ghost tower

      Башня была отвратительна. Она тянулась вверх неуклюже и нелепо, как бесконтрольно растущее дерево, не знавшее ухода и обреченное на бесплодие. В человеке было заложено стремление к хаосу, но в то же время человек развил в себе и стремление к порядку, не менее сильное, но во всем, из чего состояла Башня, не было ни одного прикосновения порядка, лишь хаос и какая-то злоба, свирепость, с которой ее рельефные стены взирали на мир от самой вершины и до подножия. По всей ее поверхности спиралью тянулись картины — люди, убивающие людей, монстры, разрывающие тела на части, пожары, бунты, жертвоприношения, обезглавливание королей и четвертование еретиков, война, война, война. У всякого, кого постигла бы неудача увидеть Башню воочию, возникло бы отторжение, презрение к тому, как она была сделана и почему, и страх — перед тем, что подобное уродство могло существовать, что природа, гармоничная в своем чистом и непорочном начале, могла допустить нечто подобное, противоречащее красоте и достоинству.       И в то же время Башня была неописуемо прекрасна. Некоторые люди смотрели на росписи в соборах и испытывали благоговейное восхищение, восторг, но если человек умел восторгаться невинной и светлой красотой, но не находил никакой жизни и прелести в истинном уродстве, то он не был по-настоящему открыт тому самому непорочному началу, ибо все, и уродство, и красота, возникло из него, а если даже и были те, кто не верил в равноначатие этих двух сущностей и что уродство на самом деле взялось не от природы, то это означало бы, что его породила красота, а красота была частью природы. Все картины, высеченные на стенах Башни, сливались между собой в едином хаосе, звери проникали к людям и становились людьми, живые оставались без рук и без ног, а мертвые кричали, и все, будь то человек, зверь или мертвец, выглядели как один, и одинаковые армии шли друг на друга, и двое одинаковых братьев умирали от собственных мечей, и король, единственный живой, стоял среди мертвых с теми же лицами, что было и у него. Но еще больший хаос в эти картины, кроме их содержания, привносило то, как они были расположены: ничем друг от друга не ограничиваясь, переходя одна в другую, и люди с верхнего витка спирали протыкали копьями людей с нижнего витка, а коленопреклоненные вскидывали руки к солнцу, что светило им сверху.       Позади Башни конец известного мира пылал; тени залегли в углублениях рельефа, делая картины живыми, выпуклыми, почти подвижными, и казалось, что хаос, изображенный на ней, бесконечно поднимался из-под земли и ввинчивался в горящее желто-черное небо. Стоя на ступенях, громоздких и обломанных, Соуп смотрел на заключенные в камне лица, и лица смотрели на него в ответ, будто ожидая, когда он войдет. Они не выражали ни предостережения, ни любопытства, ни гнева, только страдание, настолько оторванное от реальности, настолько принадлежащее Башне, что Соуп не испытывал никакого сочувствия, глядя на них.       Он преодолел последние ступени и остановился перед высокими дверями, украшенными темным металлом. Они были не заперты и отворились от одного прикосновения, не требующего никаких усилий. Это казалось поразительно легким после всего того пути, который пришлось преодолеть, чтобы подойти к этим дверям. И это только доказывало, что Башня была бессознательным созданием, которое могло лишь существовать и ничего больше. И оно не несло ответственности за всех, кто сошел с ума, погиб или покончил с собой, как не несет ответственности солнце за то, что сжигает людей, и вода за то, что в ней можно утонуть.       Зал, в котором оказался Соуп, был просторным, с высоким потолком, из центра которого струился тусклый желтоватый свет, но в зале этом не было ничего, кроме единственного высокого кресла, в котором сидел человек. Сначала Соуп решил, это труп — лицо было покрыто тьмой, и только белый череп с пустыми глазницами ярко выделялся среди этой черноты. У трупа, словно у короля, были регалии, но необыкновенные: в одной руке серебряная чаша, в другой челюстная кость; на коленях покоился меч со сколотым краем. Пыль поблескивала в тусклом свете, как звезды, будто украшая эту посмертную сцену, и стояла тишина, какая могла быть лишь в склепе. Все это было почти священным, и Соуп затаил дыхание в каком-то глубоком и неясном желании стать таким же мертвым и принадлежащим этому месту существом, чтобы не нарушить покой, который царил здесь, судя по всему, много лет.       Но затем, разглядывая эту картину с самым пристальным и жадным вниманием, Соуп заметил, что труп дышал. Плечи поднимались и опускались, даже если ни вдоха, ни выдоха не было слышно.       Призрак, подумал Соуп. Призрак Башни. О нем ходили легенды, хотя и менее известные, чем другие легенды о Башне. Говорили, что белая фигура бродит по Башне, и путешественники видят ее свет и очертания в темных окнах. Но не было никаких причин верить в эти слухи. Теперь Соуп знал, что в Башне даже не было окон.       Но кто-то здесь был.       Соуп все еще едва дышал и потому резко втянул воздух, когда раздался голос:       — Я слышал скрип дверей. И я слышал шаги. Я слышу твое сердце. Можешь выйти из тени.       В мире было множество мест. Какие-то из них Соуп повидал, какие-то нет. В мире также было множество людей из множества мест, и Соуп познакомился с самыми разными из них. Но нигде и ни от кого он не слышал такого необыкновенного наречия. Он понял эту фразу лишь потому, что она была проста и очень похожа на известный ему аналог. Но он восстанавливал слова лишь на основе нескольких похожих звуков, а не того, как эти слова звучали в слитой речи.       Он помедлил, но подчинился воле незнакомца и подошел ближе, так, чтобы свет, льющийся с потолка, попадал на него. И он не мог не заметить глаза, вдруг открывшиеся среди темноты в глазницах черепа. Само зрелище было настолько странным, что Соуп не сразу понял, что это были настоящие человеческие глаза.       — Кто ты? — сказало оно, это существо, не человек, а тень с черепом и живыми глазами.       — Меня зовут Соуп. Я путешественник.       Существо некоторое время молчало, и его глаза двигались, яркие и подвижные. Оно могло бы говорить этими глазами. Они были завораживающими. Вероятно, потому, что были единственно живыми во всем его безликом облике.       — У тебя есть меч, — наконец, произнесло существо на своем странном, едва угадываемом языке. — Я уже видел таких, как ты.       — Правда? — спросил Соуп. — Значит, другие люди добирались сюда?       — Оглядись внимательнее, Соуп.       Соуп посмотрел по сторонам. Только теперь, когда его глаза привыкли к темноте, он увидел не менее дюжины скелетов, лежащих в углах комнаты. На скелетах висели остатки одежды и доспехов, и рядом с ними лежали мечи, бесполезные куски металла в руках мертвецов.       