Эти недосказанности

      Всегда пунктуальная Катара опоздала на встречу в библиотеке — такая безобидная мелочь, послужившая началом. Сокка уклонятся от летящего в лицо небольшого булыжника в одном из многочисленных дворовых переулков, которые он посчитал бы оплошностью городского развития, если бы их не было так чертовски много. И если бы это был не Ба Синг Се, где ничего нельзя считать оплошностью.       — Медленно реагируешь! — кричит Катара и швыряет струю воды над его телом, давая ему время вскочить на ноги, пока её — их — противники отпрыгивают назад.       — Откуда я знал, что ты кого-то разозлишь? — отзывается Сокка, метнув бумеранг за пределы ограничивающего обзор тумана. — Ты должна была просто искать озёра!       — Одному из нас четверых надо влезать в драку хотя бы раз в неделю, — говорит Катара и дождём из ледяных игл пригвождает рукав мужчины, которого Сокка только что повалил на землю, временно вычёркивая по крайней мере одного мага земли из их сражения. — Мы припозднились!       — Вероятность не так работает! — Сокка отскакивает от облака жгучей пыли, прищурив глаза в попытке обрести какую-нибудь видимость.       — Как раз так, если против тебя действует тайная организация! — Созданный дождь преобразовывает облако пыли в тонкий слой грязи, и Сокка лишь хмыкает, потому что… замечание-то верное.       — Почему бы тебе не сбить их с ног водой? — Сокка бросает бумеранг, чтобы отразить летящие в направлении запястий Катары камни, формой подозрительно похожие на наручники.       — Дай мне свой бурдюк, и я собью. У меня не осталось воды. — Она запускает ледяной диск, всё тело движется плавной волной, и она намеренно не совершает первоначальный удар, чтобы диск угодил в спину соперника.       — У меня тоже, — признаёт Сокка, воспользовавшись пустым бурдюком, чтобы пошатнуть стойку третьего мага земли, который уворачивается от удара в лицо.       — Что? Ты выпил всю?       — Меня мучила жажда!       — Но ты сидел в библиотеке и рассматривал карты!       — Да, карты Народа Огня! И составлял план! — Сокка меняется с Катарой местами быстро и ловко, что позволяет ему перенести вес для удара в лицо второму магу земли, когда идиот предпринимает попытку столкнуться с ним в рукопашном бою. — Это тяжкий труд! И пыльный!       — Я всё утро ходила под солнцем, и у меня всё равно осталась вода!       — Ты была на озере!       Когда земля под их ногами вдруг сотрясается, они оба подпрыгивают в воздух. Во время приземления Сокка спотыкается, но ухитряется воспользоваться импульсом падения и переносит вес в бумеранг, отправляя его в колени последнего мага земли. Женщина вскрикивает, и с её нарушившейся стойкой выравнивается земля.       — Ладно, — фыркает Катара. — Обойдёмся тем, что есть. Я прикрою тебя.       — Но у меня нет бумеранга.       — Я прикрою тебя.       Сокка вздыхает и вытаскивает из сумки футляр для свитка, с лёгкостью приспосабливаясь к ритму Катары благодаря долгой практике. Она непрерывно нарушает стойку женщины, чтобы маг земли не смогла занять прочную позицию и по-настоящему атаковать, пока Сокка ослепляет её и мешает прицелиться, чтобы у неё не получилось разглядеть Катару. Они плавно передвигаются вокруг друг друга, уступая место, медленно перемещаясь по двору, уклоняясь и отражая атаки по пути.       — Готова?       — Давай.       Сокка резко поворачивается и, хлестанув ногой по земле, поднимает в воздух песок, заставляя женщину отшатнуться. Сокка обращает движение в разворот, Катара поднимает стену густого тумана, наполненного осколками льда. Маг земли возводит каменную колонну, успешно блокируя лёд, рассеивая туман и предоставляя Сокке возможность развернуться и ударить её в горло футляром для свитка.       Это довольно хороший футляр, покрытый толстой кожей поверх твёрдой деревянной рамы, с изящными швами и остатками дизайна с золотой краской, который кто-то соскрёб, прежде чем футляр попал на третьесортный рынок. Сокка испытывает лёгкий стыд из-за своей сильной любви к нему, пускай ему нечего класть внутрь, не считая собственных недописанных мыслей. Угодив в шею мага земли, футляр издаёт приятный «бамц!». Женщина ахает с поражённо раскрытыми глазами и наклоняется вперёд, инстинктивно поднеся руки к горлу. Сокка завершает её путь вниз ударом локтя по затылку и коленом в лицо.       — Без сознания, — пыхтит Катара, разглядывая троих лежащих противников и возвращая к себе воду, скопившуюся в лужицы по всему двору.       — Все? — Забирая воткнутый в землю бумеранг, Сокка оглядывается на мужчину, пригвождённого льдом. Он не помнит, чтобы они вырубали и его, но да, он тоже однозначно в отключке.       — Огонь по своим, наверное.       — Жестоко. — Сокка делает глубокий вдох, сердце бьётся слишком громко в тишине, которая всегда ощущается чересчур долгой по окончанию битвы. Не слышно даже звуков с улицы, как будто люди, находящиеся по другую сторону магазинов, очистили территорию. Похоже, так и есть. — Катара, какого чёрта?       Она кривит лицо в недовольстве и раскаянии.       — Кто-то притворился, что… Я подумала, кому-то нужна помощь. Не столь важно. — Она отмахивается от практически удачного обмана, на обсуждении которого Сокке очень хотелось бы задержаться, и смотрит на него, прищурившись. — Ты ранен.       Сокка опускает взгляд, только сейчас ощутив боль от тонкой кровившей линии, пропитывающей его голубую тунику.       — Ничего страшного.       Не очень-то и больно.       — Дай взгляну, — говорит Катара, подходя ближе и сворачивая воду в знакомый исцеляющий шар.       — Фу, — отвечает Сокка, с отвращением глядя на воду. — Мне не нужна твоя вода из переулков Ба Синг Се. Ещё неизвестно, откуда она взялась.       — Это не… Это обычная вода.       — Она была на земле. К тому же, надо уходить отсюда.       