе, играясь будто и почти не задевая. Способны ли вы противостоять силам Богов? Дазай думает. Без даров они не могут ничего сделать. Ублюдок Уроборос — наверняка ему очень смешно наблюдать за жалкими попытками игроков убежать от страшной участи. Ваша первая подсказка заключается в том, кто теряет человечность, не имея этой силы. Арахабаки, значит, да? Как иронично. Атаковать тем, что так хотелось заполучить в свои руки. Уроборос даже представить себе не может, что это такое. Способ противостоять силам Богов… Подсказка заключается не в самом Чуе — потому что он не имеет власти остановить Порчу, ведь сделать это может только Дазай. Только его способность отменять действие других способностей. Этот вариант им недоступен, да и обнулять здесь некого — есть лишь проявление силы, но не сам бог в его физическом воплощении. Ну конечно. Первая подсказка. Это не единственная точка в игре. Не конечный результат, которого нужно добиться. — Дазай, блять! — рычит Чуя, отскакивая влево, когда между ними падает обломок бетона. — Мы не сможем его остановить! — Нам и не надо, — тяжело дышит он. — Надо добраться до следующего чекпоинта, точки сохранения, называй как хочешь, а пока, — он прикрывает голову рукой, ощущая, как его больно царапает кусок ржавой арматуры, — постарайтесь выжить и добежать до Китайского квартала. — Почему туда? — Указатель направлял в ту сторону — единственное значимое и ближайшее к нам сооружение в том районе — Чайнатаун. — Понял. Чуе дважды повторять не надо: он отстает на несколько метров назад, уверенный в том, что длинные ноги этой шпалы помогут ему добежать до места без особых увечий. Сам он бросается помогать отстающим и во весь голос орет приказ Дазая бежать за ним в указанное место, сохраняя себе жизнь изо всех сил. И Чую слушают. Куникида уверенно кивает ему, хватая за руку Кенджи, который без своего дара не может больше беспечно отмахиваться от тяжеленных обломков. Куникида верит ему, человеку, который знает своё проклятье Арахабаки почти всю жизнь, верит — в большей степени — и Дазаю, который этого самого Арахабаки останавливал своими бледными худыми руками. И пусть он не знает подробностей, но масштаб катастрофы вполне способен представить. И вот от таких разрушений Дазай всегда сдерживал Чую? С ума сойти — он обязан хоть раз в жизни сказать ему спасибо, хотя бы за то, что тот Чую никогда не оставлял до стадии уничтожения всего города. Коё прикрывает малышку Кёку, разрубает клинком падающие тяжелые ветви деревьев и комья земли — ей не нужна способность, чтобы отлично владеть оружием, и её сила поистине восхищает. Чуя уверен в том, что она справится. Хигучи держится близко к Хироцу — оба прыткие, умелые, и в способностях Черных Ящеров вылезать из нештатных ситуаций им нет равных. Чуя сильно не переживает даже за старика — в его годы, пожалуй, никто настолько умело не уворачивается, однако он всё равно помогает этим двоим, оставаясь неподалеку. Он даже жалеет, что ему не удалось сразиться с собственной способностью во время тумана Шибусавы; опыт бы не помешал. Все остальные, впрочем, этим опытом обладали, но против совершенно нового — божественного — дара они едва ли не бессильны. И всё же. Их храбрость, смелость, рвение к победе и свободе — вот то, что восхищает. То, что придает сил. Бежать тяжело. Бежать далеко. Куникида в очередной раз корит себя за то, что не успел заранее заправить бензобак фургона — никогда такого не случалось, но стоило отвлечься на Дазая, игры, выживание, свои тяжелые мысли и вину, смерти коллег — как простой бензобак легко отошел на самое последнее место среди списка «о чём подумать». Такая незначительная и неважная вещь. На машине добраться до пункта назначения было бы гораздо проще. Сейчас такой возможности нет; и даже если им удастся найти брошеный автомобиль по дороге, придется потратить время на то, чтобы собрать всех, завести машину и вжать на педаль газа — а это очень опасно. Они могут попросту не успеть и оказаться придавленными куском обломанного дома. Иного варианта, кроме как передвигаться на своих двоих, попросту не было. Йосано бежит чуть поодаль, следя одновременно и за Кёкой, и за Кенджи, и за Куникидой, бросая взгляды на бегущего впереди всех Дазая. Землетрясение не позволяет бежать быстрее, взрывы касаются пят, дышат в спину, а темнеющая Йокогама рушится, стоит только обернуться назад. Словно бог Арахабаки гневается на упоминание всуе его имени, разъедая силой сам Золотой храм изнутри. Так оно на самом деле не было, лишь казалось. Уроборос играет на возможностях своей способности, хороня собственный искусственный город. Близится Китайский квартал: Чуя почти облегченно