Давшие клятву редко умирали от голода, холода, ожогов или инфекций. Их легкие все еще могли бы взорваться от недостатка воздуха, оружие все еще способно было лишить их головы или проткнуть насквозь, огонь сжигал их дотла и яды уничтожали органы изнутри. Но здесь, если бы некому было отравить, сжечь, утопить, задушить или разрубить их пополам, они умерли бы самой естественной смертью. И самой мучительной, какая и предназначалась тем, кто не сумел сдержать клятву.       — Ты здесь, чтобы повторить их судьбу? — спросило существо.       Соуп оторвал взгляд от скелетов и слегка улыбнулся.       — Я здесь, чтобы разгадать секрет Башни. Это клятва, которую я дал своему богу.       — Ты можешь попытаться.       Существо отставило чашу и кость, прислонило меч к креслу и поднялось. Все оно состояло из тени за исключением осколка кости и глаз, смотрящих из глубины глазниц.       — Кто ты? — поинтересовался Соуп, с любопытством наблюдая за ним.       — Я ничто, — ответило существо, повторяя слова женщины на мосту. Но Соуп был уверен, что, если бы закрыл глаза, оно не исчезло бы так же, как все те, кого он встретил по дороге к Башне.       — Как я могу тебя называть?       Существо ответило не сразу, и Соуп снова улыбнулся, стараясь казаться дружелюбнее.       — Гоуст. Можешь звать меня так, если сумеешь найти.       — Что это значит?       Но вместо ответа Гоуст направился туда, где в стене была выбита лестница, ведущая наверх. Он шел бесшумно и ровно, словно тень, скользящая по стене, и чернота увивалась за ним подобно королевской мантии. Соуп, исполненный интереса, направился следом, держась так, чтобы не привлекать много внимания. В конце концов, что могло рассказать о секрете Башни больше, чем существо, пережившее все скелеты, которые она хранила?       Они поднялись на второй уровень Башни. Он представлял собой круговой коридор с одним входом и выходом. Арочный проем изгибался у них над головами, и вместе с ним изгибалась выбитая на арке надпись. Соуп ненадолго задержался и попытался прочесть ее, но сразу же обнаружил, что язык был ему неизвестен. Не Высокий слог и не примитивный язык, не одна из других знакомых ему письменных систем.       В коридоре было темно за исключением тонкой полоски света, проникающей через щель прямо напротив входа. Эта щель была слишком аккуратно вырезана, чтобы походить на трещину, но и слишком узка, чтобы называться окном. Но ее было достаточно, чтобы рассеять густую темноту замкнутого коридора. В нем, однако, было не так много того, что требовало света. Стены покрывали рельефы, похожие на те, что были снаружи Башни, но картины на них были меньше, скромнее и более… мирные. Народы засеивали поля, косили траву, собирали плоды с деревьев, и мир был освещен солнцем, сияющим для них в вышине. Это было олицетворение жизни, какой знал ее Соуп когда-то давно, когда она даже не была ложью. Счастье; потеря светлого прошлого.       Гоуст медленно проходил мимо этих картин, почти не глядя на них, но так к ним близко, словно что-то внутри него считало себя принадлежащим им и притягивало его ближе. Соуп тихо следовал за ним, чувствуя себя почтительным незнакомцем в чужом доме. И неожиданно, будто бы подтверждая идею светлого начала, изображенного на рельефах, из темноты показался алтарь.       Соуп назвал это алтарем, потому что ничем иным это не могло быть, даже если не походило на алтарь в том смысле, в каком это слово понимали обыкновенно. Каменный пол был усеян гнилыми зернами, и на четырех хрупких ножках стояла маленькая деревянная колыбель. Стены над ней изображали мужчин и женщин, склонившихся и как бы наблюдающих за рождением, а в самом верху, над их головами, сияла звезда с четырьмя концами.       Гоуст остановился у этой колыбели. Соуп внимательно наблюдал за ним, ожидая, но Гоуст только замер и стоял над колыбелью, ничего не произнося, не шевелясь, не моргая. Тогда Соуп заглянул в колыбель и увидел, что в ней лежал свернувшийся, черный, иссохший отрезок пуповины. И ничего больше. Он был настолько маленьким, настолько мертвым, что казался жалким в гробу такой большой колыбели.       Они провели у колыбели долгое время; затем Гоуст развернулся и пошел дальше. Пройдя весь круговой коридор, который, как понял Соуп, представлял собой один этаж Башни, выстроенный вокруг пустой центральной шахты, они вновь вернулись на лестницу и поднялись на уровень выше. Над аркой была еще одна надпись, другая, но на том же самом языке. В этом коридоре рельефы изображали пейзажи, а не людей. Крепкие деревья с вьющимися ветвями и толстыми корнями, дом с соломенной крышей, горы и леса. В самой темной части коридора на рельефе появился единственный человек — плачущая женщина. Под потолком, словно паутина, свисали белые волосы, цеплялись за стены, струились на пол и распускались на нем, как лепестки паучьего цветка. Гоуст остановился у этой картины, глядя на нее живыми, но пустыми глазами. Потом продолжил путь. Следуя за ним, Соуп наступил на волосы, расстеленные на полу подобно ковру. Это были настоящие человеческие волосы, и он ожидал, что женщина на стене закричит на него. Но, обернувшись и снова взглянув на нее, он понял, что она уже плакала, пребывая в тихом и бесконечном горе. Ей не нужно было кричать, когда вся она уже была страдание.       Они поднимались все выше и выше, и всякий раз ритуал был тот же: Гоуст шел через коридор и останавливался у алтаря, замирал, как призрак, неподвижно и шел дальше, вверх, к следующему алтарю. Картины менялись от светлых к ужасным: звери с отрубленными головами, цепь солдат, каждый из которых пронзал следующего стрелами или мечами, люди без кожи, рухнувшие соборы, открытые гробы. Один из коридоров покрывала мозаика бесконечных змей, сливающихся телами, извивающихся в бесконечных волнах так, что только их головы были отчетливо видны, и на алтаре в том коридоре лежало распотрошенное тело змеи с отсеченной треугольной головой. В других коридорах встречались статуи людей и животных. Кого они изображали, чаще всего было непонятно. Звери пребывали в постоянной борьбе друг с другом, порождая соединением своих тел чудовищ, а люди отличались друг от друга лишь позами и тем, какие картины их окружали.       Их путешествие вверх казалось нескончаемо долгим, и все же вершина Башни становилась ближе. Соуп не спешил с размышлениями, давая сперва своим глазам увидеть. И несмотря на то, как тих и однообразен был их путь, наблюдать за призраком Башни было спокойно и мирно, как отдыхать среди ночной темноты и тишины. Его фигура казалась бесконечно мрачной, завораживающей, и, несмотря на бесплотный облик, от него исходила жизнь, как от человека, что был заживо похоронен и бродил по собственному склепу. Боль от голода, жажда и сон стали незначительны для Соупа; он весь был увлечен тем, как двигался Гоуст, тем, что делал Гоуст, и тем, чем был Гоуст на самом деле. И если он был загадкой Башни, Соуп испытывал бесконечное стремление разгадать его.       