Catharsis

public memory — as you wish

wolfie’s just fine — break my back

caravan palace — comics

И я понял, что та самая змея, кусающая себя за хвост, — это я сам.

20 июля, «Золотой Храм» Отель, конец двенадцатой игры Мертвые не страдают от фальши. Мертвые не рассказывают секреты — лишь хранят их молчаливо, морозными призрачными пальцами напоминая о себе в моменты слабости. Мертвым не нужно вымученно улыбаться, достигать высот, бороться за место под солнцем. Мертвые не существуют больше среди живых — но следы их влияния держатся крепко-крепко, впиваются костями и зубами сгнившими в живого, тянут за собой под землю, на дно, в пекло; давят на плечи грузом, обвиваются вокруг шеи петлей, и лишь бы не подорвалось, лишь бы не споткнуться и не упасть. Память и ответственность — вот та тяжесть, и лучше уж сгореть дотла, чем жить с этим. И ему так не хочется. Только он не может. Справиться с этим не может. В каждой ошибке — острый укор, ледянящий душу пугающий взгляд, занесенная для удара рука. Раскаленная докрасна арматура, разрывающая плоть в мясо. Из каждого темного угла — следящие глаза, ждущие с ухмылкой: «Оступись, слабак, давай же! Видишь? Ничего ты не можешь». «Я говорил тебе». «Прекрати жить в фантазиях! Это поведение ребенка, ты понимаешь? Давно пора взрослеть». О, эхо голосов мертвецов будет слышно долго. Очень долго. — Заткнись! Он вздрагивает, распахивая глаза, и одно лишь блаженное мгновение вдыхает искусственный воздух в своём искусственном мире, наслаждается тишиной и пустотой, а потом… что ж, всё хорошее заканчивается. — Что заткнись-то сразу… — бормочет Королева, но с подозрением щурится, наблюдая за вздымающейся грудью Юкио. — Верни нас в реальность, мы не закончили. Уроборос медленно выдыхает. Снова потерялся во тьме. Ему кажется, что она никогда не исчезнет, не отпустит, сколько бы он ни пытался — может, выкорчевать её оттуда когтями, выскоблить лезвием к черту, станет тогда легче? — Одна не пойдешь. — Конечно не пойду, — закатывает глаза Королева. — Далеко ты их закинул? Он жмет плечами. — Черт его знает. Не помню. Помнит только вспышки черного и красного. Огонь, кровь, тьма — а потом ярость и разрушение. Фудзин молчит, наблюдает только, встав позади. Руки скрещены на груди, а взгляд — ледяная сталь. Некрасиво получилось, по его мнению. Грязно и торопливо: но пути Мисимы неисповедимы, этот чертила если задумал — никто не остановит. А когда в моменте взбредет в его лохматую голову безумная идея… Иногда Фудзин жалеет, что его способность не работает внутри Золотого Храма. Часто, вообще-то. Юкио жмурится, сжимает руки в кулаки и втягивает воздух, тяжело, задерживая дыхание, будто совсем дышать не хочет. Мгновением позже отель, в котором ещё десять минут назад полным ходом шла игра, а пол окропился кровью и бездыханными телами, вновь превращается в чистое пустое помещение. Словно ничего не было. — Ну? — напоминает Королева, постукивая ногтем по столу. — Что встали? Быстрее, мы ни хрена не успеваем, — кривится Уроборос, не обращая внимания на то, что опаздывают они только из-за его же потерянности в воспоминаниях — в кровавом и гнусном прошлом. Королева закатывает глаза в сотый раз, а Фудзин молчит. Бесполезно с ним спорить сейчас. Фигура Юкио загорается золотом, а спустя секунду все трое возвращаются в реальный мир. В реальную Йокогаму. У них ещё остались незаконченные дела.