вздыхает, храня в сердце надежду, что там, стоит переступить порог алых ворот, ещё не испорченных грубой стихией, им удастся немного перевести дух. Уроборос воплощением Арахабаки беснуется с новой силой, и под ногами у игроков расходится огромными трещинами земля, едва не поглощая их. — Быстрее! — зовет Дазай, ненадолго оборачиваясь. Бегло оглядывает всех, пересчитывает, как цыплят, и едва не падает в бездонную глотку земли сам. — Под ноги смотри, придурок, — шипит Чуя, в последний момент хватая его за локоть и уводя в сторону. С неба на них летит осколок алой тории, и они бросаются в разные стороны. Как только последние двое добираются до ярко-расписанных в китайском стиле ворот, вокруг игроков зажигаются огни. Весь Чайнатаун освещается традиционными китайскими фонариками, развешанными на крышах домов и на воротах вдоль улицы, и дорожка огоньков тянется далеко вглубь — так, что не видно, где этот яркий свет заканчивается. Впервые, наверное, игроки наблюдают во тьме ночи столько света. На мгновение, тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание, они замирают, разглядывая поистине волшебную красоту. На мгновение кажется, что они оказались в реальности. Разрушения прекращаются, и в мире способности вновь становится до жути тихо; лишь частая одышка нарушает покой улиц. — Не могу больше… бежать… — хрипит Дазай, и ему вторят кивки и поддакивания. — У кого-нибудь есть вода? Чуя вытаскивает из-за пояса бутылку воды — единственную на девять человек — и её стараются бережно поделить на всех. Дазай хмыкает, и зачем-то жмурится: со стороны выглядит странно. Спустя несколько секунд в обеих его руках из ниоткуда появляются точно такие же бутылки — и это ошарашивает. — Как ты это сделал? — выдыхает Куникида. Дазай протягивает одну бутыль ему, а из второй отпивает несколько глотков и делится с Чуей. — Магия, Куникида-кун. Фокусники не раскрывают своих секретов! — Ты, ублюдок, если это могло помочь нам выбраться из игры — я сверну тебе шею! Йосано опускает ладонь ему на плечо: — Сейчас это неважно. Отдохнем немного и двинемся дальше. Дазай осматривает детективов и мафиози — живы, целы, готовы бороться до конца. Бежали они едва ли километр, но с препятствиями в виде обломков с неба и разверзнутой под ногами земли путь затянулся; словно рвались они к свету сквозь густой, тягучий туман. Против ветра. Против течения. Стоит отдать должное и Чуе: он собирается, и теперь больше напоминает того себя из их совместных миссий уже после ухода Дазая из Порта. Он всегда был сильным — в ином случае не получил бы такой высокий пост; в ином случае Мори никогда бы не признал его силы. Чуя обретает вновь свою уверенность, походя на того упрямого, смышленного человека, который всегда втайне восхищал его, Дазая. Это восхищение он обнаружил в себе совсем недавно — вернее, признал, наконец, дал название жгучему трепету под ребрами. Глаза Чуи горят ярче китайских фонариков за его спиной, а крепкие руки готовы рвать на куски любые помехи на пути к выживанию. Его способность выражать эмоции так ярко — и так же умело, почти как мог сам Дазай, их же скрывать — поражала воображение. Никакое существо из пары тысяч строк не могло быть создано настолько идеальным и одновременно с тем угловато-простым и сложным, со своими тяготами и невзгодами, ошибками, рвением покорять вершины. Настолько прекрасным, чтобы вызывать в бездушном, как он нарекал себя, — и абсолютно в этом был уверен, между прочим, — такие яркие чувства. Восторг, ненависть, тепло, ярость, страх и волнение. Что-то ещё, наверное, чему названия Дазай не дал. Он моргает, ощущая, как сохнут глаза от недосыпа. Уроборос не желает давать игрокам передышку: яркая табличка у ворот моргает, привлекает к себе внимание, совсем ненарочно, будто проблема только в нестабильном электричестве и поломанной проводке. Чуя зачесывает спутанные волосы назад, и читает вслух. — «Сотворив его, Богиня Смерти была опалена и убита. Мир закончил своё создание, и наступила эпоха смерти всего живого. Ваша вторая подсказка — в силе творения. В силе тех, кто разделит жестокость на части». — Он что, за ночь прочитал Кодзики? Как скучно. — То есть название способности «Золотой храм» тебя вообще не смущает? — Чуя вскидывает бровь, складывая руки на груди. — Это огонь, очевидно. Бог Кагуцути. — Похвальная наблюдательность! Куникида хмурится, пропуская мимо ушей ставшие привычными перебранки Двойного Черного: — Мы и правда сражаемся с силами богов. — Дазай-сан, вы сможете… наколдовать ещё воды, чтобы потушить огонь? — невинно спрашивает Кенджи. В ответ он смеется. — Ах, нежная душа… Нет, Кенджи, мы пройдем сквозь огонь по-другому. Придется