Зал на последнем этаже Башни был пуст. Каменные стены были ровными и голыми. Только в дальнем конце, куда не проникал свет, стоял настоящий алтарь, похожий на те, которые использовались для жертвоприношений. На алтаре лежали старые кости и череп в бронзовой короне. Гоуст остановился у этих костей, глядя на них сверху вниз, и стоял так долго. Дольше, чем у других алтарей.       После этого он направился по лестнице вниз, теперь уже не заходя ни в один из коридоров. В тишине звучал только непрерывный звук шагов Соупа по ступеням; Гоуст шел бесшумно.       — Что написано здесь? — спросил Соуп, когда они проходили мимо одной из арок.       — «За пролитую каплю своей крови осуши тело врага».       Соуп вспомнил, что в этом коридоре было множество мечей, воткнутых в окровавленные стены.       — Я никогда раньше не слышал этого выражения, — сказал он.       — Это лишь его часть. «За пролитую каплю своей крови осуши тело врага. За пять капель — тела его семьи». Так оно звучит.       Он говорил, не останавливаясь, продолжая спускаться по лестнице. Соуп с трудом понимал его речь и мысленно соединял все знакомые и понятные части слов, чтобы воссоздать смысл правильно.       — Это о войне?       — О мести.       — А что это за язык?       Гоуст помедлил.       — Если он тебе незнаком, ты его не узнаешь.       — Я могу понять, что ты говоришь. Я мог бы понять и язык, если бы ты объяснил мне.       Гоуст оставил его слова без ответа, вероятно, считая саму мысль недостойной внимания. Это заставило Соупа улыбнуться.       — Почему эти выражения написаны на стенах?       — Мне это неизвестно.       — Но кто-то же создал их, верно?       — Мне это неизвестно, — повторил Гоуст.       Соуп помолчал, обдумывая вопрос.       — Как давно ты здесь?       — Достаточно давно, чтобы мой язык забылся и умер.       — Ты здесь по своей воле?       — Я ничто. У меня нет воли.       — Но у тебя есть язык, — возразил Соуп. — Это делает тебя кем-то.       — У всякого существа есть язык, — бесстрастно ответил Гоуст. — К сожалению.       Соуп, не ожидавший этого, рассмеялся. Эхо его смеха раскатилось по всей шахте Башни, попало в каждый коридор и уязвило мрачную, священную тишину этого уродливо-прекрасного места.       — Разве никто из других не задавал тебе вопросов?       Гоуст промолчал.       Пока они спускались, Соуп спросил о значении еще нескольких фраз. Иногда Гоуст отвечал, иногда нет. Не желая лишаться его малого внимания, Соуп не приставал к нему часто. В конце концов, это существо не слышало человеческого голоса, возможно, десятилетиями. Соуп путешествовал долго, но он и представить не мог, на что это было похоже — десятки лет в тишине и темноте.       Неожиданно, когда они проделали уже половину пути вниз, Гоуст заговорил посреди молчания.       — Однажды король Срединных земель пригласил четырех других королей на пир в честь своих успешных завоеваний. Король Севера был известен как злобный человек. Он привез собой наложницу. Король Юга славился своей жестокостью. Вместе с ним ко двору прибыл его раб. Короля Запада считали трусливым. Он взял в путешествие рыцаря. Король Востока был лжецом. На пир с ним прибыла змея, которую он носил на своей руке. Для развлечения король Срединных земель попросил своего лучшего шута выступить на пиру, и шут обратился к каждому из королей. Короля Севера он назвал холодным, короля Юга — завистливым, короля Запада — мягким, а короля Востока — хитрым. Наутро шут был убит.       Соуп напряженно слушал, едва успевая понимать. Когда же Гоуст замолк, он спросил:       — Это загадка?       Но ответом ему была тишина.       — Ты можешь повторить еще раз? — попросил Соуп.       Гоуст, к его удивлению, рассказал историю снова, так же, как рассказал ее в первый раз, не меня ни слов, ни интонаций. Его голос, спокойный и бесстрастный, звучал чарующе, и Соупу приходилось проговаривать слова у себя в голове, чтобы не отвлекаться.       Он думал над этой историей до тех пор, пока они не спустились к самому нижнему залу, где их ждали только скелеты. В первый раз Соуп не заметил этого, но здесь, как и во всех остальных коридорах, была надпись на камне, гласящая: «Славной вечности». Формула прощания высокого стиля, означающая расставание навсегда. Ее произносили перед уходом на войну, во время последних встреч и на похоронах. То, что она была здесь, означало, что высокий стиль или же нечто с ним схожее существовало так же долго, как существовала сама Башня.       Гоуст сел на свой скромный трон и вернул себе регалии — положил меч со сколотым краем на колени, взял челюстную кость в правую руку, а серебряную чашу — в левую. Соуп стоял перед ним и с любопытством наблюдал. Значит, вот каков был конец этого ритуала. Глаза Гоуста из темных глазниц осколка черепа смотрели на него, не мигая.       — Теперь время сна, — произнес Гоуст. — Спи.       И сознание покинуло Соупа. Он ощутил лишь отдаленную боль от удара коленями о камень, а затем — тишина в теле и разуме, всепоглощающая тишина, в которой гаснет любая искра жизни. Мертвый сон.       Эта тишина длилась даже тогда, когда все чувства вернулись к нему, и поэтому он не сразу понял, что проснулся. Только открыв глаза и увидев перед собой пустое кресло, он понял, что упал замертво после приказа Гоуста. Сколько времени прошло и что за это время случилось, Соуп не знал, но первым, к чему он потянулся, был его меч. Как и всегда, тот лежал у его бедра, привязанный к ремню.       Затем он поднялся и осмотрелся. Зал ничем не отличался от того, что он видел в последний раз, за исключением пустующего места, где должен был восседать Гоуст. Только теперь, приглядевшись внимательнее, Соуп заметил, насколько искусно было вырезано кресло. Из темного дерева, с высокой ровной спинкой, покрытой рисунками плевел. Внизу оно обрастало настоящими корнями и впивалось в землю, ломая толстые куски камня, которым были выложены полы Башни. На одном широком подлокотнике лежала кость, на другом — чаша, и Соуп, заглянув в нее, обнаружил, что в чаше была темная жидкость, по крепкому и сладковатому запаху напоминавшая вино. Меч был прислонен к креслу сбоку, упираясь острием в камень. На лезвии были царапины и зазубрины, свойственные старому оружию, но самый сильный скол делал его непригодным. Удивительным было то, что меч еще не сломался пополам.       