ghost tower

      Следующее поселение на пути оказалось руинами.       Оно стояло посреди пустоши и разваливалось под собственным весом, как бы стесняясь себя и стараясь сровняться с бесплодной ржавой землей вокруг. Была одна главная улица, голая, как вытоптанная дорога, и тянулась она не более трехсот шагов, а вокруг нее в хаотичной манере были выстроены дома, от которых едва ли оставалось что-то, кроме стен и обломков крыш.       Ночь, когда Соуп добрался туда, была пасмурной и темной. Над этим пятном вымершей жизни она, казалось, еще больше сгущалась, и поэтому, а также потому, что последние несколько дней, или недель, или даже месяцев он провел в лихорадке, лишающей всякой осознанности, он не сразу обратил внимание, что вокруг царило запустение и ни одного человека здесь не осталось. Он приблизился к руинам с одной лишь отдаленной мыслью, что это было место, где он мог поспать и поесть, а потом вошел в ближайшие развалины и рухнул на мягкую мертвую землю, покрытую пеплом.       Покинув поселение у озера и переночевав в пустошах, он быстро понял, что был отравлен. Яд нападал на все внутри него — на его органы, на его кости, на его разум и не смог добраться лишь до необходимости идти вперед, к Башне. Поэтому пока его ноги шли, сознание блуждало в потемках его памяти или из потемок памяти доставало чудовищные картины и накладывало их на реальность, видимую глазами. Так что он прошел много мест и переступил через множество погибших, чтобы добраться туда, куда он пришел.       Яд нельзя было победить ничем, потому что у Соупа ничего не было. Только грязная одежда на его теле, полупустой бурдюк с водой в сумке и меч на бедре. И хотя этот яд угнетал его рассудок, он нисколько не коснулся решимости. Соуп был готов к смерти, хотя и противился ей до самого последнего своего мгновения. У него была цель, был путь. И, падая на землю среди неизвестных руин, он был полон решимости продолжить идти.       Но это падение не было сном. Оно было безмолвным, темным бодрствованием; оно было жизнью, вывернутой наизнанку. В глубине своей памяти, куда он погрузился, пока его тело пыталось победить яд, он видел неулыбчивое лицо своей матери, темные влажные волосы, облепившие ее блестящий от пота лоб и обожженную солнцем шею. Она смотрела на него как всегда мрачно, с задумчивостью, познать которую никогда никому не было дано, и в ее темных глазах отражалось роковое ожидание.       — Ты необыкновенный человек, — сказала она, не радостно и не грустно. — Я родила тебя от семени твоего отца, но ты не он и не я. Как будто тебя родило и воспитало солнце, а не какая-то человеческая женщина.       Соуп ответил ей:       — Меня родила и воспитала лучшая человеческая женщина.       Она не улыбнулась, но он знал, что ей понравилось это слышать. Она никогда не получала много за все свои труды и страдания, и жизнь научила ее не ждать ничего взамен. Это было несправедливо. Соуп мог бы дать ей немного счастья. К тому же, он очень любил свою мать.       Он любил и своих сестер и даже своего отца, пока умел любить кого-то, кроме мертвецов. Следовало ценить эту любовь больше, беречь и защищать ее, а не отказываться от нее в обмен на чувство долга, заставившее его дать присягу королю, которого он не знал и не уважал. И который не знал и не уважал его любовь. Иначе семья Соупа не сгорела бы, пока он вставал на колени, веруя, что совершал истинно правильный и непорочный поступок.       Сколько ночей, таких же темных, как среди руин в пустоши, он провел в бесконечных извинениях перед своими любимыми? Он бился лбом в поклонах, пока пуповина боли не отмерла, отрезав его навсегда от родной деревни, от короля и трупа его семьи. Все, что осталось, — это воспоминания и всепоглощающее одиночество, въевшееся в плоть и кровь, сроднившееся с его существом, осевшее на коже и веках.       