разделиться. В свои юные годы Дазай бессовестно пропускал лекции Коё, когда та учила Чую всему, что знала — во всех сферах жизни, не только Портовой-криминальной, но и культурной, политической и духовной. Конечно, Кодзики входил в то самое обучение; Дазая же это творение никогда сильно не интересовало. Впрочем, и без тщательного копания в древних текстах он обладал основной общеизвестной информацией — мифы о богах входили в это число. — Согласно легендам, Кагуцути победил его отец, бог-творец Идзанаги, разрубив тело бога огня на восемь частей. Поправь меня, если я не прав, Чуя — ты у нас эксперт по всяким древним божествам, — Дазай посылает ему хитрую улыбку, получая в ответ один лишь взгляд, в котором читаются все маты мира. — Соответственно, нам нужно разделить огонь — разделиться самим, чтобы выжить. Самый простой способ. Убегать от огня долго мы не сможем. — Нас девять, Дазай, — склоняет голову Йосано, бросая пустую бутылку от воды на землю. Куникида морщится от такого вандализма. — Он пойдет со мной, — встревает Чуя. — Ой, ой, маленькая чихуахуа боится идти в одиночестве! — легкомысленно машет руками Дазай, получая за колкость тычок под ребро. Спасибо, что не в больное плечо. Он серьёзнеет, когда первые дома Китайского квартала вспыхивают огнем. — Идите на расстоянии друг от друга и двигайтесь аккуратно. Фонари горят быстро и могут упасть на голову. Ворота и дома крепче, но все они обвешаны украшениями. Самый безопасный способ — уйти вглубь, плутать не по главной улице, а там, где стоят обычные ларьки, рестораны и магазины. Хироцу прячет улыбку в легком кивке и выдвигается первым. В этом Дазай совсем не изменился. — Свет направляет к воде, — добавляет Чуя. — Встретимся там. Если чувствуете, что не справляетесь, не успеваете — стреляйте в воздух или кричите, ясно? Детективы разбредаются, соблюдая дистанцию, и исчезают в полыхающем квартале. Чайнатаун и в обычное время погружен в красный, но теперь, объятый огнем, выглядит пугающе величественно. Чуя отдает свой единственный пистолет Кёке, не принимая возражений. Коё мягко поднимает уголки губ, наблюдая за этой сценой. Она остается последней. — Ты обещал, Чуя, — твердо напоминает она. — Я буду ждать. — Мы справимся. Её острый взгляд впивается напоследок в Дазая, а потом она шагает в пламя. Чуя вздыхает. Огонь не пускает дым, полыхая так мягко и обманчиво безопасно, словно в искусственном камине. Слова Дазая успокаивают ненадолго. Как бы они ни распинались, каким бы простым ни был план, в мифах спасением от взбушевавшегося огня была сила бога сотворения, что создал из восьми частей тела Кагуцути вулканы. Дазай обхватывает его ладонь, крепко сжимая в своей, прохладной. — И всё-таки их было восемь. — Чуя, — останавливается прямо под расписными воротами, украшенными мордой дракона. — Мы же Двойной Черный, забыл? Я бы сравнил нас с Идзанами и Идзанаги, но, боюсь, тебе не понравится это сравнение. Не понравится — в этом Дазай прав. Особенно потому, что в этих же самых мифах Идзанами умерла. Шансы выжить вдвоем минимальны, как никогда; и всё же. И всё же, Чуя верил ему. И всё же — частей всегда было восемь. — Две половинки одного целого звучит лучше, — усмехается он, и тут же тушуется. Надеется, что Дазай воспримет его слова в шутку, а не… чем бы они ни были. Чуя благодарит этого бога огня лишь за то, что в алых всполохах не видно его покрасневших щек. — Не знал, что ты такой романтик! Знаешь, я не удивлюсь, если на первых свиданиях ты даришь красные розы и ведешь свою пару в самый дорогой ресторан пить кислое вино. — Заткнись уже. — Так я прав? — Боже, какой ты идиот. Просто признай, что хочешь, чтобы я пригласил тебя на свидание. Дазай, к его удивлению, и правда затыкается. Всегда бы так. Чуя позволяет себе украдкой улыбнуться: прекрасно, ещё один способ заставить его замолчать. Первый шаг — сразу в огонь. Он обжигает, кипит лавой со всех сторон и почти лишает кислорода, заставляя кашлять и жмурить слезящиеся глаза. Дома трещат, рушатся плавно, словно созданы из игральных карт, и кажется, будто они погрузились прямиком в огромный костер. Без защиты Смутной Печали неуютно. Среди языков пламени Чуе видятся вновь мрачные тени, отблески его прошлого, фантомы, пугающие и тревожащие каждый день. Дазай ощущается рядом тем самым якорем, удерживающим его на плаву; маяком, что освещает мрачный путь сквозь смерть туда, к яркому концу тоннеля. Он ведет их окольными путями, и Чуя двигается вместе с ним в неком предсмертном танце, сливаясь воедино. Они чувствуют каждое движение, каждый шаг друг друга интуитивно, безоговорочно доверяя. То, что было с ними всегда. То, что никогда не исчезнет, и то, на