У всего была причина; и была причина держать эти три вещи рядом, возвращаться к ним, прикасаться к ним. Соуп просто не знал, что это за причина.       Все же, невзирая на красоту, была какая-то неправильность в пустоте этого кресла. Оно было создано для того, чтобы на нем гордо восседали, как гроб был создан для того, чтобы в нем возлежал мертвец. Пустые гробы и пустые троны всегда настораживали, всегда внушали предчувствие неладного.       «Если сумеешь найти меня», сказал Гоуст, и Соуп понял, что он имел в виду, когда поднялся сначала в первый коридор, а затем во второй и они оба оказались пустыми. Тогда он решил подняться на самый верх, надеясь, что встретит Гоуста на вершине или когда тот будет спускаться.       Поэтому он поднимался, поднимался и поднимался, глаза скользили по надписям на арках, а ум был отстранен. Путешествуя к Башне, он мог идти без остановок в течение нескольких дней, но теперь, на лестнице, ему пришлось несколько раз остановиться, чтобы передохнуть. Путь вверх был тяжелым, и эту тяжесть он не ощущал в первый раз. Как будто вершина желала преклонить его, опустить его. Тем не менее, он упрямо поднимался, потому что ничего другого ему не оставалось.       Зал на верхнем этаже почти соответствовал тому, что был в самом низу. Те же безликие стены, тот же потолок, разрушенный в сердцевине свода. Через пролом можно было увидеть оранжевое небо и клубящиеся темные облака, плывущие вместе с дымом. Выбраться через него наружу было невозможно — даже стоять в этой комнате становилось тяжелее с каждой минутой, — но даже если бы такая возможность была, то в этом не было бы никакого смысла. С вершины Башни был только один путь — вниз, и если у человека был меч, была клятва, то это падение было бы не менее болезненным и мучительным, чем смерть от медленного отказа органов, высыхания глаз, треска костей и страха, пронзающего мозг.       Соуп подошел к алтарю и присмотрелся к костям. Они лежали собранными в небрежную кучу, без всякой заботы, и череп в короне стоял отдельно рядом с ними. Соуп наклонился, чтобы внимательнее осмотреть корону, но заметил кое-что более интересное. В середине черепа зияла дыра, узкая и тонкая, и трещины от нее шли к лбу и затылку. Кто бы ни был тот человек, которому принадлежал череп, он умер, когда ему в голову вонзили что-то чрезвычайно острое, настолько острое, чтобы резать кости ровно. Соуп также заметил, что в этой дыре что-то застряло, но не сумел понять, что именно. Оно было скорее внутри черепа, чем с снаружи, и он опасался прикасаться к чему бы то ни было. Неизвестно, принадлежали ли эти алтари Гоусту или он действительно был лишь призраком Башни, охраняющим их, но последнее, чего желал Соуп, это бесцельно прикасаться к вещам, которые были ему чужие и которые ощутимо источали старое зло, какую-то холодную несправедливость.       Когда появился Гоуст, Соупу показалось, что прошли недели. Он осмотрел весь зал вдоль и поперек и сидел у стены, праздно размышляя, почти забыв, зачем он здесь находился и кого ожидал. Когда Гоуст отвернулся от алтаря, Соуп поднялся на ноги и последовал за ним вниз.       — Чьи это кости? — было первое, что он спросил.       — Чудовища, которое притворялось человеком, — ответил Гоуст.       — На нем корона.       — Разве короли не могут быть чудовищами?       Соуп знал, что могут.       — Почему эти кости лежат наверху?       — По той же причине, по которой все остальные вещи находятся на том или ином месте. Таково их предназначение.       — Ты отвечаешь загадками.       — Ты не задаешь удовлетворительных вопросов.       Соуп покачал головой, улыбаясь.       — Я подумал над тем, что ты рассказал мне. История с королями и шутом. Я думаю, король Юга убил шута.       — Почему?       — Для короля было бы унизительно услышать, что он завистливый, к тому же, на пире в честь чужих побед. И если король Юга действительно был жестоким, то он наверняка мог послать своего раба совершить убийство. Король Запада не сделал бы этого, потому что был слишком труслив, а его рыцарь не смог бы убить человека так подло. Король Востока мог бы подослать змею, это было бы тихо и удобно, но змеиный укус легко опознать, а то, что шут назвал его «хитрым», должно было только заставить его гордиться. У него не было мотива к убийству.       — А как же король Севера? Он мог научить свою наложницу бессердечно убивать. Женщина смогла бы пройти куда угодно, если бы захотела.       — Шут назвал его «холодным». Недостаточно оскорбительно, чтобы идти на убийство под носом у другого короля.       — И все же он злобный.       — Злобный не обязательно жестокий. Жестокий же будет злым в любом случае.       Гоуст издал задумчивый звук, мягкий, как предгрозовой раскат грома среди теплого лета.       — Хорошо, — ответил он.       — Это правильный ответ?       — Это не более чем история. У нее нет правильного ответа.       — Тогда как все было на самом деле?       Лишь один лестничный виток спустя Гоуст произнес:       — Ты задал уже много вопросов. Я расскажу тебе конец этой истории, если ты расскажешь мне истории, которые есть у тебя.       Соуп почти задрожал от этих слов, чувствуя, как давнее удовольствие всплывало откуда-то из глубины его души и покалывало кожу.       — У меня много историй. О чем бы ты хотел услышать?       — О твоей клятве.       Это была не самая интересная история, но Соуп полагал, что она обладала определенным шармом. Особенно для тех, кто никогда не клялся или чьи клятвы боги не принимали. Он почти никому ее не рассказывал, только тем немногим людям, с которыми разделил на пути необыкновенное чувство родства. Даже если они были несравнимо разными, даже если их пути в конце концов вели в противоположные стороны, даже если это был один день или одна ночь, что-то свело их и что-то сделало так, чтобы они шли и страдали в одном темпе. Сэндмен. Роуч. Соуп не жалел о том, что они ушли. И не жалел бы, если бы узнал, что они умерли, хотя понимал, что ему никогда не суждено было услышать об этом. Он был только рад, что встретил их. И эта радость не значила ничего, поэтому она была так легка.       — Когда-то я жил в деревне далеко отсюда, на другом конце мира, как это изображают карты, — начал Соуп. — Это было маленькое местечко, и все люди там друг друга знали. Моя мать пришла в эту деревню, беременная мной, там встретила мужчину, которого полюбила, и решила остаться. Потом родились две сестры. Близнецы. Очень красивые, — он улыбнулся, вспоминая их лица, бледные, как луны, и такие же загадочно прекрасные. — Жизнь была проста, приятна. Была такой, какой и должна быть любая жизнь. Мы засеивали поля, собирали урожай, а в самые жаркие дни года вместе со всей деревней ходили на сенокос. У нас была пара коров, дюжина куриц, три свиньи. Мы хорошо жили и делали все, что в наших силах, и это было естественно и правильно. Теперь такая жизнь кажется невозможной.       