Эти недосказанности

      Когда Зуко заканчивает смену, в «Жасминовый Дракон» заходит Сокка, за ним тянется запах поздней осени и настроение, с которым Зуко не хочется связываться. Он бросает всего один взгляд на напряжённые плечи Сокки, вздувшиеся желваки и подрагивающие кулаки и уверенно перестраивает свои ожидания на день.       — Тренировка? — спрашивает и одновременно приказывает Зуко, утягивая Сокку в уединённое место для работников, если тот решит выйти из себя.       — Духи, да, пожалуйста.       Зуко ведёт его на закрытый двор, прилагаемый к чайной, который он сразу же негласно утвердил своим, послав дяде предупреждающий взгляд, хотя тот вовсе не возражал. Впервые за несколько лет у них предостаточно пространства для двоих.       Для начала Зуко пытается побудить Сокку выполнить разминочные ката, с помощью которых можно вложить в удары и выпады всю силу, если необходимо с чем-то разобраться. Он часто повторяет их. Но вскоре становится очевидно, что внимание Сокки недолговечно. Он не выдерживает больше минуты, принимаясь бормотать себе под нос настолько тихо, что из-за повреждённого уха и свиста своего размеренного дыхания Зуко ничего не может расслышать. Что бы его ни тяготило, этого хватает, чтобы у Сокки не вышло найти ритм, необходимый для выполнения шагов ката.       Когда он оступается на очередном лёгком развороте, Зуко прикусывает губу.       — Хочешь… что-нибудь ударить?       — Только не тебя, — отвечает тот, грубо растирая лицо.       Зуко… нравится эта позиция. Для спарринга у Сокки прямо сейчас нет ни терпения, ни сосредоточенности, поэтому он обдумывает то, чем они могут заняться, что будет включать в себя избиение предметов и в то же время обсуждение того, что гложет Сокку. Ему явно хочется выговориться, судя по его угрюмому бурчанию.       — Жди здесь.       В задней части «Жасминового Дракона» есть кладовая, куда Зуко с дядей сгрудили всю оставленную предыдущим заведением утварь. Кажется, он видел сломанную палку от метлы — отлично подойдёт для размахов и ударов — и ведро небольших мешков с песком– идеальный вариант для разогрева натуженных мышц, но в особенности идеальный для битья. Невероятное количество хлама, который люди накапливают и оставляют.       — И что нам с этим делать? –хмурится Сокка по его возвращении, до сих пор стоя на том же самом месте.       — Что захочешь, — пожимает плечами Зуко, поставив ведро и неуверенно помявшись. Он всегда старается выжечь мысли посредством бездумного физического труда, если не получается спалить их прямо во внутреннем пламени, но, возможно, у Сокки иначе? — Просто возьми и…       Зуко подкидывает мешок в воздух и бьёт по нему палкой от метлы. Они смотрят, как мешок отлетает и падает на брусчатку.       — Или придумаем что-нибудь другое, — осекается Зуко, пока Сокка продолжает молчать, не двигаясь. — Может, мы…       — Нет, — отзывается Сокка, делая руками хватательные движения. — Это. Мне нравится это.       Зуко выпускает облегчённый выдох, торопливо бросает ему палку и вместе с ведром отступает на несколько предусмотрительных шагов назад. Сокка хмуро глядит на свои руки, сжимает и разжимает их вокруг древка, а затем кивает Зуко, всё ещё не выглядя удовлетворённым. Но когда Зуко осторожно и без труда подкидывает мешок с песком, Сокка незамедлительно поворачивает бёдра и, со свистом воздуха размахнувшись, отбивает мешок к самой дальней стене двора.       Секунду он молчит, после чего довольно хмыкает.       — Ещё раз.       Зуко приготавливается, желая помочь ему выплеснуть всё, что беспокоит его. Но чем больше усердствует Сокка, тем громче становятся его ворчание и бормотание. Агни, хотел бы Зуко, чтобы помощь давалась ему лучше. Одни удары не дадут Сокке выпустить всё, а Зуко не совсем представляет, что говорить в ответ. Согласиться и поддержать? Быть спокойным и здравомыслящим? Поспорить? Зуко не привык к такому суровому Сокке. Когда нужно тот может быть сурово реалистичным и саркастично циничным, но сейчас это ощущается по-другому, более возмущённо. Зуко плохо разбирается в эмоциях, чтобы знать, как ему следует отвечать.       — Я так чертовски устал от всей этой ситуации, — наконец выпаливает Сокка, подчёркивая слова хлёстким взмахом палки.       — Хм.       Зуко воздерживается от замечания, что Сокке надо расставить ноги пошире, чтобы полностью задействовать свою силу. Сокка и без того в курсе.       — Мы каждый раз остаёмся с пустыми руками.       — Мхм.       — И да, не все зацепки — это хорошие зацепки, не факт, что сработает. Но это грёбаное ожидание.       Зуко мычит.       — Всем этим долбаным правителям, министрам и советникам того-то нужно разрешение такого-то председателя. Как людям справляться с таким количеством бюрократии? Нужно предоставить официальные документы, чтобы подтереть задницу.       Зуко склоняет голову. Красочный образ. Наверняка Ба Синг Се обдумывал эту идею.       — И я понимаю, не всё получается так, как ты того хочешь, и здесь работает другая культура. Но, Духи, это нелепо! — Сокка так широко разводит руки, что почти пропускает следующий бросок. — Мы тут с важнейшей информацией о войне, а их больше заботит чтобы идиотское расписание приёмов царя не менялось!       Зуко мычит. Звучит правдоподобно.       — Одни сплошные пиры, огромные дома и наряды. Словно если они продолжат давать нам больше модной ерунды, медалей и почестей, мы возьмём и забудем о том, что у нас время поджимает.       Ну, обычно люди забывают.       — Они ничего не делают.       Зуко уверен, что Ба Синг Се делает много чего. Просто они не хотят, чтобы Сокка знал об этом.       — То есть, чёрт, вот игнорируйте Аппу, игнорируйте меня, но Аанга? Кто игнорирует Аватара?       Зуко делает глубокий, бодрящий вдох. Следующий бросок остаётся прямым.       — Никто и не говорит, что всем нужно любить Аанга, но вести себя так, словно Аватара здесь нет? Прикидываться, что войны нет? Как это помогает?       Это помогает стоящим у власти удерживать эту самую власть. Людям, находящимся под контролем, не нравятся изменения или неопределённость, как показывает опыт Зуко. А война и возвращение тысячелетнего духовного моста привносит и то и другое.       — Проклятье, да никто так не делает! Остальное Царство Земли так не делает! Омашу так не делает!       Что ж, Омашу отныне территория Народа Огня, судя по тому, что слышал Зуко. Так что его жителям было бы трудно делать вид, что войны нет.       — Дайте мне наконец повод сражаться. Я больше не могу ждать. Мы только бесконечно планируем и сидим сложа руки.       Зуко понимает это чувство. Особенно если исключить планирование.       — Духи, хотя бы Северное Племя Воды внесло свой вклад, пусть даже бестолковый. Джао тоже сделал своё дело, на которое можно было отреагировать. Черт, даже ты приложил руку, хотя не обязан был. И мы смогли предпринять что-то в ответ. По крайней мере, мы знали, что наши действия чего-то стоят.       Зуко… рад оказаться полезным? Следующий мешок с песком летит чуть криво, Сокка отшвыривает его на другой конец двора.       — Но нет же, царь Ба Синг Се просто восседает на своём троне, расхаживает по приёмам, и ему плевать, что время на исходе! Кто торчит дома, когда идёт война? Мой отец никогда не отсиживался! Вождь Арнук наконец-то поднял свой зад! Небось и Хозяин Огня не…       Зуко не сдерживается и дёргается, следующий мешок слегка не долетает. Сокка резко замирает, осознав, что говорит и кому.       — Прости, — торопливо выдыхает Сокка, костяшки его кулаков белые. — Прости. Я знаю, что мы не…       Зуко пожимает плечами, всматриваясь в почти опустевшее ведро и пытаясь восстановить биение внутреннего пламени.       — Ничего. Всё… нормально. — На недоверчивое фырканье Сокки он поднимает взгляд. — Это в прошлом.       Даже он различает ложь в своих словах.       Сокка хмурится, перемещая вес, словно намеревается надавить. Однако лишь скупо кивает и разворачивается, чтобы начать пинками возвращать мешки обратно, принимая проведённые Зуко границы. Тот не может обсуждать… это. Особенно когда Сокка в таком настроении.       Они собирают разбросанные мешки в тишине — Зуко пользуется моментом, чтобы попробовать успокоиться. Молча они возвращаются на свои исходные места, и на этот раз Сокка расставляет ноги пошире. Зуко удобно располагается и снова принимается подбрасывать мешки в воздух, расслабляясь в ритме и звуке того, как дерево рассекает воздух, как песок бьётся об камень. Он наблюдает за тем, как Сокка дубасит мешки, пока не заканчивается ещё два ведра. Сокка физически истощён: влажные пряди волос липнут к шее, пальцы медленно и скованно разжимаются вокруг палки.       — Лучше?       — Немного.       — Не сказать, — комментирует Зуко. Ему всё ещё видно взбудораженную энергию, проносящуюся по телу Сокки.        — Просто… нахлынуло сегодня, — вздохнув, виновато поясняет Сокка.       Зуко прикусывает губу, а Сокка снова устремляет задумчивый взгляд в никуда. Какая же ему необходима передышка после сегодняшнего?       — Ты ведь останешься на ужин?       Голубые глаза моргают, сосредотачиваясь на его лице с таким удивлением, что внутреннее пламя Зуко унимается ещё до ответа Сокки.       — Да. Да, конечно.       Он звучит утомлённым, но вкладывает ладонь в руку Зуко, словно и не подумал бы сделать что-то другое. От этого жеста Зуко набирается уверенности и тянет непривычно молчаливого Сокку по лестнице в уборную в жилой части дома. Сокка выглядит уставшим и напряжённым, и Зуко хочется окутать его уютом, чем-то шикарным, чтобы хоть чуточку улучшить его день. Личная ванная комната с водопроводом — одна из чистейших форм привилегий, которая приходит на ум Зуко после долгих лет, проведённых в общем пространстве и с вежливо отводимыми взглядами.       Зуко включает воду и начинает снимать с Сокки потную одежду. Он не пытается ничего начать, тем более когда Сокка в подобном расположении духа. Но тот изнурён физически, выжат морально и загрязнён снаружи — с первыми двумя факторами Зуко ничего не может поделать, а вот с последним вполне способен помочь.       Раздевает Сокку он умелыми движениями, подавляя инстинктивно растущий при соприкосновении с кожей жар. Сокка необычно покладист в процессе, наблюдает за всем с усталым любопытством, пока Зуко проверяет воду и мягко усаживает его в ванну. Звук, который издаёт Сокка, очутившись в тёплой воде, несётся прямиком в пах, но Зуко решительно отметает это в сторону — чтобы вспоминать об этом позже, когда, возможно, останется один — и берётся разминать напряжённые плечи Сокки нагретыми руками.       Сокка вздыхает, довольно стонет, пока Зуко снимает боль и убеждается, что температура воды не снижается до той, что не нравится Сокке. Небо между тем исполосовывает приближающийся вечер. Не совсем такие планы Зуко строил на день, но они всё равно приносят ему удовлетворение. И в награду за усилия он получает вялую благодарную улыбку и расслабленность в теле Сокки — это как раз всё, что ему нужно.