чем строится Двойной Черный. На этот раз они почти не бегут. Дазай сосредоточен, ведя их одному ему известным путем. Чуя прислушивается к скрипам и треску вокруг, будучи готовым в любой момент услышать один лишь намек на опасность и рвануть на помощь. Ничего серьёзного, кроме дикого пожара, не происходит — и это странно. Китайский квартал можно пройти по диагонали минут за десять неспешным шагом; сейчас они тянут своё время, чтобы избежать лишней опасности, хотя Чуя выбрал бы пробежать всё расстояние до набережной прямо под огненным дождем. Дазай выбирает более хитрый способ — и в этом они отличаются. Он думает, что это странно. В любой момент, как напряженная лань, Чуя готов рвануть без оглядки, таща Дазая за собой. — Тебе не кажется… — Что всё слишком просто. Да, — Дазай продолжает незаконченное предложение, очевидно, думая о том же самом. — Огонь не опасен. Я почти уверен, что даже не обожгусь, если коснусь его. Проверим? — Ты ебанутый? Что-то с громким треском рушится, и Дазай замирает, как вкопанный, чуть отводя руку Чуи назад. В метре от него падают черные провода вместе с обломком крыши какого-то ресторанчика. — О, вот и оно, — хмыкает Дазай. — Теперь бежим. — Что? Выстрел. Чуя крепче сжимает ладонь Дазая, срываясь на бег. За их спинами раздаются автоматные очереди неизвестного происхождения, и всё, что они могут сейчас — бежать так быстро, как никогда. Уворачиваться от пуль — прерогатива Дазая. Чуя всегда встречал их лицом к лицу, отражая в обратном направлении своим даром. Такой способностью он сейчас, увы, не обладает. — Отпусти, слышишь, Дазай? Мы слишком явная мишень! — зовет Чуя, сгибаясь почти напополам, нутром ощущая ласкающие затылок пули. — Нет. Огонь бушует вокруг с новой силой: только Чуе всё видится лишь яркой декорацией. Он снова кашляет, задыхаясь гарью и недостатком кислорода. — Мы так умрем здесь, блять! — он шипит, когда пуля задевает по касательной его ухо, пролетая ровно между их головами. — Не смей отпускать мою руку, Чуя. Разделяться нельзя. Дазай обязательно объяснит ему позже, когда закончится игра, но сейчас он сосредоточен на том, чтобы выбраться из леса китайских зданий живыми. Не смей. Конец пути близко — ещё немного, всего пара метров, и они будут в относительной безопасности. Впереди сгущается черное пятно ночи, и Дазай уже видит несколько фигур, стоящих чуть поодаль от горящего квартала. Отражение языков пламени освещает их лица, и кто-то кричит, зовет; наверняка они последние. Что-то позади вопит истошным криком. Чуя оборачивается всего на секунду — и в этот момент рука Дазая выскальзывает из железной хватки. Он не успевает даже подумать о том, что совершил нечто непоправимое, как его сбивают с ног, и в одну секунду огонь исчезает, погружая Йокогаму в абсолютную темноту. Твою мать. В темноте ничерта не видно: кто-то хрипит, надрывно кашляя, и Чуя ощущает на себе тяжесть тела. Он успевает подумать о том, что где-то, блять, потерял Дазая в самый последний момент перед финишем, о том, что игра, возможно, закончилась, и о том, как ненавидит эту слепую тьму. — Кха… Чуя? — голос очкарика совсем не обнадеживает, однако Чуя радуется, что тот выжил. — Прошу прощения. — Все живы? Кто-то включает фонарик, и Чуя, наконец-то, может разглядеть обстановку вокруг. Перед ним на коленях сидит Куникида, измазанный золой, за ним стоит Йосано с фонарем в руке, а поодаль — все остальные. Живы. И, вроде, даже целы. — Куники-ида, ты отдавил мне ногу! — ноет Дазай откуда-то сзади, и только тогда Чуя выдыхает. Теплая кровь стекает по шее, щекоча нежную кожу, и он на автомате утирает её, едва слышно шипя — задел царапину. К чертям её, когда все живы и все снова вместе. Куникида вновь кашляет — и этот звук никому не нравится. Чуя смотрит внимательнее: он выглядит бледнее обычного, очки сбились на кончик носа и едва не падают, а руки крепко обхватывают бок. О, черт. Он сделал именно то, чего Чуя не ожидал в этот напряженный момент. Куникида даже не реагирует на подкол Дазая, только фыркает — и совсем не жалеет, что поступил именно так. — Покажи мне, — подскакивает Йосано, опускаясь рядом. — Все в порядке, жить буду, — отмахивается он. — Не упрямься, а — расчленить всё равно не смогу, если ты не забыл. Руки убери. Чуя переглядывается с Дазаем, чувствуя себя странно. — Эй, очкарик. Спасибо. В ответ он получает короткий кивок. Этого достаточно: Чуя прекрасно понимает, что он сделал и почему. Он сам поступил бы так же. В тишине ночного города слышно каждый вздох; Йосано молчит, пытаясь замотать рану Куникиды подручными средствами, лишь бы тот дотянул до возвращения на базу. Он сильный, он справится и выдержит, но оставить