Его забытье в старом доме длилось три дня, и ночью четвертого он очнулся, высохший и слабый, с пылью в легких и чистым разумом. Он чувствовал себя отдохнувшим, голодным и жаждущим, но вокруг себя обнаружил только негостеприимную старость и смерть. Это не удивило его, и все же он зашел в каждый дом, в который еще оставалась возможность зайти, и обыскал все ящики и полки. Судя по степени разрушений, это место опустело уже очень давно, но он испытывал небольшое любопытство, желая узнать, почему это произошло.       Он не нашел ни еды, ни воды, но обнаружил много бледных пятен и углей на земле, как от костров и пепла. Из глубины камина ему удалось достать сшитые толстыми нитями страницы, заполненные кривым и едва ли разборчивым письмом примитивного языка. Ему удалось выучить немного из высокого стиля, когда он путешествовал с паломниками, но примитивный язык был его родным, и знания о нем Соупу передала мать, уча вырисовывать символы на земле.       Страницы были обожжены и покрыты чернотой, некоторые обращались в тлен, стоило лишь прикоснуться к ним. Осторожно пролистав их, он увидел множество упоминаний об огне — почти на каждой странице слово «огонь» повторялось несколько раз. Он также увидел «страх» и «темноту» как «я боюсь» и «если наступит темнота». На последней странице уцелела только одна фраза: «Огонь ушел, теперь мы все умрем».       — Они боялись темноты, — понял Соуп, убирая страницы обратно в камин.       О Башне ходили разные легенды. О призраке, обитающем внутри, о страшной темной силе, которая жила в стенах, силе настолько разрушительной и противоестественной, что она извращала и губила все, в чем была хоть капля жизни и что было правильно и гармонично устроено по своей природе. Земли вокруг нее были названы Дугой, потому что ее гнетущее влияние расходилось во все стороны; но считалось, что она стояла на краю известного мира и за ней не существовало ничего живого, только мертвые земли и кипящий под ними огонь, дым от которого заслонял небо и солнечный свет. Все, кто когда-либо видел Башню, если такие были, и все, кто бывал на Дуге, единогласно утверждали, что ни человек, ни животное, ни растение не может существовать вокруг Башни, потому что страх заставляет все живое либо бежать, либо жаждать саморазрушения. Люди, даже лишь немного затронутые силой Башни, никогда не становятся прежними, их разум искажается и работает неправильно. Как если бы небо у них было землей, а земля — небом, и чистая вода была болотом, а болото — огнем.       — Может быть, они сожгли себя, — пробормотал Соуп, оглядывая пустой дом, в котором оказался. Если люди боялись темноты, лучшее, что они могли сделать, это стать светом. Но он нигде не видел ни тел, ни костей.       Это поселение было мертво, и Соуп без сожалений покинул его, как без сожалений покидал любое место, через которое вел его путь; как без сожаления покидал однажды свой дом, чтобы встать на колени перед королем.       Пустоши тянулись далеко во тьму, туда, где земли были разломаны под чудовищной силой Башни. В то же время, несмотря на свою мрачность и опустелость, они были удивительным местом. Леса и почва давно стали ржаво-красными, еще на самой окраине Дуги, но там, где на окраине Дуги еще была жизнь, рождающаяся из этой красноты, здесь, в близости к ее сердцевине, не было ничего, как будто все истлело от страха. Пустоши были просторами, но без единого дуновения ветра. Небо никогда не бывало чистым и ясным, и единственная возможность увидеть солнечный свет представлялась на закате, когда облака покрывались бронзой, выцветающей в сумерки до болотного тускло-коричневого.       Но Соуп шел и шел; и сколько бы часов он ни шел, тьма так и не сменялась светом. Больше не было дневной яркости, даже запертой за низким покровом облаков. Он был уверен, что день и ночь сменились несколько раз с тех пор, как он покинул руины, но теперь сказать было невозможно, какой шел час и какой шел день, — все было одинаково покрыто тенью, и только слабый огонь прорывался сквозь завесу клубящейся черноты на горизонте, как от большого пожара.       