Эти недосказанности

      Сокка устал от озёр. Ещё он устал от прудов, луж, колодцев, углублений в земле, где застаивается вода из-за лившего вечером дождя, и уличных загонов для рыб. Он не знает, на сколько ещё водоёмов они потратят время в погоне за Аппой, но вместе с тем Сокка не знает, как посмотреть Аангу в глаза и сказать, что их самая большая зацепка утекла.       В кои-то веки каламбур неуместен.       Сокка вздыхает, оглядывая очередное озеро — крайне преувеличенное название, но у них кончаются варианты — в Среднем Кольце. Сегодня поисками он занимается вместе с Аангом, хотя никому из них это пользы не приносит: Аангу не нужна его помощь, а Сокке нечем заняться. В основном он наблюдает за окружением, пока Аанг трудится с магией воды, в поисках… чего-то. Чего угодно, что слишком выделяется.       — На это озеро уйдёт целая вечность, — жалуется Аанг, вытягивая из воды груду затвердевшего мусора.       — Я бы помог, если б мог, приятель, — бормочет Сокка. Судя по виду, мусор лежал на дне озера намного дольше, чем отсутствует Аппа, но на всякий случай он всё равно с подозрением тычет в него длинной палкой. Поднимает голову и ловит изучающий взгляд Аанга. — Я туда не сунусь.       Не с таким количеством хлама, который вытащил Аанг.       Тот отмахивается.       — Я бы сделал тебе воздушный пузырь, чтобы ты дольше оставался под водой!       — Воздушный что? — вяло переспрашивает Сокка.       — Я уже делал так для нас с Аппой, — увлечённо поясняет Аанг. — Чтобы можно было быть под водой и дышать.       Сокка не собирается это делать. Ни за что. Но не может удержаться от неохотного любопытства:       — А как плыть?       — С помощью магии воды!       — А мне? Теоретически.       Исключительно теоретически.       Аанг замирает с открытым ртом, задумывается.       — Может, я смогу сделать воздушный пузырь только вокруг твоей головы?       Сокка хмурится.       — Сколько воздуха он выдержит?       Утонуть от недостатка кислорода под озером — не так ему хочется умереть.       — Хм… я сделаю очень большой пузырь? Но оставлю руки и ноги свободными, чтобы грести ими?       — Как у черепахи? — сухо спрашивает Сокка.       — Да! — улыбается Аанг. — Именно так!       — Без меня.       Аанг поникает, надувшись.       — Даю слово, я не напортачу с воздушным пузырём, он не распадётся! У меня теперь получается гораздо лучше.       — …Тебе меня не уговорить, приятель.       — Уверен?       — Да… — тянет Сокка и замолкает, когда возникшая идея щекочет границу мыслей. Аанг и окружающая местность меркнут на фоне желания сделать набросок идеи, пальцы зудят, пока он ищет хорошую палку и принимается рисовать на мокром песке берега. — Эй, Аанг. Если создашь этот воздушный пузырь… насколько глубоко получится погрузиться, прежде чем возникнет проблема с давлением воды?