ранение открытым она, будучи врачом, не может. — Игра закончилась? — Хигучи осторожно задает вопрос всем и одновременно никому, и её голосу вторит гром с мрачно-черного неба. Чуя угрюмо мычит, поднимаясь. — Нет. Рано расслабились. Новая табличка — теперь в форме стрелки, указывающей на магистраль, появляется прямо на их глазах. Тусклый, едва заметный свет тянется вдоль всей пустующей трассы, перекидываясь дальше, на мост Йокогама Бэй. Дорога кажется освещенной луной, только никакого ночного светила на небе и в помине нет; лишь бескрайняя тьма, вспыхивающая изредка молниями и нарушающая вечный покой громом. — Читай, Хироцу. — «Из тела погибшей Богини родился новый Бог, и люди молились ему, чтобы он, вопреки гневу своему, одарил жителей богатым урожаем риса. Тот, чья вера сильна, способен получить дарованное Богом благословение — и в этом ваша третья подсказка». Яркая молния разрезает небосвод ровно над мостом, деля напополам, и вторит ему сильный гром. — Ненавижу грозу, — ежится Хигучи. — Поаккуратнее со словами, не гневай богов, — хлопает её по плечу Дазай. Громыхает снова, а воздух наполняется электрическим напряжением; будто слыша его, сам Бог грома и молний урчит. Что ж, Дазай признает: масштаб впечатляющий. Богов в мифологии предостаточно — он надеется лишь, что фантазия Уробороса всё же не безгранична. Игроки медленно бредут по магистрали вперед, в сторону моста, пока гроза расцветает во всей своей красе, усиляясь с каждым их шагом. Путь освещается яркими вспышками молний, а гром звучит всё раскатистей; кажется, ещё чуть-чуть — и можно потерять слух от шума. — «Тот, чья вера сильна»… — размышляет вслух Чуя. Хигучи обнимает себя за плечи, стараясь двигаться ближе к нему и Хироцу. — Эй, народ, среди вас есть набожные фанатики? Нет? Жаль. — Был бы с нами тот священник из Гильдии, он бы прошел игру моментально, — усмехается Дазай. Он, вообще-то, мог бы назвать себя «набожным фанатиком» одного только Бога. Против силы грома и молний эта вера, к великому огорчению, ничем не поможет. Всё выглядит безобидно, пока молнии не бьют в асфальт, заставляя игроков шарахнуться в разные стороны. — Черт. — Ну, молния же не ударяет в одно место дважды, да? — бормочет Дазай, придерживая Куникиду за плечо и помогая ему идти. В опровержение его словам раздаётся очередная вспышка, едва не задевая Коё — та с юркостью лисы уворачивается. — Понял, молчу. — Уж постарайся, если не знаешь, как помочь, — она поджимает губы. До самого моста ещё метров четыреста — короткая дистанция, которую можно преодолеть рекордно быстро, если бы не электрические вспышки, способные моментально убить, и — замедляющий движение Куникида. Чуя уже убегает вперед вместе с Кенджи, Хигучи и Хироцу, а Йосано намеренно остается чуть впереди от замыкающих колонну Дазая и Куникиды. — Но молния не бьет в то же самое место, видите?! — восклицает Кенджи, оборачиваясь к Дазаю. — Просто наступайте на те же места, куда она уже попала! Ах, светлый ум, доброй души ребенок. Он правда верит в это и, что ж, у него отлично выходит — никакого вреда Кенджи не получает. Вот в чём разгадка, улыбается Дазай. — Все слышали пацана? — орет спереди Чуя. Вера кроется вовсе не в божественности: вера в собственных силах, в доверии себе, в способности сделать сложный шаг, не оглядываясь назад. Без сомнений. В доверии себе и доверии стихии кроется выход. — Я не смогу! — вопит Хигучи, прячась за спиной Хироцу. Тот оборачивается к ней, крепко хватая за руку, и смотрит прямо в глаза, распахнутые в ужасе. — Не смей бояться, Хигучи-кун, поняла? Если ты всё ещё здесь, значит, смогла выжить. Значит — ты сильна. Это твой шанс доказать в очередной раз собственную силу. Иначе ты не достойна состоять в Черных Ящерицах. Куникида отскакивает в сторону, когда молния бьет ровно между ним и Дазаем. Он быстрым движением поправляет вновь сползшие очки, и уверенно шагает вперед, несмотря на боль. Дазай дергает бровью. Невероятный, всё-таки, он человек. — Неужели сам дойдешь, а, Куникида-кун? — Если ты будешь думать о том, как бы сдохнуть от удара молнии — я дойду сам. — Ах, ты ранишь меня в самое сердце! Быть поджаренным электричеством та-ак вульгарно, — звонко тянет Дазай. Он выбегает вперед Куникиды, шагая спиной, и раскидывает руки в стороны. — Молния не ударит меня, смотри внимательно! Глаза Куникиды расширяются, и он даже замирает на мгновение. — Ты совсем идиот?! — он гаркает так громко, что слышит даже Чуя, убежавший уже далеко вперед. На его глазах одна из молний бьет ровно туда, где стоит Дазай, и его сердце пропускает удар. Только Дазай не падает, не исчезает, не кричит в агонии, а легко жмет плечами, склоняясь в