***

— Что это, говоришь? Голос спокойный и мягкий. Маленький Юкио, еще не разочарованный до конца в этом мире, удивляется и воодушевляется, гордо вскидывая голову. Улыбается. Неужели, правда-правда, ему интересно? — Я придумал персонажей! Смотри, тут… Отец вскидывает руку, останавливая слишком громкий и горделивый лепет. — Я уже говорил тебе бросить эту бесполезную дрянь, да? — тот же спокойный голос. Размеренный. Ледяной, граничащий со злостью. — Это пустая трата времени. Ещё раз увижу — шею сверну. Так же молчаливо — никакого крика, и это самое отвратительное и обидное — он покидает комнату сына. Смотрит напоследок в глаза, видя его шок и обиду, скопившиеся в крупные слёзы. А в глазах отца безразличие и холод. Ничего. Пустота. Наверное, у него в принципе нет эмпатии. Он всегда одинаково зол и недоволен, как бы Юкио ни реагировал — злостью в ответ, слезами, улыбкой. Ничего никогда не меняется. Военной закалки человек. Литературный пример патриархата. В этот раз отец не кричит, и Юкио это раззадоривает ещё больше. Бьет сильнее. Как он посмел поверить в эту идиотскую манипуляцию? Глупый, глупый Юкио. И имя глупое. Особенно, когда он слышит его отвратительным и выбешивающим голосом отца. Юкио, иди сюда. И это никогда не заканчивается чем-то хорошим. Ты сумасшедший, может, Юкио? С мозгами что-то не так? И препарирующий взгляд. Издёвка. Я столько стараюсь ради тебя, любимого сына, а ты? В игрушки играешь. Детство закончилось, Юкио, повзрослей, в конце концов. И это абсолютно и точно — неправда. Каждое слово ложь. Каждое слово лишь для того, чтобы вызвать чувство вины, надавить и получить идеальную шавку, выполняющую все «приказы» хозяина-отца. Вылепить совершенно другого человека. Столько лет спустя, когда этот человек мертв и гниет в могиле, пока по нему плачутся коллеги и деловые партнеры, считавшие Хираока-старшего образцовым человеком, семьянином, потрясающим отцом и лучшим начальником, Юкио кривится в отвращении. Плюет на могилу. Юкио Хираока — слабый маленький человек. Уроборос — безумный гений. — Я жалею… жалею лишь о том, что не смог убить его своими руками. Что он погиб раньше, чем я смог это сделать. Он заслуживал худшего — и я ненавижу его до глубины души. Он поджимает губы. — Клянусь, ненавижу. Это не я позор семьи. Это ты — конченный ублюдок. Что-то прохладное касается висков: он вздрагивает, порываясь раствориться в золоте и сбежать в свой искусственный мир, как всегда, но слышит тихий шёпот. — Расслабься, Юки. Дыши. «Опять копается в моей памяти», — думает Мисима. Однако не противится — ему и правда становится легче. Глубокий вдох, задержать дыхание, медленный выдох… — Я горжусь тобой. Твоя сестра гордится тобой. Оставь прошлое в прошлом, Юки. Помнишь, мы лет пять назад хотели сходить в маленький ресторанчик за лапшой? Так и не сходили. — …Там слишком шумно. Я смотрел. — Ну и что, — он слышит голос не с улицы, стоя на влажной после дождя траве, а внутри собственной головы. Прохладное эхо — так ощущается дар Мураками. Освежающе и успокаивающе, словно первый вдох в горах. — Пойдем. И он идет. Идет, то ли потому, что ему так приказал «Норвежский лес», то ли потому, что позвал лучший друг. Способность Фудзина — нет, Мураками — была для Юкио глотком свежего воздуха в вечной тьме его жизни. Впервые он использовал её на друге, когда тот сбежал из дома после очередной ссоры с отцом. Бесился, сбивал кулаки о стены, рычал и крушил. Мураками позволил ему выпустить пар, а потом спросил осторожно, но уверенно: — Я могу помочь тебе. Хочешь? И Юкио согласился. Холодок Норвежского леса погрузил его в умиротворение и спокойствие, какого он не ощущал, наверное, никогда. Охладил бушующие нервы, заставил забыть о выбешивающих событиях дня, погрузил будто в холодные воды океана. Мураками сделал так же в следующий раз. И ещё. В один из дней Мисима попросил его удалить все воспоминания об отце — вот только все последующие спокойные дни пошли ко дну, когда Юкио оказался внутри своей способности. Впал в панику, оставшись в одиночестве наедине с самыми мрачными мыслями. А потом нашел Фудзина и, скривив губы, сказал, что эта идеальная схема не работает. Золотой Храм отменяет способности. — Сделай это снова, — просил Юкио. — Чтобы тебя ударило ещё сильнее в следующий раз? Ты всё равно вернешься в Храм. Не сможешь избегать. — Да плевать мне! Я не хочу это помнить, ясно! Ты можешь подарить мне нормальную жизнь хоть ненадолго, так какого хрена отказываешься? Мураками качает головой. — Я не хочу, чтобы ты страдал от этого, проживая эмоции, как в первый раз. Я могу, ты прав, но тебе станет хуже. И будет хуже с каждым разом. Нет такого дара, который заставил бы тебя навсегда забыть