Он не останавливался, не спал и не отдыхал. Вода кончилась так давно, что он не мог вспомнить, каково это — пить. Его ноги продолжали идти, даже когда разум ускользал в мечты и воспоминания, пусть и пробужденные не лихорадкой, а бесконечной одинаковостью, однородностью всего. Хотя он шел, и ноги его болели, и лицо иссушивалось, и следы тянулись вереницей на песке позади, все равно казалось, что он двигался на месте. Навсегда заплутал в пустошах. Этот долгий, тянущийся путь, наполненный пейзажем пустоты, мог бы свести с ума — либо заставив вечно блуждать в собственном воображении, либо принудив сдаться: остановиться, упасть и не вставать.       Он понял, что видит вершину Башни, только когда ее длинный шпиль прорезал линию горизонта. На мгновение ему пришлось застыть и приглядеться, хотя он знал, что это была она и он был близок. Осознание этого, пришедшее к нему спустя бессчетные секунды тишины, было подобно глотку воды. И как жаждущий, лишенный воды уже долгое время, дольше, чем позволяла человеческая жизнь, он испил этот глоток со всем возможным облегчением, почтением, поклонением.       Он не упал на колени, хотя и был к тому близок; но из его глаз пошли слезы, и он позволил им течь. Всего три слезы испачкали его лицо и тут же высохли, как высохло прежнее горе и настоящее облегчение. И все такой же по-прежнему пустой, одинокий и полный небольшого любопытства к миру и всем бедствиям, какие могли в нем приключиться, Соуп отправился дальше.       Он не отрывал взгляда от Башни, наблюдая, как она медленно становилась все ближе и ближе. Казалось, ничто не могло бы сбить его с пути теперь, когда его взгляд так крепко зацепился за темный шпиль впереди. Не замечая времени, он шел, зная, что однажды дойдет, и не имело значения, заняло бы это годы или десятилетия; пока бог, которому он поклялся, наблюдал за ним, кровь продолжала бы течь в его венах, а сердце стучать в груди.              Он шел; среди однородности пустошей, даже в вечной бурой ночи, любая подвижность неизбежно бросалась в глаза. Поэтому Соуп сразу заметил, когда пейзаж изменился. И кроме пустоши и Башни на горизонте, горящем от огня в конце известного мира, он увидел маленькие курганы. Они торчали из земли невысокими холмиками в некоем хаотичном, неясном порядке. А среди них стояли человеческие фигуры, черные, как смоль, неподвижно глядящие на него словно бы в ожидании его приближения.       И они были живы. Соуп не надеялся встретить живых. В какой-то момент он решил, что последние люди, которых он видел, были сумасшедшими поселенцами, отравленными ядом озерной воды. Но даже здесь, так близко к Башне, была жизнь, даже если и убогая.       Когда он подошел ближе, то разглядел худые до костей тела с вытянутыми туловищами и конечностями, с лицами длинными и узкими, словно их черепа были деформированы. Они были безволосы и почти полностью обнажены за исключением лоскутьев одежды, висящих на плечах или бедрах, а единственным ярким пятном были их глаза с удивительно белыми и чистыми белками, почти светящимися во тьме.       Соуп остановился перед ними и улыбнулся.       — Привет, — сказал он тому, кто стоял ближе всех.        Человек открыл рот, чтобы ответить, но рот оказался пуст — ни зубов, ни языка, только щелкающие почерневшие десны и хриплые звуки из глубины горла. Одновременно с тем человек поднял руку и изобразил что-то неясным жестом, который Соуп не смог расшифровать.       — Я не понимаю, — он покачал головой, продолжая наблюдать за трясущейся рукой.       Кто-то из тех, кто стоял чуть в стороне, пошевелился. Соуп обернулся и увидел, что остальные люди легли на землю и поползли к курганам, вырытым в земле. Забрались под них, как под крышу дома, так, что только одна голова смотрела наружу, и продолжили оттуда наблюдать за Соупом своими искривленными, выразительными лицами и яркими глазами.       