Такое сражение не могло остаться незамеченным, и Сокке не особо хочется оставаться здесь и ждать органов власти. Или узнать, что только что они сражались именно с ними.       — Сначала дай убедиться, что с тобой всё в порядке, — настаивает Катара. — Они все неподвижны, минута у нас есть.       — Катара, это пустяк. — Сокка засовывает футляр для свитка обратно в сумку, радуясь, что деревянная рама не повредилась. — Давай просто уйдём, нам лучше ни с кем не сталкиваться.       — Сокка. — Её тон вынуждает его застыть. — Можно я, пожалуйста, осмотрю твои рёбра и удостоверюсь, что ты не умрёшь от потери крови посреди улицы?       Он опускает взгляд на свой бок, который не так уж сильно кровоточит для такого беспокойства по его непрофессиональному мнению человека, часто получающего ранения. Тратить время не хочется, да и кроме того…       — Для этого мне придётся снять верх?       — …Да?       — Тогда нет.       Катара открывает рот, затем медленно закрывает его. На лице выражение между подозрением и ужасом.       — Я вообще хочу об этом знать?       — Нет, — убедительно отвечает Сокка. — Нет, не хочешь.       — …Хорошо. Давай возвращаться.       — Отличная идея, — говорит Сокка, ждёт, когда она нагонит его, и они бегут назад на улицу. Как только они найдут толпу, то смогут расслабиться. Сокка не до конца уверен в правилах ведения боя, которых придерживается их таинственный враг, но становится ясно, что тот, с кем они продолжают сталкиваться, не желает оказаться пойманным или замеченным. — Нашла что-нибудь?       — Нет, — рассеянно произносит Катара, сосредоточившись на прикрытии их отступления. Сокка же устремляет взгляд на дорогу впереди. Оба остаются начеку опасностей. — Только воду.       — Так какого чёрта они напали на тебя? — срывается Сокка, рассерженно выдыхая из-за того, что они проделали всё без причины, судя по всему.       — Я не знаю, иначе сказала бы, — возмущается Катара. — Но раз они напали, значит, мы к чему-то приблизились, верно?       — Возможно, мы уже в самом эпицентре, — бормочет Сокка. — Тогда будет неважно, сможем ли мы узнать, куда конкретно угодили.

***

      Сокка приходит тем же днём с синяками на руках, которые оставил не Зуко — он уверен в этом на все сто, потому что он никогда не ставит таких синяков, да ещё и на столь видных местах. Внутреннее пламя вытягивается, затихая и ощущаясь скорее извивающимся, чем спокойным.       — Что случилось? — требовательно спрашивает Зуко, останавливаясь в нескольких шагах и обводя взглядом тугой волчий хвост Сокки, раздражённое лицо, стёртые запястья и разбитые костяшки.       — Да ерунда, — отвечает Сокка, подходит ближе и льнёт к нему, словно Зуко возьмёт его за руку и утащит в постель, когда он в таком состоянии.       — Ты себя видел? — Зуко отходит, ещё раз осматривает его с ног до головы и скрещивает руки, пряча их.       — Говоришь прямо как Катара, — бормочет Сокка, будто говорить как целитель, когда кто-то ранен, — это плохо.       — Почему она не исцелила тебя? — хмурится Зуко, пересчитывая видимые ранения на нём в третий раз, потому что ни одно из них не выходит за рамки возможностей Катары, исходя из рассказанного Соккой.       Сокка смотрит на него недовольным взглядом, копируя позу со скрещенными руками.       — Сам как думаешь?       Потому что кто-то другой был ранен до такой степени, что Катара не смогла управиться с его ушибами? Но Сокка не выглядит злым, поэтому, может быть, она хочет проучить его? Хотя этот подход скорее в стиле Азулы…       — Мне бы пришлось снять верх.       Зуко захлопывает рот.       — О.       — Да, именно. Так что давай просто… — Сокка машет рукой в направлении, которое может означать либо квартиру, либо двор, но явно «не здесь».       — Ладно, — буркает Зуко, разворачиваясь к чайной. — Жди тут.       Он игнорирует безмолвное возражение и наигранное ворчание Сокки, а затем и испуганный возглас Сонмина, когда врывается на кухню.       — Ты вернулся, — выдыхает Сонмин, выглядя более чем испуганным этим фактом, и переводит отчаянный взгляд на календарь смен.       — И снова ухожу, — говорит Зуко, не обращая внимания на то, что происходит с мужчиной, и направляется к углу, где хранится медицинский набор. Обычно он при любой удобной возможности с удовольствием убрался бы отсюда вместе с Соккой, но сегодня без медицинских принадлежностей нельзя.       — Хорошо!       Зуко останавливается с рулоном бинтов и склянкой обеззараживающей мази в руке.       — Почему ты ведёшь себя странно? — Он с подозрением окидывает взглядом кухню. Что-то стряслось? Внутреннее пламя, и без того напряжённое и хлёсткое, резко настораживается.       — Ничего подобного! Ты никогда не возвращаешься — это ты странный! — Глаза Сонмина расширяются, и он закрывает рот ладонью, глядя на него.       — …Ладно.       Зуко не собирается разбираться с этим сейчас. Или когда-нибудь. Он выходит на полуденное солнце и замечает, что Сокка стоит на том же месте, прислонившись к стене переулка, будто его обнажённые руки не пестрят постепенно наливающимися синяками… А это тень или сбоку его туника покрыта тёмными пятнами?       — Всё не так уж плохо, — твердит Сокка, смотря на вещи в руках Зуко.       Зуко решает пропустить это мимо ушей, бросив на ушибы заслуженный сердитый взгляд, хватает Сокку за руку с той стороны, которая не кровоточит, и ведёт в квартиру. У него нет ни малейшего понятия, почему Сокка так молчалив, но обязательно выяснит это позже.       — Что случилось?       — Обычная потасовка.       — Потасовка, — повторяет Зуко.       — Ну, знаешь. Небольшая.       — Небольшая.       — Да. — Сокка беспокойно постукивает пальцами по тыльной стороне ладони Зуко. Почему он увиливает от ответа?       — Как насчёт нормального объяснения? — цедит сквозь зубы Зуко, пока тянет Сокку за собой по лестнице. Если тот намеревается приходить и ожидать, что он не будет переживать по поводу того, что он явно дрался, тогда ему следует разъяснить, почему действительно не стоит волноваться.       — Это пустяк.       Зуко хмыкает, открывает плечом дверь и кидает медицинские принадлежности на футон. Как только Сокка заходит внутрь, он закрывает дверь, уверенными и отработанными движениями стягивает через его голову тунику и заставляет сесть на постель. Сокка моргает, взирая на него с удивлением, а после — с интересом, начиная выглядеть чуть более довольным происходящим.       — Нет, — наставив на него палец, заявляет Зуко и насупливается ещё сильнее, когда Сокка принимает притворно невинное выражение. В большинстве случаев он поддерживает желания Сокки, но он не допустит пролития чёртовой крови на свою простынь из-за того, что Сокка пребывает в каком-то необъяснимом «это просто царапина» настроении. — Если пустяк — так расскажи мне о нём.       — Ладно, раз ты настаиваешь, — вздыхает Сокка и послушно смещается, когда Зуко пододвигает его под лучшее освещение.       Сокка пускается в рассказ, а Зуко тем временем осторожно осматривает следы на его руках, рассеянно перебирая каждый момент в истории, когда Сокка припадал к земле, отражал удары и группировался. Очень много падал и группировался. Зуко разглядывает его обнажённые руки. Сокке придётся начать носить одежду с рукавами, если он продолжит заниматься подобным. Не то чтобы Зуко хотел бы, чтобы он скрывал свои бицепсы.       Противоречивая ситуация.       Зуко переходит на его торс, который покрывают несколько царапин, но все они заставляют лишь поморщиться или заворчать, если Зуко ощупывает их. Сокка начинает говорить что-то о том, что его мучила жажда и что это не его вина, ведь в библиотеках пыльно. В это Зуко не особо вслушивается и принимается аккуратно вытирать засохшую кровь на его рёбрах.       Рана в самом деле несерьёзная, поверхностная и длинная, но в таком месте будет открываться при каждом движении. Сейчас она хотя бы не кровоточит, а Сокка едва обращает внимание, когда Зуко бережно накладывает повязку на его рёбра. Хотя в этот момент Сокка, кажется, ничего не заметил бы. Он всецело поглощён повествованием, и Зуко уверен, что тот рассказывает не об одной битве, если только у него не выдалось очень долгое утро. Он становится оживлённее и энергичнее, говоря о зацепках, сути, головоломках и о том, что это может быть знаком, что Дай Ли…       — Дай Ли? — перебивает Зуко, внутреннее пламя с готовностью вспыхивает. Его руки всё ещё лежат на повязке.       — Да, — отрешённо подтверждает Сокка, излучая энтузиазм. — Они — представители власти…       — Я знаю, кто такие Дай Ли, — обрывает Зуко. Чёрт, он же предупреждал Сокку насчёт Дай Ли несколько недель назад. О том, что они опасны. — Думаешь, они следят за вами?       Это… будет плохо. Очень плохо.       — Скорее всего. — Сокка задумчиво склоняет голову. — Мы не уверены. Но кто-то следит. Наверное.       Напряжённое и заострённое внутреннее пламя скручивается, и Зуко втягивает воздух, после чего упирается ладонями в грудь Сокки по обеим сторонам повязки, успокаивая себя ощущением его сердцебиения под своими руками.       — Вы должны быть осторожны с ними.       Он с трудом подавляет «я же говорил тебе».       — Мы и осторожны, — уверяет его Сокка, по-прежнему отвлечённый ходом своих мыслей. — У нас есть график, мы всё проверяем. Мы зашли так далеко, дела идут отлично.       — Дай Ли — не просто какое-то правительство.       Пускай Сокка заверяет, что он проявляет осторожность, но любой, кто сообщает о вероятности слежки Дай Ли с такой непринуждённостью, и близко не соблюдает её.       — Я знаю, это тайная полиция или типа того.       Или типа того?       — Они устанавливают здесь условия. — Зуко ловит его взгляд, стараясь втолковать, что конкретно это означает в месте вроде Ба Синг Се. — И они же исполняют их.       — Всё будет нормально. Мы осторожны, Зуко, клянусь.       Зуко невольно опускает недовольный взгляд на побитое тело Сокки.       — Клянусь, — повторяет он, подтолкнув Зуко локтем. — Перестань суетиться.       — Я не суечусь. — Сокка поднимает бровь, и Зуко вдруг осознаёт, что разглаживал и расправлял края повязки на его рёбрах, которая, возможно, была необязательной. — Заткнись.       — Я в состоянии позаботиться о себе, — вздыхает Сокка, дёргая за конец повязки на запястье. — Да, я не маг, но это не делает меня беспомощным.       Зуко озадаченно хмурится.       — Я никогда и не считал тебя беспомощным. — В их первую встречу Сокка первым делом ударил его по голове бумерангом. — Теперь дай мне осмотреть твою спину.       Сокка закатывает глаза, но переворачивается на живот с гораздо меньшим ворчанием, чем ожидалось, и это… что-то да значит, надо надеяться. Что Сокка доверяет ему? Зуко аккуратно ведёт ладонями по его спине, по изгибам мышц и разлёту плеч, отчасти выискивая ранения, но по большей части убеждая себя, что с Соккой всё в порядке, он жив и силён как никогда.       Сокка вновь заводит разговор, размышляя вслух и делясь незаконченными мыслями, планами, идеями и теориями. Он заметно воодушевлён тем, что пытается выяснить, и Зуко это нравится. Он подумал, что речь идёт о летающем бизоне, но Сокка сказал только что-то о «подводной эхолокации», поэтому Зуко вынужден смириться с тем, что окончательно утратил суть его рассуждений. Но вместе со смирением появляется внезапное чувство ощущения дистанции. Ему нравится видеть Сокку таким оживлённым, но незнание о произошедшем напоминает о том, как он через весь тренировочный полигон наблюдал за Азулой, идеально выполняющей продвинутые приёмы. Зуко не хватает информации, чтобы поддержать вспышки озарения Сокки, как это могут сделать Катара, Аанг или та девочка, чьё имя он постоянно забывает. И как бы сильно ему ни нравилось видеть Сокку таким восторженным, трудно в полной мере разделять его эмоции, когда Зуко поглощён беспокойством от мысли, что Сокка ведёт какую-то игру с Дай Ли и даже может этого не осознавать в принципе.       