о чем-то — вот, что хотел сказать Фудзин. Только Юки злился сильнее. — Тебе поможет время, а не мой дар. — Да пошел ты. Он ушел тогда, растворился в золотых искрах, и Мураками не мог остановить Юкио. Так происходило всегда — он убегал от проблем, убегал от ответственности, от отца. Убегал от жизни. Убегал туда, где мечты сбывались — но где не было жизни как таковой. Только каменные искусственные стены Золотого Храма. То, что в детстве казалось идеалом, раем, спасением, в конце концов оказалось фальшивкой и карточным домиком, разваливающимся от одних только мыслей самого Мисимы. Спустя несколько лет он впервые задумался о том, чтобы превратить свою способность во что-то иное. Идея быстро из доброй и глубокой превратилась в очерненную горькими обидами жизни. Не просто игры, не весёлый парк развлечений, а выживание и убийства. То, где он мог показать самую темную сторону самого себя и ничего за это не получить. Мицуко и Мураками поддержали его — как поддерживали всегда, считая, что это поможет Юкио разобраться в себе, выпустить агрессию и отпустить прошлое. Они ошиблись. Юкио всегда был с этой ноткой безумства, всегда был сам себе на уме, не вписывался в рамки и не желал этого; однако Мураками замечал за ним периоды, когда в глазах чайно-карих пряталась бесконечная пустота. Ни капли искры жизни — и даже золото его способности не вдохновляло Юкио. Тьма, пожирающая изнутри, агрессия, жажда показать себя. Доказать всему миру. Найти оправдание. Но… он не монстр. Фудзин никогда его таким не считал. В реальности Юкио никогда и никого не убивал, и не стал бы вне своей способности — по крайней мере, ему хотелось надеяться на это. Мураками часто пытался вывести друга на разговор, поддержать, помочь, но не знал, как. Не умел, потому что сам вырос таким же брошенным. Сам так же карабкался ради признания, ради места под солнцем. В литературном клубе они убегали от реальности — снова, и снова, и снова. Это было их спасением и одновременно хобби. Так, развлечение. В вымышленных мирах от тебя никто не требует достигать высот и доказывать сквозь боль и кровь свою силу. Ни Юкио, ни Мураками так и не написали книгу для публикации — всё осталось в черновиках. Когда один ушел учиться на программиста, заскучав в писательстве без обратной связи, второй без единственного друга тоже не видел смысла стараться. Мураками всё ещё писал, но только для себя. Мечтал создать такую историю, которая помогла бы Юкио разобраться в себе; но мечта эта так и осталась несбыточной. В какой-то момент Мураками перестал выдумывать и просто был рядом. Этого оказалось недостаточно. Когда Юкио вернулся в Золотой Храм вместе с сестренкой, Фудзином и той врачихой из агентства, перед восьмой игрой, все воспоминания, украденные филигранно способностью Мураками, вернулись и обухом ударили его по мозгам. Он идиот. — Дазай Осаму, — ответила тогда Королева, указав на её несостоявшегося убийцу. Он идиот, потому что внутри способности смерть невозможна. — Испугался, братец? — хихикает Мицуко после окончания игры в Люпине. Уроборос сжимает кулаки и шатается по номеру отеля, как неупокоенная душа. — Отвали, а. — Я же знаю, что испугался! Это очень мило, вообще-то. Конечно, черт возьми, он испугался. Даже если ранение Мицуко не принесло ей никакого вреда. И ублюдок Дазай понял, что его сестрёнка — слабое место. Самое дорогое и ценное, что есть у Уробороса. С другой стороны, в его неподдельном страхе и злости есть плюс — игрокам лучше бы верить, что убить в виртуальном мире можно по-настоящему. Даже если это неправда. — Прекрати мельтешить, Юки-чан, всё же нормально. — Да помолчи уже. Я думаю. — Ты умеешь думать?.. Юкио бросает на неё острый взгляд — Королева только фыркает. Не удивил, не напугал. — Вышвырну тебя в реальность, поняла? — Ой, как страшно. Не вышвырнешь. Какая у нас там дальше игра? Об игре он не думает в этот момент — бесится на Дазая, на то, как своим фальшивым образом он напоминает ему себя. Как своим взглядом и едкой ухмылкой напоминает отца. Как выбешивает одним своим существованием. Если бы не правила его собственной игры… Если бы способность Фудзина работала и в Храме… Он бы убивал Дазая каждый день, потом возвращал его обратно, и убивал снова. В Золотом Храме возможно всё — или почти всё. Но сейчас он скован собственными рамками. Игры должны продолжаться. Игры должны дойти до конца. — Страхи, — ухмыляется Юкио. — Мне даже делать ничего не придется, Храм сам уничтожит их изнутри. Он растворяется в золоте, не дождавшись ответа. Когда он вернется, Королева уже будет знать, что он виделся с Чуей. Королева снова пошутит, назвав брата глупым. Скажет, что птичку ему никогда не поймать в клетку. И будет права.