Человек, который стоял напротив Соупа, развернулся и, медленно ступая, отправился в неизвестном направлении. Чуть погодя, Соуп пошел за ним. Они минули несколько курганов, в которых, будто черви, завернутые в земляные коконы, лежали люди, и остановились возле небольшой обложенной камнями ямки. Она была вырыта в черном песке, и сначала казалось, что ничего, кроме песка, в ней не было. Но затем человек опустил туда ладони, и медленно в них начала собираться вода.       Соуп не сдержал удивленного вздоха. Эта вода была прозрачной и чистой, как драгоценность, и ее едва хватило, чтобы собрать в две ладони. Человек протянул ладони Соупу, и Соуп упал на колени и стал с жгучей благодарностью и жаждой пить из его рук, как из благословенного источника. Всего три маленьких глотка, и вода кончилась. Человек обтер мокрые руки о лицо Соупа, словно желая, чтобы она напитала его кожу.       — Спасибо, — сказал ему Соуп, глядя в глаза, такие естественные на его неестественном лице.       Человек только лег на землю и пополз к своему собственному кургану, забрался под землю и лег, как мертвец.       Соуп поднялся на ноги и продолжил путь туда, где Башня молчаливо и терпеливо ожидала его.       Для этих людей, или этих существ, напоминающих людей, Башня была подобна потухшему маяку. Свет огня давал им зрение в этой бесконечной ночи среди пустоши. Она давала им жизнь, даже когда они не могли ни пить, ни есть. Она забрала какую-то часть их разума, опустила их на животы и заставила лечь под землю в страхе перед миром и существованием. Они жили в тени Башни, как королевский город в тени замка. Единственные выжившие, когда все вокруг было мертво не только из-за страха, но и потому, что просто не могло жить. Существа, которые должны были знать о Башне все, — и не способные ни говорить, ни думать так, как делали это обыкновенные люди. Тайна Башни могла бы умереть навсегда, если бы не было никого, кто дошел бы до самого конца.       Но Соупу не было дела до тайны. Он выбрал Башню, потому что путешествие к ней казалось единственным подвигом, достойным его просьбы. И бог, у которого он просил, счел это справедливым.       Он шел и мог увидеть, что представляла собой Башня, еще прежде, чем ее подножие показалось из-за холмов. Ее грани были рельефными, неровными, будто бы вылепленные из глины грубым мастером. Шпиль ее на самом деле был плоским, усеченным, а не острым, и вся она была монолитной, цельной, без окон, балконов, мостов и колонн. То, что было внутри нее, бесконечно занимало его мысли, пока его ноги преодолевали огромные расстояния. Было нечто, что создало Башню, или нечто, что создала Башня. Появилась ли она там потому, что это был край мира, или край мира стал недосягаемым и непроходимым потому, что там появилась Башня? Никто не знал ответов на эти вопросы, потому что, по легендам, те, кто шел к ней, никогда не возвращались. А шли к ней многие — потому что Башне было больше трех столетий, а три столетия не мог представить себе никто из ныне живущих.              С течением времени — такого долгого, что не могло быть осмыслено, и такого незначительного, что могло бы уместиться в миг, — земля под ногами Соупа стала неровной. В ней появились трещины, сначала небольшие, а затем обратившиеся в разломы и, наконец, в целые обрывы и ущелья, полные непроницаемой черноты. Из нутра земли вырывались пары теплого воздуха, и казалось, что весь мир постепенно распадался на куски, настолько сокрушительна была тяжесть Башни и ее зла, стоящих на его поверхности.       И не отрывая взгляда от горизонта, Соуп заметил, как с приближением к Башне не только холмы становились выше, но и бездна, простирающаяся перед ними и бывшая когда-то лишь тонкой черной линией, разрасталась до невероятных размеров. Когда он приблизился, то понял, что это был еще один пролом, который тянулся от края до края видимой земли, и обойти его казалось невозможным.       Однако там был мост. И темная фигура, почти растворенная среди черноты расселины. Она неподвижно стояла у самого края, а за ее спиной над пропастью тянулся тонкий веревочный мост, лишь нить, подвешенная над бездной.       