Поэтому Зуко чувствует себя… потерянным. Словно он впервые совсем не знает, как вписаться в это пространство между ними. Эта часть настоящей жизни Сокки влияет на тот кусочек, который Зуко расценивал как только их. Внутреннее пламя ощущается сжатым и жалобным, когда он замечает, насколько быстро у него отнимают внимание, которого он жаждет, стоит вмешаться настоящей жизни. И некая спящая в Зуко часть расшевеливается, слыша о драках, поиске улик и скрытности. Та часть его, которой всегда нравилось проникать туда, где ему не следовало быть; ей нет места в жизни Зуко, которую он должен вести в Ба Синг Се.        Зуко взволнованно ёрзает, стараясь вновь затеряться в голосе Сокки и не вслушиваться в его слова. Он бессознательно гладит его тело, для вида выискивая раны, но на самом деле ничего не видя перед собой — просто раз за разом подтверждая, что Сокка цел, здоров и здесь. Физически здесь, хотя мог предпочесть быть где угодно. С Зуко, хотя есть столько всего, что способно отвлечь его. Уделяет ему время, хотя время, внимание и заинтересованность Сокки бесценны.       Когда голос вдруг смолкает, Зуко останавливается и поднимает взгляд, увидев, что Сокка оглядывается через плечо, прикусив губу. Зуко в панике выпрямляется, отдёргивая руки, словно Сокка внезапно обратился глыбой льда, однако… Сокка не выглядит так, будто ему причинили боль. Он выглядит… ох.       Зуко подаётся обратно и опускает пальцы возле небольшого синяка, которого касался до этого, расположенного рядом с едва заметным очертанием его же руки на бедре. Когда он вскидывает взгляд, зрачки Сокки расширились, губы приоткрылись, а сам он приглашающе выгнул спину в плавном движении, которое нравится Зуко. Веки Сокки наполовину закрываются, он сдерживает ухмылку, словно в точности знает, что творит с Зуко, и не может дождаться большего. И Зуко хочет последовать его примеру, сию же секунду, неистово, но…       — Лучше не стоит, — медленно выговаривает он, пытаясь игнорировать скапливающееся в руках тело. Агниевы яйца, Зуко не может отказывать Сокке в чём-то, что в его силах дать ему. — Если это помешает тебе получить медицинскую помощь.       Сокка посмеивается.       — Зуко, ты… Духи. — Он переворачивается, садится на колени и перехватывает его ладони, проворно дёргая на себя. Зуко оказывается на его бёдрах, и руку, которую он вскидывает для поддержания равновесия, Сокка незамедлительно прижимает к своей груди крепкой хваткой. — Если бы я действительно нуждался в помощи, то не остановил бы тебя. А теперь иди сюда.       Зуко медлит ещё секунду. Что именно значит «действительно нуждаться в помощи»? Но потом Сокка подаётся к нему и ловит его губы — быстрый укус, за которым последовал нежный мазок языка, и Зуко позволяет себе погрузиться во вкус, ощущение, звук и запах Сокки, давая всему этому охватить его и унести назойливое понимание, что некоторые моменты ощущаются неправильно.

***

      — Можно задать вопрос?       Зуко замирает посреди выполнения успокаивающего ката и оборачивается к разлёгшемуся на участке солнечного света Сокке. Тот показушно потягивается, но оба знают, что он в основном наблюдает за ним, из-за чего Зуко становится дёрганным и явственно ощущающим свои конечности. Не в плохом смысле.       — Конечно.       — Представь, что сражаешься, — начинает Сокка, опираясь на свои руки и закидывая одну ногу на другую.       — Сложно, но попробую.       — Заткнись, — смеётся Сокка, и этот звук заставляет Зуко вспыхнуть удовольствием. — В общем, ты сражаешься, и в этой битве, допустим, ты против четверых. У одного из них прямой меч, у другого двойные изогнутые кинжалы, а остальные двое — маги земли. Вы находитесь в довольно узком переулке, но главная улица всего в…       — Сокка. Это слишком конкретный сценарий. — Зуко с лёгкостью представляет, как Сокка очутился в ловушке в каком-то тесном переулке Ба Синг Се, окружённый со всех сторон, имеющий при себе лишь дальнобойное оружие и сапожный кинжал для защиты.       Сокка открывает рот ответить, но колеблется, изучая лицо Зуко.       — Это вопрос?       Вскользь, но эффективно Зуко задумывается, правда ли хочет открыть эту дверь и узнать больше о жизни Сокки. Это означает необходимость узнать о том, что держит его в Ба Синг Се, а это предполагает раскрытие того, что рано или поздно перестанет держать его здесь. Поступив так, Зуко только подтолкнёт себя к этому моменту, который в конечном счёте наступит: когда ему придётся взглянуть на свои привязанности, старые и новые, и решить, что из самого важного всё ещё имеет власть над ним, а за что он больше не может цепляться.       — …Нет.       Сокка кивает, будто ожидал именно такого ответа, и Зуко не нравится, что он не способен определить, разочарованный или облегчённый этот кивок.       — Ладно, итак, что бы ты предпринял… ещё представь, что в этой ситуации у тебя нет магии… Если бы тебе понадобилось…       — Ты уверен, что достаточно осторожен? — не сдерживается и перебивает Зуко, напрягаясь из-за тихого, подкрадывающегося напоминания, что время с Соккой может ощущаться так, словно они оторваны от всего мира, но на самом деле это совершенно не так.       — Да, — отмахивается Сокка. — Теперь сконцентрируйся: ты окружён четырьмя врагами, нельзя отвлекаться.       — Ладно, — вздыхает Зуко, даже в состоянии беспокойства не способный отвести взгляд от дразнящей улыбки Сокки. — Где я, говоришь?