***

      Вместе с вернувшейся одеждой приходит обратно и недовольство Сокки — словно привести себя в приличный вид означает возращение стресса и переживаний. Зуко не нравится видеть его, ещё меньше ему нравится собственное напряжение на этот счёт. На интеллектуальном уровне он понимает, что не должен бояться злости Сокки, но при виде него Зуко не может остановить взволнованное вращение внутреннего пламени вокруг позвоночника. И видно, что Сокка замечает его реакцию — она расстраивает его, вследствие чего Зуко реагирует ещё сильнее и… да к чёрту всё. Ему всегда каким-то образом удаётся усугублять положение дел.       Когда они заходят на кухню без привычной энергии и болтовни Сокки, дядя поднимает взгляд с кротким и вопросительным выражением лица. Зуко пожимает плечами за спиной Сокки, берёт целую коробку печенья для дегустации из местной пекарни, всучивает в руки Сокки и усаживает на стул. На такое обращение Сокка хмурится, но, сделав первый укус, бубнит неразборчивое «спасибо».       — Скажешь нам, какие тебе понравятся больше всего, мастер Сокка? — просит дядя, подготавливая ингредиенты. Рядом лежит вторая разделочная доска для Зуко. — Мы решаем, что будем продавать в чайной.       Сокка мычит, но через секунду кивает и начинает жевать с чуть большими серьёзностью и вдумчивостью. Зуко медленно испускает облегчённый выдох от того, что Сокка в норме хотя бы для того, чтобы сосредоточиться на определённой задаче. Возможно, его беспокоят только его же мысли и ничего больше.       Ужин готовится быстро и, к счастью, легко, поэтому у Зуко получается сфокусироваться на сковороде даже несмотря на рассеянность. Когда он подходит расставить на столе тарелки, Сокка всё ещё выглядит напряжённым, но менее поглощённым своими мыслями. Зуко это устраивает. Особенно когда голубые глаза натыкаются на его лицо с бессознательным теплом, от которого внутреннее пламя Зуко трепещет и переворачивается.       Едят они в тишине, с чем у Зуко никогда не возникало проблем и в особенности сегодня. Он настороженно задумывается о том, что они в самом деле умудрились пережить этот ужин без каких-либо инцидентов, как вдруг дядя совершает ошибку, попытавшись найти нейтральную тему для разговора. Чёрт возьми. Дяде следовало бы знать лучше. Годы странствий с Зуко должны были научить его, что нейтральность — это проигрышная стратегия, если одна из сторон уже рассержена.       — С удовольствием выслушаю после ужина твоё мнение по поводу выпечки, — заговаривает дядя, внимательно глядя поверх своей чашки на Сокку таким взглядом, который Зуко всегда ненавидел, когда он был адресован ему. — На мой взгляд, предпочтения клиентов из Верхнего Кольца довольно-таки отличаются от вкусов клиентов в «Цветущем Лепестке».       Сокка вскидывает взгляд, который мог бы оказаться закатыванием глаз, если бы он пребывал в более лёгком настроении.       — Уверен, здешние аристократы — в край другие люди, нежели чем крестьяне в Нижнем Кольце.       — Не люди другие, — возражает дядя точно получивший солнечный удар идиот, как будто и не слышит остроту в словах Сокки, из-за которой Зуко встревожено выпрямляется. — Лишь их предпочтения.       — Они тут явно помешаны на роскоши, — фыркает Сокка. — Только на этом. Роскошь, они сами и приёмы. Ничего близкого к осуществлению задач, за которые они должны быть ответственны.       — Аристократичная черта присуща не только Царю Земли, к сожалению, — указывает дядя, и Зуко хочется уронить голову на стол. Налаживание состояния Сокки однозначно состоит в том, чтобы не общаться с ним.       — Вам лучше знать, — бормочет в тарелку Сокка, несомненно стараясь оказаться услышанным. Зуко морщится. Видимо, Сокка выплеснул физическую энергию, но не желание поспорить с влиятельным человеком.       Дядя отвечает, как будто мрачности Сокки нет и в помине. Таким был его излюбленный подход к Зуко, но ему кажется, что эта универсальная стратегия не работает с озлобленными подростками.       — Это прискорбная правда жизни во многих общинах: наделённых властью начинает беспокоить в первую очередь их собственное влияние и возможности сохранить его.       — В Племени Воды не так, — возмущённо буркает Сокка, и Зуко жалеет, что не может отмереть и прижаться сейчас к нему ногой.       — Нет? — Дядя приподнимает бровь. — Я был убеждён, что Северное Племя весьма… обеспеченное.       — Э-э, — тянет Зуко, внутреннее пламя начинает в панике извиваться. Он совершенно уверен, что разговор пойдёт наперекосяк, и не знает, как воспрепятствовать этому.       — О? — Костяшки пальцев Сокки белеют. — Часто бывали в Северном Племени Воды?       Дядя задумчиво жуёт, не обращая внимания на взгляд Зуко «пожалуйста, заткнись к чертям сейчас же», устремлённый на его лицо.       — Я проводил исследования и повстречал немало людей. В дни моей молодости я много путешествовал.       — Неужели? — равнодушно говорит Сокка. — Бывали на юге?       — Только со мной, — встревает Зуко, уловивший колкость в вопросе, даже если дядя намерен наотрез проигнорировать её.       Взгляд Сокки на мгновение задерживается на Зуко, затем впивается в дядю.       — Это правда?       — Да, — спокойно отвечает дядя. — Увы, мне так и не посчастливилось посетить Южное Племя перед…       Зуко замечает вспышку осознания, мелькнувшую на дядином лице. Слишком поздно.       — Перед чем? — давит Сокка, опершись предплечьями на край стола с таким видом, будто готов вскочить на ноги в любой момент.       — Перед тем как Хозяин Огня Азулон принял решение выступить против них, — тягостно произносит дядя.       — Вот как вы называете это в Народе Огня?       — Случившееся можно назвать многими словами, — говорит дядя. Это неправильный ответ. Зуко снова морщится. Иногда ему хочется, чтобы во время каждой беседы дядя не был так зациклен на поучениях.       — И как же вы называете это? — с обманчивой мягкостью интересуется Сокка.       — Э-э, может…       — Событием, которое допускается на войне, — ровно и спокойно отзывается дядя. Зуко знает Сокку достаточно хорошо и понимает, что в этот момент тот вовсе не нуждается в спокойствии. — Тем, что в ином случае никогда не обсуждалось бы и тем более не получило бы одобрения.       — О, да? — Голос Сокки сочится ядом, и внутреннее пламя Зуко вздрагивает в ответ. — Я называю это попыткой геноцида. Но если будет вторая, может, он утратит свою оригинальность.       Дядя вздыхает. С печальным взглядом откладывает палочки.       — На войне происходят ужасные вещи, потому что…       — Думаете, я этого не знаю?       — …потому что война и есть ужасная вещь. Тех, кто ввязывается в неё, она отдаляет от гармонии и равновесия, от их духовной…       — Э-э, нам стоит…       — Так вот как вы отсиживаетесь здесь? — огрызается Сокка. Зуко видит снова появившиеся желваки. — Сконцентрировались на своём духовном равновесии и уверяете себя, что всё хорошо?       — Война побуждает людей совершать поступки, которыми никто не стал бы гордиться, — скорбно отвечает дядя. — Мы все делали то, о чём сожалеем.       Зуко не в состоянии проглотить встревоженный звук. Ему необязательно видеть гнев в глазах Сокки, чтобы знать, что этого не следовало говорить. Хоть дядя и не в курсе истории Сокки, но как он может быть настолько слеп и продолжать напирать дальше? Он ведь знает о Южных Захватчиках.       — Правда? — Сокка откидывается на стул, и Зуко видит, как его пальцы яростно сжимают край туники под столом. — О чём вы сожалеете?       Зуко закрывает глаза, потому что к чёрту всё это. Сокка тоже не в курсе дядиной истории.       — О многом, — в конце концов признаёт дядя тихим голосом, в котором Зуко распознаёт предупреждение. Но не Сокка. — Слишком многом.       — Может…       — Я не понимаю, как вы можете просто сидеть здесь, — цедит Сокка, — и делать вид, что всё в полном порядке.       Дядя отпивает чай — умышленная пауза, чтобы перевести дыхание и успокоиться, которая ускользает от внимания Сокки, чьи пальцы стискиваются от промедления.       — Уже всё позади, — разъясняет дядя. — Нам остаётся только двигаться вперёд.       С мнимым самоконтролем Сокка шипяще выдыхает.       — Почему все твердят это? Нельзя оставить свои деяния позади, притвориться, что их никогда не было, и внушить это другим людям.       — Для наивного сознания прошлое может казаться зыбучими песками, — отвечает дядя, как будто они сейчас нуждаются в поговорке. — Легко погрязнуть в сожалениях и совершённых действиях и в результате проглядеть дальнейший путь вперёд.       — И вы притворяетесь, что не учиняли ничего из того, что было? Словно всего и не случалось?       Зуко застывает, ощущая опасную территорию, на которой они вдруг оказались. Но Сокка зациклен на дяде, поэтому Зуко точно знает, что тот не во всей полноте осмыслил, что только что спросил.       — Я помню, что было раньше, — вполголоса сообщает дядя, аккуратно поставив чашку. — Однако сейчас произошедшее не определяет мою личность.       — Нет? — Лежащие на коленях руки Сокки дёргаются. Зуко хочет взять их в свои и вывести его отсюда, но он даже не может заставить лёгкие правильно работать, что уж говорить о приведении тела в движение. — Ваши деяния имеют последствия, но вы готовы жить дальше, чтобы и другим пришлось?       Дядя не спеша подбирает слова — больше никакого понимания своего собеседника.       — На мой взгляд, люди живут дальше, как ты выразился, в своём темпе. Но в конце концов все должны пройти это, чтобы продолжать развиваться. Гусеница не станет бабочкой, если…       — Давайте…       — Не вам это решать, — срывается Сокка. — У вас нет права диктовать людям, как им оправляться. К тому же если это вы причинили вред.       — Война очень сложная. Не думаю, что любая сторона безгрешна…       — Но только вы пытаетесь создать впечатление, что она вас больше не затрагивает. Только вы разыгрываете из себя того, кем не являетесь!       Слова предназначены дяде, но для Зуко они подобно удару в горло.       — Я изменился, — вздыхает дядя. — И уже не тот человек, которым однажды был.       — В самом деле, Муши? Как здорово для вас. А вот для остальных — не знаю. Возможно, они мертвы и даже не удостоились возможности измениться.       Зуко… должен найти время рассказать Сокке о Лу Тене.       — На обеих сторонах были напрасные смерти, — проговаривает дядя после тяжёлого молчания. — Нет полностью безгрешных или полностью виноватых. Но увязнуть в своём горе означает увязнуть в моменте войны и не давать себе пройти через это и проживать остаток жизни.       — О, ну извините, что моё горе мешает вам проживать жизнь. Как неприятно.       Слова Сокки грубые и резкие, и от кроющейся в них неприкрытой боли у Зуко перехватывает дыхание. Даже дядя под их силой отсаживается назад с ошеломлённым видом. Имеет ли в виду Сокка свою маму? Обычно он не показывает, что его рана настолько свежа…       — Горе не бывает приятным. Никому, — произносит дядя, будто бы наконец заметив, что они с Соккой вели два абсолютно разных разговора. — Никто не хочет чувствовать его. Оно захлёстывает и подавляет. Но рано или поздно горе должно ослабнуть, или же тебе придётся стать сильнее, чтобы преодолеть его. Иначе не получится двигаться дальше. — Дядя замолкает, но, видимо, не может противиться возможности предложить косвенный и непрошенный совет. — Нередко горе превращается в гнев. С ним проще быть сильнее.       Зуко зажмуривается. С гневом проще, он знает это. Есть причина, по которой в приступе бешенства, когда эмоции переполняют его, он сжигает всё кругом, ведь с бешенством он умеет справляться. Но нельзя говорить это разгневанному человеку.       — Мой гнев целиком оправдан, — рычит Сокка — слова подобны хрупкому железу. — Это не какая-то… маска, потому что я не хочу признавать свои эмоции.       — Я этого не говорил, — хмурится дядя.       — Вам и незачем было.       — Может быть, нам… — Сумев выдавить из себя больше одного слова, Зуко удивлённо моргает. Две пары глаз обращаются на него. — Может быть, нам… сменить тему?       Пожалуй, следовало подготовить что-то более подходящее для высказывания вслух, потому что ледяные глаза Сокки суживаются.       — Нет. Ты не можешь решать, когда людям надо переключаться на другие вещи из-за того, что тебе неловко.       Зуко изумлённо вздрагивает.       — Я не пытался…       Или пытался?       Сокка издаёт раздражённый звук.       — Вы оба ведёте себя так, словно можете взять и оставить всё позади. Как будто всё, что вы натворили, большее не имеет значения, ведь вы так хотите. А все вокруг должны смириться с этим.       Сокка прожигает взглядом дядю, но именно Зуко на этих словах чувствует, как земля уходит из-под ног. Разве… разве они с Соккой не этим же занимаются? Не этим образом они зашли так далеко? Они не обсуждали общее минное поле в виде прошлого, кроме тех частей, которые были безопасными.       — Я не…       Сокка откидывается назад, внезапно выглядя измученным.       — Что? «Ты не…» — что, Зуко?       Из него словно выходит наружу ожившая энергия, и даже с непониманием куда деваться Зуко хочет прижать его, такого вымотанного, к груди.       — На войне нет чёрного и белого, — встревает дядя, сурово посмотрев на Сокку, в чём Зуко не нуждается и чего не хочет. — И никогда не было. Но это не значит, что людям не позволено двигаться дальше, развиваться и находить себе новое место…       — Новая жизнь в Ба Синг Се, — едко перебивает Сокка.       — Люди имеют право на новую жизнь.       Сокка хмыкает, вглядываясь в серьёзные золотые глаза дяди, и поворачивается к Зуко.       — Ты согласен?       — Что? — Зуко не знает, с какой стороной должен согласиться. Обе ощущаются ловушкой.       — Люди имеют право на новую жизнь? — спрашивает Сокка так, будто поднимает кулаки. — Могут ли они заниматься чем захотят, а потом одним днём решить махнуть рукой и начать новую жизнь, делая вид, что ничего не было?       Как бы Зуко хотелось знать, что творится у Сокки в голове, поскольку любой лихорадочно промелькнувший в мыслях ответ кажется неверным.       — Я… наверное? Ситуации бывают… разными.       Зуко плохо выражается словами и не знает, как ему надлежит открыться, когда рядом дядя.       — Значит, тебе дозволено притворяться, что прошлого не было?       В повисшей тишине вмешивается дядя:       — Есть разница между притворством, что этого никогда не случалось, и…       — Вы совершали поступки. — Сокка хватается за край стола, сухожилия натягиваются. — Оба. Делали выбор.       — У меня не было выбора, — возражает Зуко, спровоцированный заговорить ещё прежде, чем успел обдумать слова. — Как у тебя.       — И что это значит?       — Ты мог… решать. За себя. — Зуко ёрзает, не в силах расслабиться из-за сидящего напротив дяди, который слышит всё это. Но он уже начал и не может остановиться. — Каким быть, как себя вести и чем ты хочешь заниматься. Решал, хочешь остаться или уйти. Ты выбрал всё… — он взмахивает ладонью, обводя жестом… всё, — это.       Сокка глубоко вдыхает, пальцы постукивают по поверхности стола.       — А ты не выбирал?       Зуко хмурится, зная, как такое выражение лица растягивает жёсткую кожу шрама.       — Нет.       — Бред полный, — изрекает Сокка ровным голосом.       — Что? — Краем глаза Зуко замечает напрягшегося дядю, что в обычных обстоятельствах вынудило бы Зуко задуматься об удалении из комнаты, но это чувство сидит в нём с начала ужина. К этому моменту он уже привык к нему.       В ответ на его тон Сокка разворачивается к нему полностью, его внимание перестаёт быть сосредоточенным на дяде. Впервые это не ощущается так уж хорошо.       — Ты мог отказаться от всего.       — Нет, я…       — Да, — прерывает его Сокка, — мог. Возможно, варианты выбора были не из лучших. Возможно, их было мало. Но они были. Никто не заставлял тебя преследовать Аватара.       — Да, заста…       — Нет. — Сокка переворачивает руки ладонями вверх, словно хочет дотронуться до Зуко, но сдерживается. Внутреннее пламя Зуко, кажется, хочет сжечь его изнутри. — Перед тобой положили желаемое и назвали один способ заполучить его. Ты выбрал сделать так, как предложили.       — Это не так работает, — рычит Зуко. Не для наследного принца. Не для того, кто хотел остаться в живых. За подтверждением он поворачивается к дяде, но тот хранит молчание. Глядя на то, как дядя смотрит в свой чай вместо того, чтобы встретиться с ним взглядом, Зуко неожиданно вспоминает, что дядя никогда не горел желанием преследовать Аватара.       Сокка подмечает дядино молчание, его тон смягчается, но слова всё так же безжалостны:       — Ты оказался здесь не по воле случая, как потерянная лодка во время прилива. Ты делал выбор. Ты решил играть по их правилам вместо того, чтобы установить новые. — Он выдерживает паузу, ожидая, что Зуко ответит, заспорит. Но тот не знает, что сказать, а дядя наконец-то молчит. Соглашается, должно быть. — У этого выбора есть последствия. Нельзя просто сбежать от них. — Резкий взгляд на дядю. — Никому из вас.       Зуко чувствует, что ему кружит голову в плохом смысле, а внутреннее пламя мечется. Он прибегает к той уверенности, которая помогала ему и за которую он больше не цепляется:       — Моим выбором было сделать всё необходимое, чтобы остаться в живых. И защитить мой народ, восстановить мою…       — Это касается не только тебя. — Сокка зарывается руками в волосы. — Твои поступки влияют на окружающих тебя людей. Ты не можешь взять и… поджечь деревню, уйти и думать, что раз ты не видишь огня, то его нет.       Зуко обхватывает себя руками, раздражённо сжимая кулаки.       — Я уже говорил тебе — я этого не хотел.       — Зуко, это относится не только к сжиганию деревни Киоши, разрушению монастыря или ранении чьих-то чувств. Погибли люди, понимаешь? Погибли.       — …Что?       — Умер мой друг, — надломившимся голосом произносит Сокка, и внутреннее пламя Зуко бушует от потребности дотронуться, обнять, утешить. На него вдруг накатывает понимание всего, чего он должен был остерегаться.       Дядя издаёт тихое тоскливое «ах», и Зуко наконец вспоминает, что тот говорил ему несколько месяцев назад на плоту. Вспоминает светловолосую девушку, которую увидел мельком, прежде чем погнаться за Джао. Того… друга.       — Я не имел в виду…       — Неважно, что ты имел в виду. Это случилось, — отрезает Сокка щемящим голосом, и теперь Зуко различает под гневом боль и печаль. Он с самого начала должен был знать, что они есть, должен был понять раньше — знаком ведь с ними. — Вы не можете отстраниться от произошедшего. Это был ваш выбор. И, может, вам казалось, что других вариантов нет, и не это привело к смерти Юи. Но, чёрт возьми, вы сыграли свою роль. — Сокка переводит на дядю пронизывающий взгляд, голос становится ядовитым. — И сделали так, чтобы она приняла такое решение.       Во рту у Зуко слишком сухо для ответа, даже если бы тот имелся у него, разум представляет собой бесполезный шум множества возражений и ненужных утешений, которые он и не смог бы предоставить. Глубокое неровное дыхание дяди звучит громко в гнетущей тишине — он приводит в порядок мысли, потому что никогда не мог позволить тишине длиться долго.       — Утрата одной жизни — это всегда трагедия, тем не менее потеря Великого…       — Закройте. Рот. — Слова Сокки чёткие, жёсткие. — Вы прибыли туда на его корабле. Вы знали, что он замышлял. И не остановили его.       — Я пытался…       — Насколько сильно? — шипит Сокка. — Серьёзно, изо всех ли сил?       Дядя молчит, поэтому Сокка оборачивается к Зуко. С его лица исчезает жёсткость, но не мучительная боль.       — И я понимаю, что у тебя имелись причины. Я слышал их. Но причины не освобождают от последствий. Причины не улучшат ситуацию. — Он вздыхает, трёт ладонями лицо. Голос понижается, слова предназначаются только для Зуко. — Знаю, мы не обсуждаем такие темы, но, Духи, не надо… пожалуйста, не надо вести себя так, словно из-за нового положения дел не случалось того, что было раньше.       Зуко ищет слова, ответ, действие, что угодно.       — Я не…       — Нельзя переключиться с этого только потому, что вы готовы. И ожидать, что все остальные последуют вашему примеру. — Сокка окидывает дядю хмурым взглядом. — И слова о том, что это «уже позади», — Зуко слишком поздно понимает, что эту фразу Сокка ненавидит в особенности, — не решат проблемы. Это удобная ложь самому себе.       Никто не отвечает, слова повисают между ними. Не получив спора, Сокка оседает, будто остатки энергии испарились, и теперь ничего не держит его в вертикальном положении.       — Думаю, мне лучше уйти.       — Что? — Зуко взволнованно дёргается, подскочив на месте ещё до того, как успел осознать это.       Сокка делает успокаивающий жест руками, но не забирает слов назад.       — Я устал, рассержен и срываюсь на тебе.       Слова адресованы Зуко, не дяде. Это своего рода извинение, уготовленное только одному из них.       Зуко хватается за первое, что приходит в голову:       — Ты собирался остаться на ночь…       — Знаю, — вздыхает Сокка. — Я… я сейчас не могу быть рядом с людьми. Не хочу сказать что-то, о чём пожалею.       Зуко содрогается от подтекста, что этого ещё не произошло.       — Сокка… — Он разжимает руки, хочет дотянуться, вцепиться, но Зуко сомневается, что после всего его прикосновение будет желанным.       Сокка улавливает это движение и замирает.       — Зуко… всё нормально. Мне просто сегодня нужно побыть одному. — Его ладонь опускается на плечо Зуко твёрдо, с целью заверить, но Зуко не может открыть рот. Когда это просьба побыть одному не приводила к чему-то ужасному, страшному и кончающемуся навсегда?       Но Зуко не настаивает. Он лишь молча поднимается и проводит Сокку до двери, остро ощущая несколько сантиметров расстояния между ними, наполненных холодным воздухом вместо игривого тепла. Остро ощущая, как дядя пристально рассматривает стол, как будто лишился зрения и слуха, слишком поздно давая им чуточку уединения. Остро ощущая боль в груди, в то время как Сокка идёт вниз по улице, с каждым шагом угасая всё сильнее, пока окончательно не исчезает из огненной сущности Зуко, оставляя его напряжённым, расстроенным, одиноким и напуганным. Ему нужно наладить всё, но он не знает, как исправить уже сделанное.

***

      Сокке хотелось бы, чтобы Зуко по-прежнему жил в Нижнем Кольце, ведь тогда бы у них не состоялся этот чёртов разговор с Айро, а он смог бы сохранить хладнокровие, сдержаться и не позволять подстрекать себя снисходительным спокойствием Айро. А даже если бы и состоялся, то у него была бы уйма времени остыть и собраться с мыслями перед возвращением домой. Поэтому он идёт по веранде очень разозлённый, и, не успевает он переступить порог, Тоф уже оказывается на ногах.       — Что такое? — выпытывает она, встав так, будто готова бросаться булыжниками.       — Ничего.       — Сокка, я слышу твоё сердцебиение. В чём дело?       — Ни в чём, — огрызается Сокка. — Мне не больно, не грустно, я просто злюсь и имею на это право, так что отвали!       Тоф морщит нос и скрещивает руки.       — Почему ты злишься? — доносится сзади тихий и угрожающий голос Катары. Сокка закрывает глаза. Дерьмо, он не знал, что она была здесь. И сверлить Тоф взглядом за то, что не предупредила его, нет смысла.       — Неважно, — бормочет он, поворачиваясь, чтобы видеть их обеих. Может быть, лучше развернуться и уйти отсюда?       — Важно.       — Нет, просто…       — Ты мой брат. — Катара складывает руки. — Ты важен мне, как и твои эмоции. — Сокке кажется, что она использует эту мантру в качестве оружия. — Почему ты злишься?       Мгновение Сокка мнётся, затем сникает. У него не осталось энергии спорить, а он знает, что хотя бы один из них докопается и превратит всё в спор. Такой вот агрессивный вид заботы.       — Кое-что с Зуко. И только не надо устраивать самосуд из-за этого.       Катара издаёт возмущённый звук.       — Самосуд?       — Ты так делаешь, — заявляет Аанг, входя в помещение за спиной Тоф, и виновато кривится.       Катара насупливается, скрещивая руки.       — Извините за желание защищать важных мне людей.       — Иногда они не нуждаются в защите, — бормочет Сокка.       — Ну, иногда они её всё равно заслуживают.       Потрясённый Сокка захлопывает рот. Он хочет рассердиться на её вмешательство, но он… тронут. Нелегко цепляться за раздражение, если Катара до сих пор так мыслит, имея при этом не всегда скрытое беспокойство по поводу того, чем он занимается и с кем.       — Я ценю это, — наконец выдавливает Сокка. — Но я не хочу, чтобы ты ввязывалась в мои конфликты. Никакого конфликта и нет.       Уже, во всяком случае.       — Ты уверен? — недоверчиво спрашивает Тоф. — Потому что пришёл ты сюда за ним.       Сокка вздыхает.       — Это просто… я не знаю. Похоже, мы поругались.       — Как можно не знать? — фыркает Тоф.       — Что он сделал? — выспрашивает Катара.       — Ничего, — отвечает Сокка, надавливая основанием ладоней на глаза. — И мне кажется, что это вышло по моей вине.       Её глаза сощуриваются.       — Тогда что ты сделал?       Сокка тяжело выдыхает. Ему правда хочется прилечь.       — У меня было плохое настроение. Айро сказал кое-что, мне надо было сменить тему. Но я не стал.       — Что сказал? — интересуется Аанг, хмурясь от того, что видит на его лице.       — Просто… философские рассуждения. Реалии жизни. — Реалии войны, но этого он не скажет им, даже если всем известно, что «реалии жизни» и «реалии войны» — это буквально одно и то же, если ты живёшь на войне. — Но я подумал о Юи и… не смог оставить это, хотя он имел в виду другое.       Тишина затягивается, и Сокка подавляет очередной вздох, потому что, Духи, он наверняка запутал Катару ещё больше, упомянув одновременно Юи и Зуко. Но его всё ещё так злит произошедшее на севере, когда он позволяет себе это. И его так глубоко взбесило притворство Айро, что ущерб войны — это нечто абстрактное и далёкое, тогда как Сокка достоверно знает, что это что-то личное, несправедливое и живущее в середине груди.       — А что говорил Зуко? — спрашивает Аанг, попадая прямо в цель.       — Не многое, — выдавливает Сокка и видит, что Аанг понимает: как раз в этом и есть проблема. Хотя сегодня Сокке кажется, что проблема во всём. — Порой он бывает таким…       — Свирепым монстром?       — Взволнованным невротиком?       — Упрямым говнюком?       — Недальновидным засранцем, — заканчивает Сокка, обводя всех сердитым взглядом за то, что умудрились разжечь его защитные инстинкты, когда он хотел просто позлиться.       — Разве он не всегда такой? — сухо спрашивает Катара, заработав взрыв хохота Тоф.       — Нет, — ворчит Сокка. Или да, но это его не волнует.       Катара издаёт скептичный звук.       — Более чем уверена, что все принцы такие.       — О, безусловно, — подтверждает Тоф.       — Ну, Зуко больше не принц, — напоминает Сокка, слабо удивившись тому, какие горькие слова на вкус.       Аанг тихо мычит.       — Нет?       — Нет, он… — Сокка отмахивается. Слишком многое он не в состоянии выразить вслух.       — Что? — давит Катара, ведь просто так она это не оставит.       — Ничего.       — Ты должен закончить, раз у тебя так сердце колотится, — требует Тоф, ведь она уж точно это не оставит.       — Нет.       Тоф выгибает бровь, принимая вызов.       — Он больше не принц, он просто…       — Маг огня?       — В бегах?       — Твой?        Тоф ухмыляется.       — Вот оно.       — Заткнись, Тоф, — буркает Сокка, отводя взгляд и подкрепляя ответ для всех.       Катара издаёт недовольный горловой звук.       — Таким он может быть рядом с тобой. — Она пригвождает Сокку раздражённым взглядом. — А для всех остальных он кто?       — Я… не знаю.       Ли? Племянник? Нечто большее? Зуко облачится в любую форму, которая понравится большинству, и как только он решит, что ты заслуживаешь увидеть её. Сокка знал об этом месяцами. Он просто не до конца вник, что это означает не только для него и Айро, но и для большинства людей, которые не входят в маленький внутренний круг Зуко.       — …Почему это всегда происходит на виду у всех? — жалуется Сокка, беззлобно глядя на них. — Всякий раз, когда мне что-то не даёт покоя, вы все оказываетесь здесь, любопытствуете и сыплете вопросами…       — Это потому что мы поддерживаем твои отношения и заинтересованы в твоём счастье, — щебечет Аанг, и это действительно мантра, если то, как Тоф двигает губами, повторяя слова, о чём-то говорит.       — …Здорово. Спасибо, наверное.       Это приятное чувство. Есть небольшое беспокойство, что они много говорят об его отношениях. И это будто бы… чересчур. Но приятно.       — Хочешь обняться? — с надеждой спрашивает Аанг, подпрыгивая на носках.       — Что?       — Тебе нужны объятия, — решает Аанг.       — Э-э.       Сокка получает объятия. И, когда три пары рук выдавливают из него воздух, он признаёт, что приятно быть окружённым поддержкой и объятиями любящих его людей. Даже если руки ощущаются странно пустыми, словно им не хватает четвёртой пары плеч.