Соуп остановился напротив фигуры и поприветствовал ее сухим от жажды и долгого молчания голосом. Она склонила голову в ответ, и из-под глубокого капюшона показалась белая челюсть, покрытая налипшими остатками плоти.       — Кто ты? — спросил Соуп. — Я не ожидал, что встречу кого-нибудь так далеко.       — Я ничто, — ответила фигура. Ее голос был бестелесным, похожим на шепот ветра, но в нем звучала узнаваемая женственность.       — Тогда я никого не встретил, — с легкой улыбкой сказал Соуп.       Фигура ему не ответила. Она лишь медленно развернулась и ступила на мост.       — Я могу последовать за тобой? — спросил Соуп. И вновь не услышал никакого ответа. — Полагаю, это не отказ, — решил он и сделал первый шаг.       Дерево моста было полусгнившим, потрескавшимся и звучно скрипело под ногами Соупа. Вся конструкция была настолько непрочной, что опасно покачивалась и сотрясалась от каждого движения. Он взялся за веревку, но знал, что это вряд ли спасет его, если мост обрушится у него под ногами. Фигура впереди ступала размеренно и неторопливо, и не было слышно ни ее шагов, ни скрипа старых досок, как будто она шла по воздуху или сама была воздухом.       Пропасть неведомой глубины простерлась под ними, и жаркие порывы, которые она выдыхала из своего нутра, шевелили волосы на голове Соупа, проникали под его одежду и обдували лицо. Плащ, в который была одета фигура, колебался, раздуваемый теплым воздухом, но Соуп не мог разглядеть ни ног, ни одежды, только ткань, извивающуюся вокруг невидимого тела.       Когда они дошли до середины моста, порыв ветра смахнул капюшон с головы фигуры. Пряди черных волос мягко развевались, выбившиеся из слабо сплетенной косы, и белые проплешины на голове казались болезненно-яркими пятнами. Теперь Соуп точно мог сказать, что это была женщина, но она продолжала идти, не оборачивая к нему лица, и больше он ничего не мог разглядеть в ней.       — Почему ты стояла на мосту? — спросил Соуп. Она не была к нему враждебна, и он подумал, что мог бы узнать о ней больше.       — Ждала тебя.       Этот ответ показался странно знакомым, но Соуп не смог понять, почему. Что-то в звучании голоса, или в интонации, или в словах заставило его почувствовать себя вне времени, вне своего тела, потерянным и смятенным на долгом пути без начала и конца. Но это было мгновенно, как укол цветка розы или укус насекомого.       — Ты из Башни? — снова спросил он. Трудно представить, чтобы где-то на пути еще оставались человеческие поселения с людьми, у которых страх не забрал все, что делало бы их живыми. — Башня знает, что я иду?       Женщина остановилась, и Соуп остановился тоже. Она обернулась, и перед ним вдруг оказалось изуродованное лицо без носа и губ, но с голубыми глазами, которые были глазами его матери. Глазами, которые смотрели на него мрачно и с роковым ожиданием, словно это ему, а не им предстояло увидеть кошмар и испытать самую страшную боль.       — Башня не может знать или не знать, — ответила ему женщина с глазами его матери. — Она не разумное существо. Здесь есть только ты.       Сказав так, она отвернулась и направилась дальше. Хватаясь за веревку, Соуп пошел за ней. Он вдруг с небывалой силой ощутил голод и жажду, боль в суставах и спине от непрестанной ходьбы, желание спать и снова напевать себе под нос. Все человеческое вдруг свалилось на него, но будто бы только затем, чтобы ослабить его тело и волю. Отказавшись от всякого переживания, Соуп выровнял шаг и оглядел бездну под ними.       Оголенная материнская порода расселины поблескивала от влажности, словно в ней была тысяча маленьких драгоценных камней. Они сияли среди темноты, похожие на звезды, и это был обман, как и многое в мире было обманом. Возможно, если бы люди добрались до неба, где сияли настоящие звезды, оказалось бы так, что оно тоже было лишь потолком пещеры, в которой все они жили. Навесом их собственного кургана, вырытого в земле. Тьма порождала иллюзию свободы, давала волю человеческому воображению.       