***

      Тем же днём Сокка начинает проигрывать битву за связность мысли практически в ту же секунду, как дверь квартиры закрывается. Наслаждение обжигает низ живота; он откидывается на дверь, едва способный держать глаза открытыми и одновременно неспособный оторвать их от вида стоящего на коленях Зуко. Несмотря на своё решительное желание, Зуко не торопится и горячим влажным ртом делает так, что у Сокки срывается голос, вытягивая из него прерывистый хрип вслед за сдавленным стоном. Чёрт, Зуко доведёт его вот так, неспешно, уверенно и беспощадно, и Сокка уже готов к этому.       Зуко кружит языком и издаёт горловое мычание, когда Сокка толкается в ответ, а затем его пальцы… Мозг полностью отключается, руки ищут точку опоры, пока чувствительность и удовольствие несутся по конечностям, стекают по позвоночнику. Тело Сокки дёргается, дрожит, и, Духи, он так близко, очень близко, и вид такого Зуко в довершение ко всем его ощущениям — это перебор. Левая рука хватается за дверной косяк, а правая обхватывает лицо Зуко и…       Зуко оказывается в другом конце комнаты до того, как Сокка успевает заметить его исчезновение.       Сокка покачивается, трепыхаясь от неожиданной потери ощущений. Разум пытается прийти в себя, не предлагая ничего более полезного, чем бессвязные мысли. И без того бледное лицо Зуко становится целиком белым, на нём — потрясение и замешательство. Его грудь часто и быстро вздымается — слишком быстро. Воздух мерцает вокруг его рук, словно перегретый невысвобожденным пламенем. Зуко смотрит на него широко раскрытыми и умоляющими глазами.       Сокка не знает, что делать, что происходит. Он задерживает дыхание, замирает и намеренно не двигается, не шевелится, не делает абсолютно ничего, потому что Зуко выглядит так, словно прямо сейчас балансирует на краю чего-то, к чему они приблизились. Он был совсем рядом, а теперь находится так далеко, насколько смог отойти, чтобы оставаться в комнате, и кажется на грани паники, а Сокка не понимает почему, он всего лишь…       …Чёрт.       Первым в движение приходит Зуко, облизнув губы и прохрипев едва слышимое:       — Прости.       — Нет, это ты прости, — говорит Сокка, тревога скручивает желудок вместо наслаждения, а правую руку жжёт, будто её… — Я не думал, я не хотел…       Разумеется, Сокка знает про его шрам, но он уже трогал и целовал его раньше, и ничего даже близкого к этому не случалось. Чтобы то, что они делали, предстало провоцирующим фактором для Зуко… Сокка чувствует тошноту.       — Я не… Прости, — с дрожью повторяет Зуко и до сих пор выглядит так, словно в любой момент готов выпрыгнуть в окно. — Я не знаю, почему… почему так…       — Зуко… — Голос Сокки надламывается. Испытывая неустойчивость, он вдруг радуется, что упирается спиной в дверь. — Серьёзно?       Сокка медленно сжимает правую ладонь в кулак, пряча её за своей спиной, а другой подтягивает штаны, ведь сейчас явно не время стоять с вытащенным наружу членом.       Долгое мгновение Зуко смотрит на него, сдвинув брови, после чего понимающе моргает. Секунда удивления, а затем всё его тело дёргается в немедленном отрицании.       — Это не было…. Это не… Нет. Не… Это не напоминало… тот случай…       — Зуко, — произносит Сокка, стараясь сохранять тон ровным, — чтобы тебя что-то беспокоило, оно необязательно должно быть абсолютно похожим. Для этого не нужна причина.       В словах Сокки кроется безмолвный, но насущный вопрос, благодаря которому у него получится не впасть в панику: если Зуко беспокоит это, он должен знать. Он сделает почти всё что угодно — может, действительно всё, и осознание этого шокирует, — чтобы не быть тем, кто вызывает в глазах Зуко подобный страх.       Однако Зуко просто сцепляет руки, выглядя напряжённым и слишком несчастным. Пальцы начинают заламывать друг друга, пока молчание затягивается. А когда оно превращается в нечто пронзительное и удушающее, Сокка осторожно отталкивается от стены. Медленно подбирается к Зуко в углу, держа руки на виду, низко опустив их и максимально расслабив. Зуко наблюдает за его приближением со смесью настороженности, сомнения и растущей скованности.       — Я не какое-то животное и не укушу тебя, — выпаливает он. Слова наполнены знакомым гневом, которым Зуко всегда перекрывает то, чего не хочет испытывать.       — Я не называл тебя животным, — осмотрительно отвечает Сокка, чувствуя себя ещё более неуверенным, когда останавливается в пределах досягаемости, но не настолько близко, чтобы при желании Зуко мог отойти. Обычно он бы постарался успокоить и отвлечь, но в этот раз вряд ли выйдет. — Зуко, я не… Это была случайность. Я не хотел…       — Всё нормально.       — Нет, ничего не нормально, — отвечает Сокка, тут же виновато отступает назад и пытается сдержать горячность в словах. — Если тебя… что-то гложет, я должен знать. Я хочу знать.       Зуко хмурится, нервно переминаясь. Его тон раздражённый и недоверчивый, взгляд устремляется на окно, и, Духи, тошнотворное чувство в желудке Сокки усиливается.       — …Зачем?       Сокка вздыхает и проводит руками по волосам, пытаясь обрести спокойствие. Он не до конца верит, что Зуко сумеет отличить злость на него и за него даже в хороший день, а этот день определённо не такой. Но, чёрт возьми, сколькими ещё различными способами Сокке понадобится убедиться, что Зуко вообще не волнуется о себе? Что не считает себя значимым?       Почувствовав себя чуть более уравновешенным — по крайней мере, снаружи, — Сокка медленно приближается и берёт ладони Зуко в свои. С облегчением замечает, что они тёплые, но не слишком — как раз нормальное для мага огня тепло. И он до подкашивающихся коленей радуется, что Зуко не отшатывается от прикосновения и позволяет взять его за руки, даже если и выглядит заметно неуверенным.       — Мы разговаривали о том, чего я хочу и что мне нравится, — произносит Сокка, стараясь найти способ донести свою мысль и не давить на Зуко чересчур сильно, когда он уже настолько уязвлён, что закрывается в себе. — И что мне не нравится. Так?       — Да. — Голос Зуко всё ещё более хриплый, чем обычно, но звучит чуть менее сдавленным и приглушённым. Или это просто Сокка принимает желаемое за действительное.       — Это должно быть взаимным. Важно не только то, что мне нужно от тебя. — Зуко хмурится на слова, становясь ещё неувереннее. — Но и чего ты сам хочешь. Дело в том, чтобы нам обоим было хорошо вместе, Зуко, а не чтобы ты делал мне приятно.       — Мне нравится делать тебе приятно, — сразу же отвечает Зуко. Это неоспоримый факт, который Сокка всегда глубоко ценит, но прямо сейчас желает, чтобы он был менее правдив. Иногда Зуко словно фокусируется на этом факте с безоговорочной интенсивностью, и эта мысль крутилась в голове Сокки как нечто не такое уж и замечательное, по правде говоря, даже если в тот момент ощущения исключительно приятные.       — И мне, — говорит Сокка, отыскивая в глазах Зуко понимание. — А ещё мне нравится делать то же самое для тебя. Ты ведь знаешь это, да? — Он едва удерживает облегчённый выдох, когда Зуко кивает. — Но это не… спектакль. Не надо придерживаться никакого сценария. — Он слабо тянет Зуко за руку, чтобы золотые глаза, попытавшиеся отвести взгляд, оставались на нём. — Ты можешь остановить всё в любое время. Можешь попросить чего захочешь. Или сказать, что не желаешь делать то, что раньше делал. Всё это нормально. Я не расстроюсь, Зуко, обещаю. Я хочу знать. Хочу, чтобы всё, что мы делаем, ощущалось для тебя так же приятно.       Пока Сокка говорит, вибрирующее напряжение в Зуко постепенно растворяется в робкую нерешительность: пальцы перестают быть скованным и совсем легко переплетаются с пальцами Сокки, но больше не кажутся негнущимися. Хорошие признаки, несмотря на то что, когда Зуко открывает рот, подыскивая слова, впоследствии он отводит взгляд и ничего не отвечает. Сокка подавляет вздох. Ему бы просто… хотелось, чтобы Зуко говорил «нет» до того, как станет слишком поздно.       — Я знаю, что ты… ты всегда ставишь интересы других на первое место, — в конце концов признаёт Сокка, игнорируя внезапное недоумение Зуко. Конечно, он не узнаёт себя в этом описании. Конечно же. — Но просто… подумай об этом? О том, чего ты хочешь для себя. И дай мне знать?       — Я… Да. Хорошо. Конечно, — наконец соглашается Зуко. Его пальцы медленно переплетаются с пальцами Сокки, прилагая слабое давление, и этот жест ослабляет тревогу Сокки гораздо сильнее его слов. Сокка изучает его лицо — до сих пор белое, но теперь не такое напряжённое. И дыхание больше не кажется лихорадочным, пускай всё ещё является поверхностным.       — Хочешь лечь? Просто лечь, — спрашивает Сокка. Даже если настрой не был окончательно убит и погребён, он отчётливо видит никуда не девшийся дискомфорт Зуко. И не собирается немедленно проверять, станет ли Зуко говорить ему «нет», если надавить. — Можем… пообниматься? Или поспать? Если ты сам хочешь.       — Я… Да. Звучит заманчиво. — Его слова опасливые и неспешные, но искренние. И принижающие его личные желания, пожалуй, — если то, как Зуко обернулся вокруг тела Сокки, о чём-то говорит. Зуко зарывается лицом в изгиб его шеи сразу же, как только они оказываются в горизонтальном положении, и прижимается вплотную, словно никогда не отпустит. Или, возможно, такое чувство появляется у Сокки, когда в его объятиях непредсказуемый, злой, до ужаса хрупкий маг огня.