Но так или иначе мы не могли остановить войну. Наши земли считались окраинными, и войска туда никогда не добирались. Если король вел войну, часто мы об этом даже не знали. Но тогда все стало гораздо хуже, и многие из соседних деревень горели. Я помню, что каждое утро небо было покрыто таким густым черным дымом, что его наверняка было видно даже из столицы.       Я уже был достаточно взрослым, чтобы воевать. И я захотел воевать. Мы ничего не могли сделать против людей, которые жгут и грабят наши земли, но армия короля могла. И я хотел быть тем, кто явится в столицу, встанет на колени перед королем и скажет, что этим людям, там, в отдаленных деревнях, нужна помощь и что один из них готов прямо сейчас дать присягу и отправиться на войну. Моя мать смирилась с этим решением. Она никогда не останавливала меня. Но ей никогда и не надо было — я оставался рядом, и она полагалась на меня и доверяла мне. Я знал, что она гордилась мной, хотя почему-то никогда не гордилась собой. Говорила, что я будто бы не принадлежу ей. Ненавидел слышать это, — Соуп слегка рассмеялся, вцепившись в свои короткие волосы на затылке. Но его улыбка постепенно угасла. — Мой отец был рад, что я ухожу. Он хотел, чтобы я стал воином, и он хотел, чтобы меня не было рядом. Мы не ладили, потому что я был для него чужим. А мои сестры, они… они хватали меня за руки и плакали, хотя даже не знали, куда и зачем я иду. И я все равно ушел, несмотря на всю любовь, которую имел. Я думал, что поступаю правильно.       Так что я пришел к королю, опустился перед ним на колени и дал присягу. Взмолился о помощи. И король сказал мне, что земли, которые я так хочу защитить, ему на самом деле не нужны. Эти места пустынны и малоплодородны. Они не близки к воде и далеки от настоящего леса. Поэтому он позволит врагу взять их, но может принять и найти места для тех, кто готов покинуть эти деревни.       Когда я вернулся домой, то обнаружил лишь пепелище. Мой дом больше не существовал. Я нашел выживших, и одна из них, едва живая от ожогов, рассказала мне, что мою мать и сестру… они были изнасилованы. И сожжены. Отец пытался защитить их, но я видел его тело, и у него не хватало нескольких конечностей, и на самом деле довольно трудно что-то сделать без головы…       Соуп криво улыбнулся.       Они давно спустились в главный зал. Гоуст сидел в своем кресле, но еще не прикоснулся ни к мечу, ни к чаше, ни к кости, и смотрел на Соупа, не моргая, не прерывая его речь, не выражая ни волнения, ни сожаления, ни отвращения. Соуп сидел на полу, положив свой собственный меч на колени.       — Я потерял все и не знал, что мне делать. Я пытался жить, но ничего не чувствовал, кроме скорби и горя. Затем и они прошли, но больше ничего не появилось. Только я и воспоминания. И раз ничего, кроме воспоминаний, у меня не осталось, я собрал свою сумку, — он похлопал по ней, лежащей возле его бедра, — и направился к ближайшему месту поклонения, которое мог отыскать. Спросил у людей дорогу. Оказалось, оно было почти заброшено; все там густо заросло травой, кустами и деревьями. Везде были цветы. Листья на деревьях уже покраснели. Почти волшебство. И среди всего этого стояла статуя, почерневшая и грубая от старости, статуя бога. Ему кланялись все, кто искал смелости или пытался избавиться от страха. Я не знал этого тогда и мне было все равно, перед кем преклонять колени, у кого просить. Я поклялся ему, что доберусь до самой Призрачной Башни на краю мира и разгадаю секрет ее существования, а взамен попросил… Я попросил лишь самую малость, которая, однако, невозможна в нашем мире. Я попросил, чтобы вся моя семья была отомщена и упокоена с миром. Мне неизвестно, что я должен был сделать, чтобы это случилось. Я не знаю, возможно ли это вообще. Но это то, чего я хотел, и я пообещал взамен самое трудное, что смог придумать. Остальное решил бог. И он принял мою клятву. Я вытащил один из мечей и начал свой путь.       Соуп отодвинул ножны достаточно, чтобы обнажить надпись на лезвии. Затем он показал эту надпись Гоусту.       — Прах к праху, — прочел тот. Затем поднял глаза на Соупа. — Это подходит тебе.       Соуп мягко улыбнулся.       — Было ли твое путешествие трудным? — спросил Гоуст.       — Я не могу судить. Я выдержал его, значит, оно было недостаточно трудным, чтобы сломить меня. Но дорога не далась легко. Когда бог принимает твою клятву, он признает тебя, твое желание и то, что ты отдаешь взамен, достойным и равноценным. И дает тебе благословение, помогающее идти, несмотря ни на что. С этим благословением можно месяцами не брать в рот ни крошки и удовлетворяться одной лишь каплей воды. Можно не бояться, что отсутствие сна убьет твой мозг. Но голод, жажда и бессонница в конце концов могут свести с ума. Постоянная боль может свести с ума. И человек остается смертным. Но теперь, какой бы ни была его смерть, он обречен на самые страшные мучения. Поэтому редкие люди приносят клятвы, и еще реже боги их принимают.       — Как долго ты живешь без воды и еды?       — Не знаю, — легкомысленно ответил Соуп. — Я потерял время еще до того, как увидел Башню. Во внутренней части Дуги не бывает рассветов и закатов. Всегда царит ночь.       — Дуги?       Соуп моргнул.       — Дугой называют земли вокруг Башни. Ну, о чем я говорю? — Соуп улыбнулся и подтянул к себе сумку. — У меня есть карта. Я могу показать тебе.       Он достал тщательно сложенный кусок пергамента и осторожно развернул его. Края и сгибы были настолько истертые и истончившиеся, что карта почти разваливалась на части. Соуп пересел ближе к креслу и протянул ее Гоусту. Конечно, тот даже не потянулся, чтобы взять ее, только внимательным взглядом осмотрел метки, оставленные Соупом.       — Вот здесь Башня, — указал Соуп. — Здесь начало Дуги, — он указал на дуговую линию, прочерченную жирным черным вокруг Башни. На ней Соуп отметил только первую деревню, которую посетил. После нее он шел почти вслепую, не имея никаких ориентиров за исключением примерного направления.       — Где находится твоя деревня?       Соуп удивленно взглянул на него. Затем указал на одну из крайних точек, подчеркнутую черной полосой.       — Тут.       — И сколько ты добирался сюда?       — На триста сорок третий день я добрался до Дуги. Дальше я сбился со счета.       Он свернул карту и бережно убрал ее обратно в сумку. Вероятность того, что однажды она еще понадобится ему, была невысока. И все же пока был шанс, Соуп продолжал идти. Пусть даже путь — вверх и вниз по Башне.       — Итак, могу я теперь услышать, чем закончилась та история? — спросил он.       Гоуст наклонил голову.       — Твое предположение не было бессмысленным. Но шута убил король Срединных земель, потому что счел, что шут обидел его гостей. Он опасался гнева других королей и на следующее утро, после того, как весть о смерти шута разлетелась по замку, сказал им, что это был подарок.       Соуп покачал головой, улыбаясь.       — Это действительно не более чем история.       — Как я и говорил. А теперь — спи.       И Соуп лишился сознания.       Таков был ритуал их дней, который Соуп изучал и старался понять: были моменты, когда Гоуст спал, или моменты, когда он застывал неподвижно, в ожидании, а затем поднимался со своего трона, оставляя позади меч, кость и чашу, и обходил каждый коридор на каждом уровне Башни. Он всегда задерживался у алтарей, и неизвестно, молился ли он, или проклинал, или вспоминал, или пытался выяснить что-то, но никогда не проявлял к ним интереса сверх этого молчаливого наблюдения. Соуп однажды, во время четвертого или пятого их путешествия вниз, спросил, почему он всегда совершал один и тот же путь вверх и вниз, неизменный и, казалось, бесцельный. Гоуст ответил ему:       — Что еще мне остается?       И Соуп понял его. Кем бы он ни был, он был заперт внутри этой Башни и на самом деле не желал ее покидать. Он был исполнен равнодушного упрямства, того же, которое Соуп обрел за долгие месяцы путешествия, но это равнодушное упрямство давно обратилось в нечто большее; оно перестало быть человеческим, как перестал быть человеком тот, кто принял бесконечность и бессмысленность пути.       И всякий раз, добираясь до вершины Башни, Гоуст возвращался вниз. Соуп всегда провожал его, потому что это было единственное время, когда он мог задать вопросы, не мешая и не прерывая путь, совершаемый Гоустом. Он рассказывал истории, когда Гоуст просил его, и любил слушать собственные истории Гоуста. Но они никогда не рассказывали о нем — лишь о событиях настолько отстраненных, что могли происходить когда угодно, и о людях настолько безликих, что они могли быть кем угодно. И все же в том, как он говорил, как он слушал, как он реагировал, было что-то непередаваемо элегантное, исполненное сдержанной силы и достоинства.       — Ты рыцарь? — предположил Соуп после одиннадцатого путешествия.       Гоуст согласно склонил голову, и Соуп неожиданно понял:       — Ты — тот рыцарь из истории о королях и шуте.       — Тот рыцарь был похож на раба. И в конце концов он отказался им быть.       Соуп в замешательстве нахмурился.       — Ты перестал служить королю Запада?       — Я служил нескольким королям. И тем, кто лишь считал себя королем. Как ты можешь видеть, больше я никому не служу.       — Ты не служишь Башне?       Гоуст молча смотрел на него несколько долгих мгновений, а затем мягко приказал:       — Спи.       Иногда они говорили даже после того, как путь Гоуста завершится и он вновь вернется в свое кресло. Соуп старался протянуть этот момент как можно дольше, завоевывая внимание Гоуста самыми интересными своими историями. Он рассказал о Роуче, которого жители одного из окрестных королевскому городу деревень решили сжечь как еретика за то, что тот оскорблял человека из собора. Роуч позволил им поджечь себя на площади. А потом, когда казалось, что пламя обхватило его, вышел обнаженным и невредимым, смахивая угольки с кожи. Соуп спросил у него, как получилось так, что огонь не причинил ему вреда, и Роуч объяснил, что это было частью его благословения — он поклялся спуститься на дно огненного ущелья и достать драгоценный металл, хранящийся лишь глубоко в земле.       Гоуст всегда слушал его одинаково молчаливо и спокойно, но Соуп знал, чувствовал его интерес. Он позволял Соупу задавать вопросы и задавал свои собственные, когда Соуп говорил. И он ждал, когда история подойдет к концу, прежде чем приказать всему живому, что было в Башне, заснуть.       — Ты тоже засыпаешь? — поспешно спросил у него Соуп, проснувшись однажды и увидев, что нога Гоуста была поднята над первой ступенью лестницы. Гоуст остановился и посмотрел на него.       — Если ты называешь это сном, — ответил он, — да.       — Зачем?       — Существование — это цикл жизни и смерти. Я нарушил этот цикл, но все во мне продолжает стремиться к нему.       — Значит, ты… умираешь?       — Как и ты, — ответил Гоуст и ступил на лестницу. Его путь начался.       Цикл за циклом, цикл за циклом, пятнадцать смертей, двадцать восемь, тридцать три, и Соуп перестал считать. Он пытался понять загадку Башни. Он знал, что Гоуст не даст тех ответов, которые Соуп от него хотел. На любые вопросы, приближающие понимание того, кем он был на самом деле и чем на самом деле была Башня, он молчал. И хотя Соуп не был дураком и понимал, пусть и не совсем ясно, как были связаны между собой Гоуст и Башня, это все еще не давало ему разыскиваемой разгадки.       — Месть это глупо, — сказал он на тридцатом цикле. Они проходили мимо знакомой арки с надписью «За пролитую каплю своей крови осуши тело врага». — Какая бы боль ни выпала на долю человека, он должен либо нести ее, либо забыть, но не обращать свою боль на другого.       — Поэтому ты пожелал, чтобы твоя семья была отомщена? — ровным голосом спросил Гоуст, обнажая лицемерие этих слов.       — Я просил этого ради их покоя, — пожал плечами Соуп. — Я бы не стал мстить, даже если бы знал, кому, и имел на это силы. Смерть моей семьи оставила меня мертвым.       — Месть требует гнева, — сказал Гоуст. — Если ты умер со своей семьей, нет гнева и нет никакого смысла в мести.       Соуп попробовал по-другому:       — Отчасти я рад, что умер.       — Рад? — повторил Гоуст, и в его голосе, наконец, что-то металлически лязгнуло.       — Да, я рад. Я бы не хотел горевать и не хотел мстить. Я рад, что потерял все, потому что теперь не могу потерять ничего. И я ни к чему не привязываюсь и ничего не имею в этом мире. Словно призрак.       Гоуст остановился. Это был первый раз, когда его путь прервался, и Соуп кожей ощутил опасность.       — Ты знаешь, каково это, омертветь внутри, Соуп, — произнес Гоуст, оборачиваясь к нему. Его взгляд был направлен вверх, но при этом казалось, словно Соуп находился где-то бесконечно ниже его. — Я вижу это. Но знаешь ли ты, каково быть зарытым в землю, когда твое дыхание еще не покинуло легкие? Когда твое сердце бьется, а твои глаза, все еще живые, не видят ничего, кроме тьмы? — Он сделал шаг и оказался на ступень выше, на ступень ближе. — Это другой вид смерти. Я испытал их все. — Еще один шаг. Соуп ощущал исходивший от него, как от льда, холод. — Твои страдания для меня ничто. Твоя смерть… жалкая в моих глазах. И бахвальство ей лишь показывает, насколько ты ее достоин.       — Значит, ты умер не по своей воле, — понял Соуп. — Башня держит тебя в живых. Или это ты создал Башню, чтобы она сохраняла тебе жизнь?       Глаза Гоуста расширились, и он отступил.       — Ты…       Соуп с сожалением улыбнулся.       — Извини. Мне просто нужно было знать.       Гоуст опал. Так замирают и опускаются кроны деревьев после того, как ветер стихнет. Так исчезает рябь на воде и то, что когда-то было целым, рассыпается в пепел, оседая на земле. Так спокойствие и бесстрастность вновь возвращаются к Гоусту и овладевают им, делая его скорее мертвецом с живыми глазами, чем живым в облике мертвеца. Он отвернулся от Соупа и так же неторопливо, как и прежде, продолжил свой спуск вниз. Между ними не прозвучало больше ни слова.       Когда они вернулись в главный зал, сильный голос Гоуста приказал:       — Спи.       И Соуп умер, не успев сойти с последней ступени.       Но, как и говорил Гоуст, существование — это цикл, и когда смерть кончается, наступает жизнь. Соуп ожил на холодном каменном полу с болью в затылке и, обернувшись, увидел, что Гоуст сидел в кресле и смотрел прямо на него живыми немигающими глазами, спрятанными в глазницах черепа. Чаша, кость и меч были с ним.       — Расскажи мне, — сипло попросил Соуп. Пыль осела у него во рту и в горле.       — О чем?       Необыкновенное наречие было похоже на лай, раздавшийся в воздухе резко и звучно.       — Ты всегда возвращаешься к ним. К этим вещам. Они связаны с твоими смертями?       Гоуст молчал некоторое время, и Соуп мог бы подумать, что он действительно размышлял над ответом.       — Нет, — наконец сказал он.       — Я не прикоснусь к ним. И если я однажды решу это сделать, я скажу тебе. — Соуп улыбнулся. — Я клянусь. Не богу, но тебе.       Глаза Гоуста сощурились.       — Ты должен быть осторожен. Не рискуй, отгадывая загадку лишь наполовину. Если ты не справишься, то умрешь. Но я обещаю тебе смерть без страданий.       Он выглядел опасной, злой тенью, и Соуп чувствовал странную привязанность к нему. На мгновение, лишь на мгновение он позволил себе подумать, каково было бы остаться здесь навсегда, до самых последних дней, полных невыносимых мучений нарушенной клятвы. И отголосок наслаждения, который оставила ему эта мысль, заставил его очарованно рассмеяться.       — Я не могу умереть без страданий, — сказал он. — Пока не верну этот меч обратно в землю перед богом, которому я поклялся.       Гоуст молчал, оценивая его слова. Затем он отвернулся от Соупа.       — Они связаны с моей жизнью, — произнес он.       Соуп поднялся с земли и подошел туда, где неподвижно сидел Гоуст. Не было ничего желаннее, чем сесть напротив него, как кто-то, кто готов слушать его, пока не истечет вечность.       — Расскажи мне, — снова попросил Соуп.       — Чаша для моего брата. Он не был идеален. Он страдал. Но я все равно любил его. Челюсть от моего наставника. Я верил ему больше, чем своему собственному отцу, но он предал меня. Эта кость — все, что от него осталось, и я использовал ее, чтобы выжить. И меч для моего последнего короля. Самого недостойного из недостойнейших. Благодаря тому, что он умер, я жив.       — Твой брат любил вино?       — Нет. Он жаждал опьянения.       — Потому что страдал?       — Да.       — А твой наставник? Почему он предал тебя?       — Ради короля.       Соуп приподнял уголок губ.       — Я тоже не люблю королей, — поделился он.       Гоуст наклонил голову.       — Я знаю.       Между ними повисла тишина, густая, как тьма.       — Спасибо, что рассказал мне, — Соуп отодвинулся, чтобы не мешать, если Гоуст захочет уйти. — Я хотел знать не только из-за своей клятвы. С тех пор, как я отправился в путь, я встретил многих людей. И все они ушли. Даже те, с которыми я желал остаться дольше. Я отпустил их и не жалею. Но было бы хорошо, если бы это длилось дольше. В конце концов, я ведь не мертв. Пусть и не жив тоже.       Гоуст оставил кость и чашу, аккуратно прислонил меч к креслу и поднялся. Не взглянув на Соупа, он направился к лестнице, чтобы начать новый цикл.       И цикл шел за циклом. Не было ничего легче, чем отпустить время и просто забыть. Вернуться к чему-то, во что можно верить, к чему-то надежному, размеренному, приятному. Иногда Соуп проделывал весь путь вместе с Гоустом, следуя за ним тихо и неприметно, никогда не уставая наблюдать, несмотря на однообразие. Иногда он отставал: задерживался в одних коридорах дольше, чем в других, внимательно осматривал рельефы на стенах и алтари. В какой-то момент, стоя над почерневшей пуповиной, он понял, что это была пуповина, которая когда-то связывала человека, которым был Гоуст, с его матерью. И было это многие, многие годы назад, целыми столетиями ранее, когда еще существовал язык, на котором говорил Гоуст, язык, который дал имя каждому значимому моменту его жизни, нашедшему место среди темных коридоров Башни.       Но кроме того, Соуп понял, что эта пуповина, мертвая, иссохшая, бесполезная, олицетворяла собой жизнь Гоуста. Картины на стенах, которые когда-то были реальны, теперь стали не более чем кусочком Башни, и, как и все в Башне, содержали лишь горечь и боль.       Гоуст совершал свое путешествие вверх, глядя на каждую частицу себя, каждую частицу, которая была мертва и наполнена страданием. Это не был цикл жизни и смерти. И дорога, которой он шел, не была дорогой жизни. Это была дорога покаяния. Он предпочитал ее взамен тому, чтобы исчезнуть навсегда.       Проходили циклы, и Соуп узнал каждый коридор в Башне. Многие из них все еще оставались для него неясны, но он нашел те, которые были ему нужны. Об остальных он спрашивал Гоуста, считая это безопасным. Иногда Гоуст рассказывал, но чаще — нет. Он перестал делиться тем, что находил слишком личным, и теперь, если Соуп просил его рассказать историю, он снова загадывал загадки. Но он продолжал говорить и больше не заставлял Соупа умирать до того, как тот опустится на пол. Это было облегчением.       Цикл, и еще один цикл, и время текло гипнотически, однообразно. Путь вверх. Путь вниз. Они привыкли друг к другу, и это почти — почти — напоминало настоящую жизнь. Но затем пришла боль. Она ощущалась в сердце и в легких. Сначала не давала подняться по лестницам, затем — дышать полной грудью. Начала болеть голова. Губы были покрыты засохшей кровью, когда он просыпался. Кости кричали, словно он ползал на коленях по острым камням. Он больше не мог следовать за Гоустом вверх, но и не мог ждать внизу. Клятва знала, что он отказывался от нее, отложил ее и жил жизнью, в которой не заботился о ней, и напоминала ему о смерти. Единственным облегчением были моменты, когда он умирал — все в его теле переставало работать, и это ощущалось, как отдых.       