И все вокруг было — тьма, здесь, в глубине Дуги.       Мост так и не оборвался под ногами Соупа, и загадочная женщина не столкнула его вниз, и ветер не перевернул их, словно жуков, повисших на тонкой травинке.       — Ты правда моя мать? — спросил Соуп, когда его ноги стояли на земле, а впереди, уже так близко, изгибались холмы, за которыми высилась Башня на фоне извечного пожара, от которого горело небо.       — Я просто то, что ты видишь, — ответила ему женщина.       Тогда Соуп вздохнул, закрыл глаза, а когда открыл их, никакой женщины перед ним не было, а мост, по которому он прошел, был сломан, веревка разорвана, дерево разломано и потеряно в небытии пропасти. Ничего не оставалось, кроме как идти вперед, забыв об этом видении.       Но у подножия холма его ждал еще один человек. Или то, что от него осталось. Туловище без головы и без одной руки, в окровавленной одежде спокойно сидело на камне, а возле его ног, воткнутый в землю, торчал топор. Соуп узнал этот топор — он сам рубил им дрова когда-то давно.       Когда он подошел ближе, держа руку на рукояти меча, этот некто, судя по фигуре явно мужчина, поднялся с камня и взял топор в единственную руку. Но вместо того, чтобы нападать, он указал топором вверх, туда, где Башня стояла за холмами. Соуп кивнул, отчасти желая узнать, видел ли его мужчина без головы на самом деле, и тогда мужчина, никак не намекая, что понял, закинул топор на плечо и направился в лес. Соуп, не видя смысла сопротивляться и отказываться от сопровождения, пошел за ним.       В лесу росли не деревья, но какие-то иссохшие и трескучие корни, своими изгибами словно передающие агонию существования. Они сплетались между собой, запутываясь в петли и узлы высоко над головами. Земля была сухой и покрытой щепками омертвелых растений, которые хрустели под ногами, и этот звук эхом раздавался среди пустого и тихого леса.       — Ты слышишь меня? — спросил Соуп в спину мужчины.       Тот, если и услышал вопрос, не показал этого. Он шел, постукивая топором по ноге, чуть наклоняясь в сторону и хромая на одну ногу, тем не менее шаги его были широкими и достаточно быстрыми, чтобы можно было уверенно сказать, что ходьба не причиняла ему боли.       Через некоторое время они остановились, и мужчина сел на землю, а топор положил рядом. Он указал Соупу сесть напротив, и тот так и сделал. Между ними повисла тишина. Мужчина застыл в расслабленной позе, и Соуп ждал, когда, наконец, тот что-нибудь сделает или изобразит, но, когда этого не произошло, он задумался и едва не рассмеялся мысли, которая пришла ему в голову.       — Это что, отдых? — спросил он.       Мужчина не ответил, просто продолжал непринужденно сидеть, положив руку на колени, как будто они остановились на ночь у костра во время охоты.       — Ладно, — сказал Соуп и прилег на жесткую землю, чувствуя, как множество острых кусочков дерева впивается ему в голову. Он не помнил, когда спал в последний раз. Не было ничего легче, чем свернуться на боку, прижав к груди сумку и положив руку на меч, и закрыть глаза. И если бы мужчина исчез, Соуп не стал бы жалеть об этом. Прошлое должно было оставаться прошлым, даже когда не было ничего желаннее, чем сделать его настоящим.       Он открыл глаза еще более усталый и измученный, чем прежде, будто сон лишь напомнил о том, как он беспощадно двигал свое тело с момента последнего отдыха. Ничто не изменилось: мужчина сидел напротив, окровавленный и безголовый, положив единственную руку на колено; топор лежал возле его ноги. Ночь все еще укрывала мир темнотой, небо заслоняли переплетения корней, и где-то за холмами, невидимая отсюда, стояла Башня в окружении пожара. Казалось, Соуп лишь моргнул, хотя тяжесть его век и боль в теле говорили о долгих часах сна.       