***

Мелкий дождь раздражающе капает на давно закопанные могилы, пачкает асфальтированные тропинки слезами небес и давит свежую траву к земле. Таким же придавленным себя чувствует Юкио, плотнее натянув на глаза капюшон толстовки — никто не должен знать, что он здесь. Особенно — его семья. Да как будто им было дело до непутевого сына. — Привет, бабуля, — шепчет он, останавливаясь возле ухоженной могилы. — Я скучаю. Она умерла, и Юкио это задело до самой глубины души. Единственный человек в семье, кто правда понимал его, принимал со всеми тараканами и защищал от вечных ссор родителей, в которых сам Юки становился камнем раздора — был мёртв. Мисима даже рад, что мама сплавила его к бабушке; потому что именно тогда жить стало легче. Мать вечно на работе, а когда дома — срывается на сыне. После развода, думал Юкио, ей станет легче и проще жить, но этого не случилось. Тогда он подумал, что легче маме станет только когда его самого не будет рядом. Он прятался в Золотом Храме так долго, как мог. Так часто, что мать перестала искать, удивляться и возмущаться. В конце концов, сын-призрак, замкнувшийся в своем мире, ей был не нужен; Сидзуэ надеялась, что её собственная мать сможет перевоспитать Юки. К сожалению для неё, вышло… немного не так, как хотелось. И Юкио Хираока превратился в Юкио Мисиму, и Золотой Храм остался, и дружба с Мураками стала лишь крепче. А потом бабуля умерла. Юкио уже долгие годы жил в собственной квартире, работал, творил, но смерть бабушки словно откатила прогресс обратно. Спасением стало кладбище, где он рассказывал бабушке — ну, её фотографии — всё-всё, как раньше; и его способность, которая, не спрашивая обладателя, создала фантом-призрак. После её смерти жизнь ощущалась неполноценной, словно важный кусок с треском оторвали и уничтожили, забыв вернуть на место. Ничего не отдав взамен. Только пустота, которую ничто не могло заполнить. Он жалел, что не успел сделать больше для неё. Что не успел провести с бабушкой больше времени. «Мы всегда будем чувствовать вину за то, что опоздали дать мёртвым больше, чем могли, и это тяжелый крест на всю жизнь. Выход лишь один — принять его и жить дальше. Жить ради самого себя». Юкио не знал, как. В этом же горе он вновь сблизился с сестрой, которая жила с отцом. — Я никогда не предавала тебя, Юки-чан. Ты научил меня юлить и хитрить, — виновато улыбалась Мицуко. — Все мои актерские навыки, все фальшивые улыбки, всему этому я научилась у тебя. Но тебе я никогда не лгала. И никогда не буду. Несколько лет спустя они начали создавать игры. — Я больше не знаю, что мне делать. Я даже не смог отомстить, — Юкио бросает презрительный взгляд влево, где похоронен отец. — Ни черта не смог. Всё, что мне остается, — доказать в очередной раз, что я чего-то стою. Скажи, бабуля, гордилась бы ты мной, если бы знала? Он вздыхает и качает головой. — Знаю, что нет. Прости. Но я должен. Либо так, дорогая бабуля, либо я буду лежать рядом с тобой.