Гоуст смотрел на него без жалости, с прежним отстраненным спокойствием. Но он задерживался перед концом цикла, чтобы они могли поговорить, и Соуп знал, что Гоуст, несмотря ни на что, жаждал разговоров так же, как начал жаждать их Соуп, оказавшись в Башне наедине с призраком.       Это было похоже на жизнь, прожитую вместе. Скучную, бессмысленную, вялую жизнь, но ценную. И Соуп знал, что он будет дорожить этой жизнью больше, чем следующей.       В их последний цикл Соуп, ослабевший от боли, сказал:       — Я собираюсь разгадать загадку Башни. Мне придется забрать вещи, которые для тебя ценны.       Гоуст лишь взглянул на него пустыми, бесстрастными глазами и начал цикл.       Тогда Соуп заботливо, с аккуратностью, которую он проявлял только к двум младенцам, родившимся от его матери, забрал кость, чашу и меч и направился вслед за Гоустом. Но когда Гоуст вошел в первый коридор, Соуп поднялся выше и еще выше, туда, где лежал старый гроб, наполовину наполненный землей. Часть земли была разбросана вокруг, и Соуп собрал ее, положил в гроб челюстную кость и закопал.       Затем еще выше, в коридор со статуей человека на коленях. Она изображала умоляющего с лицом, перекошенным от боли, одной рукой держащегося за горло, а другую тянущего вверх. Соуп вылил вино на рельеф, изображавший цветы и растения, и вложил пустую чашу в протянутую руку статуи. Статуя приняла ее, даже если Соуп не был тем человеком, который должен был ее отдать.       Затем еще выше, на самый верх Башни, где лежали старые кости. Башня уже начала отталкивать его, как будто бы противясь его присутствию. Она не была разумным существом, но он знал, чувствовал, что она пыталась раздавить его. Она знала, что он делал, потому что Гоуст знал, и она чувствовала, как что-то меняется. Но Соуп остановился бы только тогда, когда обратился бы в кровавое пятно в одном из ее коридоров.       Он добрался до верхнего зала, подошел к костям и вонзил меч в середину черепа. Меч вошел легко и сразу же застыл в камне алтаря. Где-то там осколок меча, застрявший внутри черепа, соединился с лезвием, от которого однажды был отколот. И так все вернулось на свои места.       Чуть ли не бегом Соуп бросился по лестнице вниз. Ему казалось, что давление могло сплющить его череп. Все перед глазами кружилось, как тогда, когда его отравили пьянящей водой из озера, но на этот раз на него действовала не отрава, а сила гораздо более опасная, неодолимая. Теперь его сердце и легкие были в порядке, но каждая кость в теле ныла, будто ее пытались сломать.       На последней ступеньке он едва не рухнул вниз от слабости, но заставил себя снова подняться. Если бы он упал, то его судьба была бы та же, что и у этих скелетов, беспомощно свернувшихся возле стен. На каждом из их мечей были надписи, и Соуп отвернулся, прежде чем сумел прочитать какую-нибудь из них. Это была не его жизнь; их мечты ему не принадлежали, и он не собирался нести чужие клятвы, как нес свою собственную.       Вместо этого он подошел к креслу, теперь пустому и лишенному знаков жизни, и медленно впал в пустое, безвременное ожидание, в котором была только тишина. И даже горечь кражи у существа, желающего жить, вещей, связывающих его с жизнью, была утоплена в тишине. Эта горечь захлебнулась и затихла, хотя ее призрачный крик все еще отдавался где-то далеко в сознании.       Наконец, Гоуст вернулся. Он спустился по лестнице ровным шагом, затем медленно приблизился к своему пустому креслу. Его взгляд скользнул по отсутствию чаши, кости и меча, затем поднялся к Соупу.       — Я говорил тебе, — произнес он, опускаясь в кресло. — Будь уверен в своем решении. Иначе я убью тебя.       — Я уверен в решении, — ответил Соуп. Затем обнажил свой меч и единым движением вонзил его в грудь Гоуста, приковывая его темную фигуру к креслу. Гоуст даже не вздрогнул; казалось, он едва заметил это и совсем не почувствовал. Только его глаза опустились и проследили за надписью, что струилась вдоль лезвия, пронзающего его насквозь. «Прах к праху».       — Но я не верю, — продолжил Соуп, — что ты так легко сдашься.       Гоуст вновь поднял взгляд, пронзительный и умный.       — Вера не подводит тебя, Соуп.       Так близко, Соуп не мог напитаться его видом. Истинный призрак Башни, истинный пленник Башни. Истинный человек. И все же за костью на его лице клубилась густая и холодная, неживая тьма. Было нечто прекрасное в этом соединении живого и мертвого, в этом уродстве, олицетворяющем истинную красоту. Или в красоте, олицетворяющей истинное уродство.       Соуп протянул руку и подцепил кончиками пальцев кость, прикованную к очертаниям лица Гоуста.       Глаза Гоуста раскрылись, и он посмотрел вверх — и теперь это был настоящий взгляд вверх, как будто он покоился на дне могилы, а Соуп был его могильщиком. Лишь на мгновение; а после все в нем опало. Как листва, как рябь на воде, как пепел.       — Я сожалею, — сказал Соуп.       — Не жалей о ничто.       Соуп слегка улыбнулся.       — Не об этом. Я сожалею, — он сжал черепную пластину крепче, — что наше время не длилось дольше. Я восхищен тем, как сильно ты хочешь жить. Ты сломал мир ради этого.       От Гоуста, настоящего, скрытого где-то за покровом мрака, исходил жгучий холод.       — От кого это? — спросил Соуп, касаясь неровных зубов.       — От моего отца, — ответил Гоуст. — Он причинил мне много боли.       — Тогда почему?       — Ты не знал? К жизни нас привязывает не радость, а боль. Поэтому ты будешь жить, Соуп. Даже когда покинешь это место.       Соуп огладил большим пальцем резкие окраины носовой полости.       — Я бы провел с тобой вечность, если бы мог.       Глаза Гоуста, казалось, загорелись.       — Правда? — спросил он.       — Правда.       — Взгляни на свою карту, когда покинешь Башню. Я отметил место, где ты можешь найти меня, если захочешь провести со мной вечность. Земли знакомы лишь отдаленно; возможно, я ошибся. Но если и так, то незначительно. Приди и найди меня.       — Я так и сделаю, — искренне пообещал Соуп. — Клянусь. Не богу, но тебе.       Тогда он оторвал кость от лица Гоуста, и она рассыпалась в руке, обратившись в тлен, в костяную пыль. Магия и тень тут же покинули существо, которым был Гоуст, и стало видно, что когда-то это был человек, завернутый в плащ и одетый в черные одежды, и плотная ткань покрывала его лицо. Соуп потянулся и приподнял край ткани, но, конечно, все, что он нашел, это человеческий череп с отвисшей челюстью и пустыми глазницами. Всего лишь древние кости, удержанные вместе безумным и болезненным желанием жить. Выживать.       Соуп поднял с пола свою сумку и проверил карту внутри. Затем, положив руку на рукоять меча, покинул Башню.