Он сел и потер лицо. У мужчины не было ни головы, чтобы увидеть его, ни ушей, чтобы услышать его, и тем не менее он взял топор и снова указал на Башню. А затем поднялся на ноги и продолжил путь. Соуп с трудом встал с земли, снова перекинул сумку через плечо и поплелся следом. Его тело ощущалось слабым, будто налитым свинцом, и все в нем протестовало против движения, умоляло его остаться лежать. Может быть, эта усталость была с ним всегда, но он не замечал ее, поглощенный своей целью и потерянный в собственных мыслях.       Они снова шли долгие часы, но лес все не кончался. Он лишь становился гуще, и теперь, чтобы пройти, приходилось тщательно перешагивать через вьющиеся под ногами корни, пригибаться под их низко изогнутыми арками и протискиваться в местах, где они росли слишком тесно друг к другу. Это замедляло их путь и в то же время, казалось, нисколько не приближало к Башне.       В следующий раз, когда мужчина без головы сел на землю, Соуп сразу же упал на бок и в изнеможении закрыл глаза. Сон пришел к нему в то же мгновение. И когда он проснулся, все, что с ним было, это боль и бессилие. Ему едва удалось поставить себя на четвереньки. Чтобы подняться, он собрал свои последние силы, чувствуя себя так, словно поднимал невозможной тяжести монумент. Мужчине пришлось терпеливо ждать, и только после того, как Соуп с трудом выпрямился, он пошел дальше. Соуп потащился за ним.       В третий раз они не останавливались. Соуп лишь прислонился к одному из корней, и его тело рухнуло наземь. Очнувшись, он увидел мужчину; тот сидел рядом, положив одну руку на колено.       — Дальше я пойду один, — сухим голосом произнес Соуп.       Рука мужчины легла на топор.       — Ты водишь меня кругами, — продолжил он. — Хочешь, чтобы я заблудился. Всегда хотел. Но я уйду. Я всегда уходил.       Соуп увидел, как мужчина схватил топор и высоко замахнулся. Хрупкие щепки громко затрещали под телом Соупа, когда он откатился подальше и уткнулся лицом в жесткое дерево. Его глаза были зажмурены, и он лежал так минуту, две, прислушиваясь к тишине. Затем открыл глаза и обернулся. Никакого мужчины с топором не было. Не было даже следа в том месте, где он сидел — только следы Соупа, ворочавшегося в гнилье.       Он встал, все еще слабый и разбитый, но полный упрямства, и пошел к Башне. Не больше дня ушло у него на то, чтобы выбраться из леса.       Большой мир, города, деревни и поселения остались позади, живые люди остались позади, истории и герои этих историй остались позади, а впереди стояла Башня. Он мог видеть ступени, ведущие к ее высоким дверям. Мог видеть картины, высеченные на ее стенах, и конец мира за ней в дыму и огне. Но он также мог видеть и двух маленьких девочек, что стояли на белой дороге, ведущей к Башне. Он знал, что они там будут, и со всей стойкостью, которую мог найти в себе, пошел им навстречу.       Первый же его шаг отозвался хрустом, и, посмотрев вниз, он увидел, что ее покрывали старые кости, обломки доспехов, деревянных луков и стрел, мечей. Он поднял голову и продолжил идти, потому что эта дорога была частью пути; череп мертвеца раскололся под его ногой, знаменуя близкий конец.       Две девочки были одинаковы — маленькие близнецы, благословенное рождение, которому радовалась вся деревня. У них были одинаковые светлые волосы и карие глаза, унаследованные от отца. Одинаковые белые рубашки свисали с их плеч. Их ноги и головы были одинаково испачканы кровью. И они одинаково взяли Соупа за руки, когда он приблизился.       Он попытался отнять руки, но они вцепились в него с тем же отчаянием, как и тогда, когда он собирался покинуть родную деревню и поклониться королю. Тогда он не проливал слез, отстраняя их, не пролил слез и теперь, когда их запястья ломались под его хваткой. Соуп оставил их на коленях, воющими от боли, обиды и отчаяния, и продолжил путь, который начал задолго до того, как принес клятву. Их плач звучал в его ушах до тех пор, пока он не обернулся и не увидел, что они исчезли.       Теперь был только он. И Башня.