***

17 июля, «Золотой Храм» Отель, конец девятой игры — Неужели. Юкио едва держит себя в руках, чтобы не взорваться от злости, и всё, что он получает вместо благодарности, — едкое «неужели». Ну да, конечно. — Ты не охуел ли, толстосум?! Скажи спасибо, что я спас тебя от смерти и тюрьмы! — Спасибо? За что это? — фыркает Судзуки, оттряхивая дорогой костюм от пыли. Негоже такому высокопоставленному человеку находиться в подвалах Портовых крыс. — Это твоя обязанность, мальчик. Без меня и моей сыворотки ты никто, забыл? На крупном бородатом лице расплывается ухмылка. До ужаса раздражающая. — Это ты никто без моей способности, — кривит губы Юкио. — Я сделал всё, как ты просил, и что получается? Тебя ловят мафиози, как портовую проститутку, и черт знает, как они вообще на тебя вышли! Шлепок. Уроборос замирает. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне, щенок. Я могу легко прекратить все твои детские игры, и это ты будешь гнить в подвалах мафии, а не я. Он ударил его по лицу. Влепил пощечину. Вот ублюдок жирный. — А твоя красивая сестренка будет ублажать меня каждую ночь, как послушная девочка, — едко хихикает Судзуки. — Не нравится? Тогда заткнись и делай, что должен. Вернешь меня в реальность, когда закончишь с играми. Терпения у меня достаточно, мальчик, и влияния тоже, а у тебя нет ничего, кроме дохлой способности. Он разворачивается на каблуках припыленных туфель и размеренно шагает к лестнице, поднимаясь в президентский люкс их отеля-базы в Золотом Храме. Уроборосу ничего не остается, кроме смирения и сжатых в ярости кулаков. — Что случилось? Он медленно вздыхает. Его дорогая сестренка не виновата в его плохом настроении. Он никогда не будет похожим на своего отца. Никогда. — Стащил лысого из тюряги и получил по лицу, а так — всё прекрасно. Урод, блять. Мицуко тихо смеется, опуская руки на его плечи. — Недолго осталось, ты же знаешь. — Знаю. Она поворачивается к нему, заглядывая в глаза. Мягко улыбается. — И что ты задумала опять? — Хочу прострелить ему яйца. Можно? Ну пожалуйста, Юки! Детский сад. Но он не может ей отказать — никогда не мог, вообще-то. Юкио очень любит свою родную сестру. Защищал и будет защищать её всю жизнь. И никому не позволит причинить ей боль. «Ты выросла хорошим человеком, Мицуко», — думает он, глядя в эти яркие глаза. Я делал и буду делать всё, чтобы ты никогда не стала такой же, как я. Я желаю тебе лучшей жизни; и ты правда получила больше тепла, чем я когда-либо мог, и я завидую, честно — но именно тебе и только тебе я не желаю этой боли. — Когда это закончится — развлекайся сколько хочешь, — тихо бормочет Юкио, заправляя локон её черных волос за ухо. И видит хитрую довольную улыбку. — Обожаю твой дар. Судзуки он никогда бы не выбрал в союзники, если быть честным; случилось совсем наоборот — именно он нашел Мисиму и знал почему-то о его способности. Он предложил сыворотку, отменяющую дары, в обмен на способности Юкио и его друга Мураками. «Вы помогаете мне возродить клан якудза, а я предоставлю для выполнения вашей части все способы. Открою любые двери», — так сказал Судзуки, и, в общем-то, это была выгодная сделка. В любой момент Уроборос мог уйти в свой мир и никто не нашел бы его. Помимо этого, владение сывороткой упрощало поимку детективов и мафиози, особенно ту козырную карту по имени Осаму Дазай, которую так желал Судзуки. И его бывшего напарника — Чую. Двойной Черный, легендарный дуэт. И все они теперь в руках Мисимы. С ума сойти. И не сойти бы ему с ума на самом деле, упиваясь властью, полученной рядом продуманных шагов и капелькой удачи. И, конечно, золотом его способности. В детстве они с Мицуко, бывало, играли внутри Золотого Храма — это был настоящий рай для детей. Юкио исполнял все мечты сестренки, создавал те места, в которых она хотела побывать, окружал её магией и самыми невероятными вещами. Когда ругались родители, и Мицуко убегала в комнату в слезах, он заглядывал сквозь золото и протягивал руку. Без слов. Пойдем со мной — и я подарю тебе целый мир. И никто не увидит твоих слёз. И целый мир был перед ногами маленькой Мицуко, только… ненастоящий. Становясь старше, она становилась умнее и хитрее. На примере брата знала, как делать не стоит, когда лучше промолчать, а когда — аккуратно вставить фразу. Дочь приняли как лучшего и более ценного ребенка в семье, когда старшего сына отмели как бракованного. Но Мицуко знала доброту брата. Знала о его истинных чувствах и желаниях, даже если перед ней он всегда выглядел радостным, веселым и заботливым. Знала, что без лжи нельзя прожить в этой семье. И этому же научил её брат, желая Мицуко лучшей судьбы, чем у него. Лучшего детства и лучшего будущего. В конце концов, дороги их разошлись, но не связь. Мицуко выросла умной и более эмоционально стабильной. К ней терпимее относились родители: девочка, младший ребенок. Отец долгое время считал, что она годится лишь для женитьбы на богатом союзнике компании семьи, а пока пусть развлекается как хочет. Но она доказала свою силу. Сквозь пот и слезы, сквозь ложь и маски, сквозь хитрые уловки брата — Мицуко стала тем идеалом, о котором мечтал отец и каким хотел видеть не её. Юкио молчал. Юкио хвалил её и предупреждал быть осторожнее. Юкио опасался, что отец навредит сестренке — и опасения оказались тщетны. Выдохнул он, только когда узнал о смерти Адзусы Хираока. — Ты никогда не любил его, да? — шепчет Мицуко, обнимая брата. — Я ненавидел его. Ненавижу до сих пор. — Знаешь, он… — Нет. Ничего не говори, Мицуко. Не надо. Мне плевать, что он говорил и что делал — это не изменит моего мнения. Я просто… Я просто рад, что он больше не в мире живых. Я не хотел ненавидеть отца, но так вышло. Так уже случилось. Я хотел бы уничтожить его своими руками. — Не пойдешь на похороны, я так понимаю. Ладно, я зайду завтра. Погуляем по Храму? Юкио выдавливает улыбку: — Всё, что захочешь. Он моргает, всплывая из воспоминаний. Мицуко ушла, Фудзин наверняка валяется в своем номере и читает, а за окнами отеля в Золотом Храме наступает ненастоящее утро. Ему нужно подготовиться к новой игре. У дара Мисимы есть некий побочный эффект, то, что он сам не в силах контролировать до конца: Храм сам воспроизводит внутри себя образы, фантомы и вещи, о которых думают заключенные внутри люди — неважно, одаренные или нет. И, к сожалению, на него самого это тоже распространяется: потому нельзя слишком сильно погружаться в раздумья о прошлом. Нельзя, иначе Храм создаст призрак его отца, и тогда Юкио точно не удержит себя в руках, и даже Фудзин не сможет помочь. Нельзя — иначе единственным выходом будет вернуться в реальность, забить на игру и успокоиться любым способом. Но игры должны продолжаться. Юкио вздыхает, взъерошивая ладонью волосы. — Ладно. Ладно, Уроборос.