театральном поклоне. Молния вспыхнула совсем рядом, но не причинила никакого вреда; только послала за собой колючие мурашки на левой стороне шеи и слегка вздыбленные пушистые волосы. — Видишь? — Сукин сын, — выплевывает Куникида. Сукин сын — так же думает Чуя, закатывая глаза, едва сдерживая себя — хотелось подбежать к этому придурку, больно ударить по ребрам, а потом закинуть на плечо и скрыться в безопасном месте. А потом ударить ещё раз. А потом поцеловать так сильно, чтобы он вообще перестал думать о самоубийственных вещах. — Давайте быстрее, тут снова табличка! — вместо этого зовет он, отмахиваясь от мыслей. Ещё не время. Ещё не конец. Бушующий Райдзин, бог грома и молний, недовольный отсутствием жертв, бросается в игроков сильнее — чем ближе они к началу моста, тем чаще асфальт окропляется молниями, а яркие вспышки расползаются змеями и по земле. Смерть дышит им в спину. Дазай снова хватает Куникиду, ускоряясь. Йосано берет его за локоть с другой стороны, помогая — и условную линию финиша они пересекают вместе, чувствуя обжигающие вспышки за спиной. — О, господи, — выдыхает Куникида, оседая на колени. К нему подбегает Кёка, вытирая чистым платком пот с его лба и тоненькую струйку крови, заливающую верхнюю губу. Йосано благодарно кивает ей. — Как ты? Идти сможешь? — Порядок, — отвечает он. — Пару минут, и я снова в строю. Дазай, отдав Куникиду в добрые руки детективов, подходит к новой табличке. Дорога позади них тускнеет, обозначая этим пройденный этап. Мост Йокогама Бэй мерцает голубоватым светом — непривычно видеть его так близко, стоять на нём на своих двоих, а не пересекать на машине. Даже не наблюдать за его свечением с верхнего этажа высоток Портовой мафии. Чуя, кажется, думает о том же самом. Последний раз, когда он видел мост во всей своей яркой красе с высоты был именно тогда, в реальности, за день до его исчезновения в мире способности. Тогда Чуя стоял в кабинете Босса и обсуждал с ним информатора. Тогда всё казалось таким густым и сложным, а теперь, оглядываясь назад, Чуя готов влепить себе пощечину и сказать «подожди, глупец, то ли ещё будет». Тогда он думал о задании, а под ребрами осколками разочарования глубоко погребена была мысль о Дазае и их последней встрече. «Хотел бы я никогда не верить тебе» Только он верил. Верил всегда — и их разговор в ночи тому яркое подтверждение. — Это последняя, — подмечает Хироцу. Табличка моргает синим неоном, будто вторит его словам. А может, просто напоминает о себе — и о том, что времени на бессмысленные разговоры у них нет. — «Богиня Идзанами после смерти отправилась в Страну Желтых Вод, Ёми. Её муж тщетно пытался вернуть супругу, ступая по тернистому пути. За ним, Идзанаги, убегающим от страшных зрелищ в царстве Ёми, гнались боги грома, которых послала породившая их Идзанами. Когда Идзанаги вернулся в мир живых, из капель воды, которыми он умылся, родился новый, последний Бог. Ваша подсказка кроется в силе воли». — Это Сусаноо, тот самый последний Бог, которого создали Идзанами и Идзанаги, — поясняет Дазай. Чуя вскидывает бровь, поворачиваясь к нему. — А говоришь, не читал Кодзики. — Я и не читал. Табличка гаснет, растворяясь во тьме золотыми искрами, и небо вновь озаряет гром. За мостом нарастает шум волн — сначала тихо плещется вода, а потом, чувствуя гнев бога, подчиняясь ему, бушует сильнее и сильнее. — Ну что там? — зовет Йосано, помогая подняться Куникиде. — Я думаю, нам просто нужно перейти мост, — Кенджи чешет затылок. — Да? Чуя усмехается. — Если опустить детали — да, так и есть, пацан. Черная гладь воды бьется шипящими волнами об ограждение моста. Словно щелкает спусковой крючок. — Бежим, — кротко улыбается Дазай. — Шторм нам не победить. — Что, опять?! — вопит Куникида. — Да чтоб… Волна накрывает мост, разлетаясь солеными брызгами, и едва не поглощает игроков под собой. Чуя отплевывается и подталкивает и Кенджи, и Хироцу вперед. — Оглохли, блять?! Бегите! Коё хватает Хигучи за руку и несется вперед. Шторм усиливается, и потоки воды плещутся с обоих сторон моста, разбиваясь о бетонные ограждения, окатывая водой каждого — от неё нигде не спрятаться. Чуя едва удерживается на ногах, когда волна накрывает его с головой: наощупь он цепляется за поручни, чтобы не вылететь с моста в бездонную пучину залива. Это самый длинный участок и самая неуправляемая стихия. Один неверный шаг — и ты на дне. Он терпеть не может такое количество воды. Воспоминания мелькают красками на обратной стороне век, стоит ему моргнуть: тяжелая вода, утягивающая вниз, не позволяющая вдохнуть глоток кислорода. Бесконечная темнота. Бессмысленные попытки выбраться. Скрежет ногтей по стеклу и мороз