***

      Подремав в объятиях Сокки, Зуко чувствует себя более похожим на человека и возвращается на работу. Но он по-прежнему излишне дёрганный и потерянный, чем ему хотелось бы быть в присутствии других — особенно широкой публики. У него не происходило такого… уже долгое время. Но понимать, что это случилось сейчас? С Соккой, из всех людей? Соккой, который, Зуко знает это всей своей сущностью, никогда не причинит ему вред?       Только, видимо, его чёртово подсознание пока не уловило смысл.       Внутреннее пламя Зуко мечется, горло сдавливает липкое беспокойство, ничем не обоснованное в реальности и которое некуда выплеснуть. Отвратительное сочетание, слишком легко оборачивающееся яростью, потому что Зуко чувствует себя слабым и беспомощным, каким не был давно. Он не позволяет этому повторяться. Отказывается.       Иными словами, у Зуко не остаётся никакого самообладания, когда он заходит в чайную и видит того мужчину, ухмыляющегося в спину Минджи, которая убегает на кухню и даже не останавливается поднять выпавший из пальцев карандаш.       Зуко шипит — громко, судя по тому, как вздрогнули посетители за столом у входа — и несётся вперёд. Не сбавляя скорости поднимает карандаш Минджи, ведь он ей пригодится, и в тот же миг ломает дешёвый уголь пополам, стоит кому-то взорваться смехом в другой части помещения — сегодня всё идёт к чёрту.       Минджи поворачивается на звук. Её лицо покрыто пятнами, глаза мечутся между сломанным карандашом в руке Зуко, полом, его лицом и чем-то за его плечом — Зуко догадывается, что там тот грёбаный клиент.       — Что он заказал? — спрашивает Зуко и не обращает внимания на встревоженно выпрямившегося дядю у своего места с чайными контейнерами. Под кожу подползает плотное и свирепое внутреннее пламя.       У Минджи получается ответить не с первого раза:       — Чай.       Зуко подходит к плите, хватает кипящий чайник, закидывает в него горсть самых ненавистных для себя листьев и ставит на поднос. Бросает на Минджи суровый взгляд.       — И?       — …Булочку, — шепчет она, прочистив горло, и мельком поглядывает на застывших в противоположных углах Сонмина и дядю, следящих за Зуко с двумя разными видами настороженности.       Зуко хмыкает. Он направляется к корзине с выпечкой, берёт помятую булочку и швыряет на поднос.       — Что ещё?       Минджи взирает на раздавленную булочку.       — Кекс?..       Зуко прихватывает кукурузно-тыквенный кекс, потому что к чёрту эти кукурузно-тыквенные кексы — тот, кто печёт их, готовит их очень сухими. Он бросает его к булочке, превращая в кучу крошек, отдалённо напоминающих кекс.       — Что-нибудь ещё?       — Н-нет.       — Отлично, — рычит Зуко, берёт мешок на вынос и поднос, прежде чем Минджи успеет хотя бы подумать направиться к ним. Он проносится мимо Сонмина, и завсегдатаи чайной уже расчищают перед ним путь, точно натренированные солдаты на «Вани», реагирующие на звон его ботинок по полу. Здесь пол деревянный, а не металлический, но всё равно приятно звучный, как только Зуко выясняет нужный способ, благодаря которому его шаги будут сотрясать доски.       Грёбаный клиент поднимает взгляд и замирает самым отрадным образом.       — Ваша еда, — выплёвывает Зуко, с грохотом поставив поднос. Крошки рассыпаются по столу, но в основном падают на мужчину. — И чай.       Мужчина отшатывается от стола, ожидая, что его обольют кипятком, но этого не происходит — Зуко аккуратно ставит чайник на стол. Это один из любимых дяди.       — И ваш мешок на вынос.       — Я не заказывал его, — говорит мужчина — неуместно, тупо, безрассудно, если учесть голодный рывок внутреннего пламени Зуко.       — Мне плевать, — рычит он, проглатывая дым. — Засунь туда своё дерьмо и проваливай.       Мужчина ошеломлённо и бессильно смотрит на тарелку крошек.       — Но как мне забрать чай?       — Вылей его на свои крошки, болван, думаешь, меня это волнует?       Минджи вертится прямо за дверью, дядя стоит за её спиной, когда Зуко врывается обратно на кухню, не замечая взглядов остальных посетителей. Он прогнал человека, и теперь внутреннее пламя ощущается мрачно удовлетворённым, к чему лучше бы не привыкать. Но Зуко так давно не проделывал что-то подобное, поэтому позволил этой части себя высвободиться.       — Что? — выдаёт Зуко, готовясь получить от Минджи лекцию о том, что клиент всегда прав, и поговорку о самоконтроле от дяди.       — Спасибо.       Зуко останавливается, ярость за неимением цели угасает.       — …За что?       Минджи посылает ему небольшую, едва заметную улыбку и вручает другой поднос.       — Заказ для твоего друга.       Зуко в полном замешательстве глядит на неё, но она больше ничего не говорит. Дядя, которому тоже нечего сказать, возвращается за своё место. Зуко мешкает, затем без слов разворачивается назад, и его пылающее раздражение меркнет, когда он обнаруживает наблюдающую за ним с приподнятыми бровями Джин за её привычным столом. Может быть, это именно то, что ему нужно. Несколько минут с человеком, который ничего не ждёт от него и не имеет какого-либо понимания о том, кем он был раньше или кем должен быть теперь.       — Это было впечатляюще, — тянет Джин, пока он расставляет её заказ.       Зуко хмыкает в ответ, что никогда не являлось проблемой для Джин.       — Не его фанат?       Зуко поднимает сердитый взгляд.       — Хм. — Она разглядывает его над краем чашки. — Он что-то сделал?       — Не знаю, — пожимает плечами Зуко. И ему нет дела.       — …Минджи он тоже не слишком нравился.       В таком случае он отпугнул не желанного ухажера. Да и не то чтобы его это заботило, будь это так.       — Ли. — Он замирает и наклоняет голову, показывая, что слушает, хотя изучает поверхность стола. — Будь осторожен со всем этим.       Зуко не в силах сдержать недоверчивое фырканье. Он может положиться на два меча и одно неистовое внутреннее пламя, зачем ему быть осторожным с этим придурком?       — Я серьёзно, — настаивает Джин. — Знаю, ты сильный и умеешь драться, я видела ту стычку с мечами.       Зуко морщится от напоминания о Джете. Чёрт, как будто ему нужно, чтобы день стал ещё хуже.       — Но физическая сила — не главное. Только не внутри стен.       Зуко заставляет себя сделать вдох, чтобы обдумать её слова, — такой полноценный вдох он не делает ни перед кем, кроме Сокки, когда чувствует себя так.       — …Что же тогда главное?       — Деньги, — кратко отвечает Джин. — С достаточным количеством денег ты можешь купить всё что угодно в Ба Синг Се. А у него их больше, чем у тебя.       — И что? — Выходит вспыльчиво и резко, но Джин улавливает настоящий вопрос.       — Это значит, что при желании он придёт за тобой с дополнительными ресурсами.       — С удовольствием на это посмотрю, — бормочет Зуко. Некая часть его жаждет лёгкой битвы, чтобы избить кого-нибудь и наплевать на последствия.       — Правда? — спорит Джин. — А если он придёт за «Цветущим Лепестком»?       — Мне всё равно на это место.       — А твоему дяде нет.       Зуко хмурится. Видимо, она слишком хорошо его знает.       — Просто… будь осторожен. Здорово, что ты хочешь отстаивать своих друзей и защищать их от чего-то такого. — Она кивает на пустое, покрытое крошками место через весь зал. — Но можно делать это и не вредить себе.       — Я сам разберусь.       Только вот здесь другие правила. И в последнее время Зуко забывает об этом, без конца впутываясь во все возможные порядки разными сторонами своей жизни.       — Ты больше не беженец, Ли, — тихо говорит Джин с мягким выражением лица, которое Зуко ненавидит получать в свой адрес. — Теперь ты подаёшь чай.       Она подразумевает: это всё, что увидят другие. Официанта Ли. Им и надлежит Зуко быть.       — …Ты права, — выдавливает он. Слова такие же горькие, как чай, который она пьёт, глядя на него чересчур понимающим взглядом, от которого ему не по себе.       — Есть и другие методы, Ли. Необязательно просто стоять и принимать всё. Тебе всего лишь надо немного изменить свой способ мышления.