***

Ранним утром двадцатого июля в Йокогаме — настоящей, не спрятанной в способности Уробороса — происходит страшный взрыв. Черная Королева улыбается, складывая руки на груди. Сегодня она не одна из создателей игр, а посланница. — Жди. — Да жду я, куда денусь, — фыркает Королева и шутливо толкает локтем брата. — Сам закинул их в Порт. Уроборос молчит. Едкая улыбка растекается по лицу, и ему хочется закричать на весь город, а потом и на весь мир — и поздравить самого себя с победой. Две недели тянулись годами будто бы, и одновременно с тем пролетели так быстро, что Уроборос — Мисима — не успел насладиться данной ему властью. — Надо было того дьявольского ребенка брать, лишний день бы поразвлекались, — бормочет он. — Кью? Нет уж, без Фудзина и сыворотки он бы потом весь город уничтожил, — вскидывает бровь Королева. — Зато как весело. Долгие минуты тянутся дымкой в ясном небе: сезон дождей, наконец, закончился, и лето вступило в свою самую спокойную и насыщенную эру. Солнце бликами расползается по окнам домов, отражается от монолитных стекол небоскребов Портовой мафии и слепит глаза. Осталось самое сложное — настоящая жизнь. Реальность. Больше никакие золотые искры Храма не спасут. Смерть в реальности, что ж, реальна, как и боль, как и потери, как и взлеты и падения. — Они дошли. Вперёд. Хираока мягко хлопает по плечу брата и походкой любопытной студентки, играючи нежно бредет к зданию Вооруженного Детективного агентства. Её цель — Дазай.