по телу. — Я всегда хотел, чтобы ты покинул мафию. Он жмурится, лишь бы не видеть. Зажимает руками уши, лишь бы не слышать этот голос. — Столько крови на твоих руках, Чуя. Я просто хотел, чтобы ты был здоровым и счастливым ребенком. И посмотри, в кого ты вырос. Посмотри, к чему это привело. Снова призрак. Очередная галлюцинация — в самый неподходящий момент напротив материализуется фигура Мурасэ, того самого детектива-полицейского, который так рьяно пытался помочь ему, наставить на путь истинный — тогда, в его далекие шестнадцать. Брат профессора Н. — Они эксплуатируют детей, как ты не понимаешь — что они сделали с тобой, Чуя? Я мог бы помочь тебе. — Ты, блять, мертв! Мурасэ усмехается, приседая перед ним. Чуя открывает глаза. Он выглядит точно так же, как в тот день, когда Верлен убил его. Вокруг его глаз пролегают морщинки, когда Мурасэ улыбается, а пушистая челка лезет в глаза. Такое же умное и доброе лицо, как тогда. Только он мертв. Много лет мертв. — Я никогда не желал тебе зла, и ты знаешь это. Ты вырос сильным, несмотря на прожитую боль. Помнишь, я говорил тебе о мужестве? О силе воли? Ты обрел её, и я это вижу. Скажи, ты хорошо питаешься? Чуя не может сдержать истерический смешок. — Да, офицер, — криво улыбается он. — Да, черт возьми. Мурасэ тянет к нему ладонь в попытке погладить по голове — и исчезает в обрушившейся рядом волне. — …уя! Чуя! Он глубоко вздыхает, не замечая, в какой момент начал дрожать. То ли правда от холода, то ли от… чего-то склизкого и неприятного из прошлого. — Вставай и беги! — орет Дазай. Он, даже с Куникидой в одной руке, уже вырвался вперед; и всё же, никто ещё не добежал даже до середины моста. О, он знает. Нужно встать. Подняться, глубоко вдохнуть, чтобы задержать дыхание и не захлебнуться под новой волной, и бежать, бежать так быстро, как никогда. Нужно… — Иди, мы разберемся, — Акико указывает кивком в сторону Чуи, и покрепче хватает Куникиду за локоть. К ней на помощь подбегает Кёка, бесцеремонно отталкивая Дазая. И он срывается назад. — Я ненавижу тебя, Чуя, — шипит Дазай, хватая его за запястье и поднимая на ноги. Он говорит это без злобы, только пытается вызвать эмоции и вернуть его внимание. Чуя молчит. Его взгляд мечется вокруг, не имея возможности уцепиться за что-то: вот там, сверху, отблескивает синевато-белым арочная конструкция моста, слева и справа — так же подсвечены перила, а за ними одна лишь тьма. Даже огромные волны кажутся такими черными, что видно их становится только тогда, когда те подбираются опасно близко, и сбежать не остается возможности. Его ладони неконтролируемо дрожат. — Терпеть не могу эту хуйню, — почти шепчет Чуя, закусывая губу. О. Кажется, это случилось снова. — Да ты не собака, а самый настоящий кот, который боится воды, — Дазай тянет его за собой, заставляя шагать вперед. Они обсудят это позже. — Ты со мной? За их спинами разверзнулось самое настоящее цунами, не оставляющее ни шанса выбраться. Бежать почти невозможно: движение замедляется потоками воды, сотнями тонн тяжести, которые рушатся будто бы с неба и прибивают к асфальту — самое сложное, наверное, не столько не захлебнуться, как не удариться головой о металл и не вырубиться. — Я… — Чуя не успевает ответить, тут же закрывая рот: волна падает прямо на них. Дазай рвется вперед, пытаясь убежать, и Чуя включается в ту же секунду, бросаясь за ним. Вода толкает в спину — они едва не разбивают себе лица о бетон. Чуя ненадолго отпускает руку Дазая, поднимает взгляд, и в это мгновение что-то в его сердце переворачивается, вызывая едва ли не приступ — а потом легко и мягко укладывается обратно, будто всегда там было. Теплится на своём месте, как домашний кот, сладко заснувший под боком у хозяина. О, черт. Чуя смотрит, и не может отвести взгляд. Дазай делает шаг назад спиной, проводит ладонью по лицу, смахивая воду, и этой же рукой зачесывает налипшую челку назад. Выдыхает. Оглядывается, в который раз за этот вечер коротким взглядом пересчитывая фигуры всех игроков, и, убедившись в том, что все живы, возвращает глаза к Чуе. Черт. Господи, какой он невероятно красивый в этот момент. Чуя медленно выдыхает, чувствуя, как неприятно с волос стекают струйки воды, и ему сейчас так наплевать на это — он поглощает взглядом фигуру Дазая, видит, как тот слегка хмурит брови, едва заметно, потому что смущен и озадачен этим странным взглядом Чуи, как он тянет руку, чтобы вновь схватиться за неё и потянуть за собой. — Чуя? Он слышит. Он тонет в самом себе, а вовсе не в пучинах морской бури. Тонет, и больше не думает о прошлом. Чуя делает шаг вперед, сжимая воротник Дазая в кулаке, тянет его на себя и сам поднимается на