***

      Той ночью Зуко размышляет о многом, но ничего из этого не хочет преобразовывать в слова. Он чувствует сильное напряжение, словно вот-вот взорвётся изнутри. Это — ещё одно чувство, которое он долго не испытывал и предпочёл бы оставить в прошлом. Как будто его переполняют эмоции, и это ощущение… оно никогда на самом деле не исчезало.       Целый день дядя взволнованно следил за ним, но никак не комментировал его суетливость, потому что не делает так никогда. И теперь Зуко это ценит, ведь не представляет, как бы смог объяснить причину своего нынешнего настроения. Он с трудом понимает её сам. К тому же, дядю не стоит этим беспокоить, и, чёрт, ещё никогда Зуко не чувствовал рамки роли, к которой старался приспособиться, до такой степени.       Он действительно жил по сценарию, не так ли? У него есть подсказки, слова роли, реплики и заметки о персонаже, чтобы быть племянником, которого заслуживает дядя, обычным Зуко для Сокки и Ли — для Джин. А ранее он пытался быть беженцем без чести, наследным принцем, достойным сыном… Чёрт, всю свою жизнь он только и делал, что играл роль. Порой что-то казалось естественнее, чем остальное, что-то вписывалось больше. Но, Агни, Зуко отрывал от себя столько кусков ради других людей. Он и не знает, какой должна быть его настоящая форма.       Зуко уверен: не об этом Сокка просил его подумать, но он всё равно приходит именно к этому. Чувствуя рамки личности Ли. Вспоминая, как играл роль легкомысленного беженца с Джетом. Думая о постоянной тяге быть обычным Зуко в объятиях Сокки, что бы это ни значило. Не в состоянии закрывать глаза на то, каким одиноким он себя чувствует после ухода Сокки, понимая, что больше не за что цепляться.       Зуко тихо выдыхает, неслышимо даже для самого себя из-за дядиного раскатистого храпа. Этой ночью он не сможет заснуть. Он уже понимает, что это будет сложно, а если ему всё же удастся… что ж, после прошедшего дня он не чувствует необходимости заново переживать эти моменты в своих снах или сталкиваться с тем, что подсунет ему подсознание. У него никогда не было безмятежных снов, а он как раз приготовил для них превосходный материал.       Если бы Зуко поистине был племянником, которого заслуживает дядя, он бы остался здесь лежать под одеялом. Помедитировал бы до первых лучей Агни. И прежде всего не разбирался бы с этой проблемой, потому что был бы обычным, легкомысленным, любящим чай человеком, которым хочет видеть его дядя.       Жаль, что Зуко никогда не был по-настоящему хорошим племянником.       Лишь тихий шорох ткани сопровождает его, когда он выскальзывает из постели, беззвучно поднимается на ноги и крадётся в свою часть комнаты. Он быстро сбрасывает с себя одежду для сна, натягивает что-то более обтягивающее и тёмное, чего у него не было повода надеть несколько месяцев. Не позволяя себе о чём-либо думать, Зуко вытаскивает со дна своего сундука с пожитками чёрный капюшон. И продолжает ни о чём не думать, когда убирает за спину мечи и скрывает лицо маской — той, что вместе с ним пережила многое. Зуко мог бы расценивать её как талисман удачи, если бы верил в подобное. Или если бы думал, что удача когда-нибудь будет с ним.        Вылезти из окна так же легко, как он и представлял. Петли не скрипят, поскольку однажды у Зуко выдалась свободная минута и было лишнее масло, и он не видел оснований не сделать чего-нибудь полезного. Как и ожидалось, каменная стена служит прочной и надёжной опорой для рук, а переулок в это время ночи безлюдный и тёмный. Это почти приглашение.       Вместо того чтобы спуститься, Зуко взбирается наверх, сосредоточившись только на плавном и бесшумном поднятии на крышу. Когда он перекатывается через её край, перед ним простирается Нижнее Кольцо. Ночь ясная и холодная, звёзды сияют яркостью, что бывает только с приближением зимы. Луна неполная — и это благословение, а может разрешение или возможность. Нехватка света сужает видимость, но не настолько, чтобы Зуко не смог с лёгкостью перепрыгнуть на следующую крышу и дальше, без усилий находя привычный темп. Тело помнит несмотря на то, что прошли месяцы, и он сосредотачивается на движениях, которые кажутся более естественными, чем подача чая или надевание фартука.       Зуко устремляется во тьму без единой цели, кроме одной — сжечь энергию. И если за маской на вершине крыши, где о его присутствии никто не подозревает, он чувствует себя настоящим впервые за… долгое время, то он не будет забивать себе этим голову. И проигнорирует факт, что погоня за этим чувством вполне способна оказаться бегством от более важных вещей — тех, за которые он хочет держаться, даже если не знает как. Эгоистично, он знает. Но всё равно не может остановиться.