носочки — и надеется, что этот факт останется незамеченным, но, если быть совсем честным, сейчас ему абсолютно всё равно. Тянется и несдержанно целует, словно в последний раз. Губы мокрые и холодные, но Чуе плевать, Чуя согреет, Чуя мечтает остаться в этом моменте, а не выживать и трястись за жизни всех вокруг. Но он не может. — Я всё понимаю, конечно, невозможно устоять перед таким красавчиком, как я, но сейчас? Ты… — Дазай отрывается от его губ на секунду, но слова тонут в новом поцелуе. Его ладони крепко обхватывают за талию, прижимая к себе. — Чуя, стой, Чуя. Мы поцелуемся потом, но сначала дойдем до конца этого проклятого моста, ладно? — А если нет? Чуя смотрит ему в глаза — а кажется, будто прямо в душу. Его слова врезаются в сердце колкой болью. То, чего боится Чуя. То, над чем они не властны. — А если да? Дазай прижимает его к себе крепче. Вода бушует, отражая будто хаос мыслей и чувств в сердце Чуи. Последняя подсказка — в силе воли. Они должны пройти чертов мост. Достичь цели любым способом, несмотря на препятствия. — Пойдем. Я обещаю, ты вернешься домой. Чуя молчит. Если это означает, что он вернется один, без детективов, без своих коллег-мафиози, без Дазая — то он чертовски этого не хочет. Он не хочет жить в мире, где никого не осталось. Кто-то зовет их, и очередной поток воды рушится рядом — Чуя цепляет за руку Дазая, вырываясь вперед. — Буря усиливается, бегите быстрее! — предупреждает Коё. Она наблюдает за парнями совсем недолго: уверена, что эти двое справятся, что бы ни случилось. Когда они вместе, никакие трудности не смогут навредить. Двойной Черный и есть воплощение силы воли. Мост начинает шататься и разрушаться, и им приходится бежать с новой силой. За спинами возвышается огромная волна, и под её мощью тяжелые куски железа и бетона рушатся, падая в залив — это последний этап испытания. Последний этап игры. Одно промедление, и ты труп. Никто ничего не говорит. Они догоняют Йосано, Куникиду и Кёку — расцепляют руки и помогают им, подгоняют вперед. Хироцу и Хигучи уже не видно — наверняка добежали до другого берега первыми. Кенджи пытается броситься назад в диком рвении тоже помочь детективам, но Коё хватает его за ворот рубашки, словно мать нашкодившего котенка, и не пускает. — Они успеют, — холодно бросает Озаки. — Но… — Я сказала: успеют. Финиш близко. Куникида хрипит, почти запинается, но крепкие руки Чуи не дают ему упасть. Йосано вырывается вперед вместе с Кёкой. Ещё немного. Холодные брызги окропляют спину, словно кровью. — Не могу больше, — сипит Куникида. — Заткнись, блять, всё ты можешь! — несдержанно ругается Чуя. Он и сам задыхается от бега, от попадающей в рот и нос воды, старается удержать равновесие и не упасть от накатывающих со всех сторон волн. Только сдаваться нельзя. Не в этот последний момент. Нельзя. Сила воли, да? Чуя даже не думает в этот момент о своём обещании держаться подальше от остальных: он может помочь Куникиде прямо сейчас, спасти его от смерти, как очкарик спас его и Дазая, не дав погибнуть в огне. Может помочь и сделает это, пусть даже это действие не искупит его грехов и не вернет жизни погибшим. Волна достигает своего пика и рушится с неимоверной силой. Игроки кричат, и Чуя выталкивает Куникиду в руки Хироцу, Кенджи и Йосано, не чувствуя опоры под ногами. Он ничего не слышит — уши закладывает, превращая всё звуки вокруг в какофонию, а потом исчезает и она. Кажется, проходит всего мгновение, когда он вновь открывает глаза. Ничего не видно; он, однако, чувствует дикую боль во всем теле, и с каждой секундой все потерянные чувства возвращаются. Кто-то кашляет рядом. Мир вокруг озаряется золотыми искрами, и Чуя приподнимает голову, чтобы посмотреть: это разрушенный волной мост возрождается на пепелище, словно всегда там был, целый и нетронутый. Он едва видит его очертания в темноте. — Невероятно. Знакомый холодный голос разрезает ночную тишину. — Вы прошли игру под номером одиннадцать в полном составе без потерь. Похвально, очень похвально, — Фудзин медленно проходит вперед, и теперь Чуя может видеть его светлую фигуру. В руке он держит горящий китайский фонарик, озаряющий его бледное безэмоциональное лицо. — Увидимся завтра, игроки. Он ловит взгляд Чуи и едва заметно ухмыляется — а потом исчезает в том же всплеске золота. Без потерь. В полном составе. С ума сойти. Чуя рушится обратно, прикрывая глаза. Это всё, что ему нужно знать. Его ладонь тянется чуть правее и касается чужой, такой же ледяной. Одними кончиками пальцев. Током по всему телу. Он медленно вдыхает полной грудью и делает такой же медленный выдох — а потом резко распахивает глаза. Увидимся завтра. Это далеко не конец.