***

      Ещё даже не оказавшись дома Зуко понимает, что его ждёт взбучка. Уже слишком поздно. Или же слишком рано. Он очень долго пробыл в туннелях, где не ощущает света Агни столь же легко, особенно ночью, и потерял счёт времени. А позже он задержался, потому что наткнулся на двух агентов Дай Ли. Единственная причина того, как он выбрался оттуда, не разоблачив свою магию и не попавшись, заключается в том, что он явно застал их врасплох, когда они не были на посту. Они находились в самом сердце их силы, были расслабленны после ночной работы, не проявляли постоянную бдительность.       Зуко, с другой стороны, был всегда готов драться.       Но драки отнимают время, которого у Зуко и так не имелось в достатке, поэтому он выбирается на поверхность, когда небо уже сереет. Из-за приближающегося рассвета добежать до «Жасминового Дракона» незамеченным становится сложнее — просыпаются слуги, торговцы готовятся ко дню, — особенно в Верхнем Кольце, где не существует оправдания в виде вечерней смены на работе. Приходится идти медленнее, быть осторожнее. Ему удаётся избавиться от Дай Ли и слиться с небольшими тенями, оставшимися у ограждённых поместий Верхнего Кольца, но именно обжигающая энергия Агни помогает ему проделать обратный путь.       Поэтому, беззвучно прошмыгнув по задней лестнице «Жасминового Дракона», Зуко не удивляется тому, что в коридоре его поджидает дядя.       — Племянник.       — Дядя. — Зуко различает в своём голосе настороженность, ещё большую хрипотцу от усталости.       — Время уже позднее.       Зуко обводит себя взглядом. В одной руке мечи, в другой — маска, на шее висит капюшон, он с головы до ног облачён в одежду, которую дядя не видел с их странствований, покрытый грязью и пылью, чего дядя тоже не видел с тех же времён. Пытаться соврать нет смысла, даже если бы Зуко это умел.       — Вместо утренней медитации присоединись ко мне за чаепитием. — Слова спокойные и не вопросительные.       — …Хорошо.       — Не задерживайся.       Дядя направляется в сторону их маленькой кухни, а Зуко ждёт, пока он скроется за углом, чтобы расслабить мышцы и двинуться в свою комнату. Он убирает мечи и маску в привычной тишине, которую сейчас не получается игнорировать, снимает облегающую тёмную одежду, не имеющей места в жизни официанта, и шипит сквозь зубы, когда натягиваются синяки и царапины.       Он изворачивается, чтобы взглянуть на испещренный участок шероховатой, темнеющей кожи на боку, и, стиснув челюсти, заставляет себя аккуратно потрогать багровеющие отметины и липкость только-только свернувшихся порезов. Этого не должно было случиться — и не случилось бы, имей он соответствующий для сражений вес. Но в Царстве Земли он уменьшился и на питании в Нижнем Кольце так и не вернулся. По крайней мере, раны уже не сильно кровоточат. Болят, но не так, как могли бы сломанные рёбра или внутренние травмы. Под ногтями он чувствует песок — такой глубоко впивается в кожу, если принимаешь скользящий удар от небольшого булыжника.       Агниевы яйца, на вымывание песка уйдёт куча времени — и это будет только половиной дела.       А пока Зуко проскальзывает в старую майку и идёт в ванную комнату, чтобы влажной тряпкой смыть с рук большую часть грязи и пыли. Тоскливо глядит на ванну. Он не чувствовал себя таким грязным с момента прибытия в Ба Синг Се и откровенно ненавидит воспоминания об этом. Но уже слышится как посвистывает чайник — должно быть, дядя подсобил, — поэтому он решительно поворачивается спиной к горячей ванне и вместо неё умывает лицо.       Зуко смаргивает с глаз воду и, опершись на раковину, встречается со своим отражением в зеркале. Тёмные круги под глазами могут намекать либо об истощении, либо о недавнем ударе в лицо. Время покажет. Изувеченное веко опущено сильнее обычного — явный признак, что его силы на грани. Бледная даже для него кожа, сбитые в потрёпанную кучу из пота и грязи волосы.       Очень даже… ничего. Он выглядит лучше, чем чувствует себя.       Зуко слышит звонкий звук, словно по дереву расставляют фарфоровые чашки, и заставляет себя прийти в движение.       Когда он заходит, дядя поднимает на него взгляд. Он уже сидит, напротив него подчёркнуто выдвинут стул.       — Спасибо, что присоединился ко мне.       Зуко мычит, зависнув в дверном проёме. В этом вопросе у него не было выбора и прямо сейчас нет сил притворяться, что был.       — Присядешь?       Зуко смотрит на стул и прикидывает, насколько ему потребуется сместить туловище, чтобы опуститься на него, и как легко удастся расслабиться. Он трясёт головой — короткое движение, но он знает, что дядя заметит его. Если он присядет, то, наверное, слишком задеревенеет. А потом надо будет снова вставать…       — Хм. — Дядин взгляд опускается на его левый бок, как будто он знает, что Зуко заработал повреждение. Так и есть — и ощутимое. Агни. Он устал тратить энергию и прятать его, они оба знают о его наличии. — Ты уходишь по ночам.       Зуко бросает на дядю взгляд, после чего опускает его в пол и слегка кивает.       — Уже давно.       Ещё один взгляд, ещё один кивок.       — Не для встреч с мастером Соккой.       Зуко отводит взгляд, повернувшись к дяде стороной со шрамом — стороной, которая проявляет его эмоции в стиснутых челюстях, сомкнутых губах и напряжённых плечах.       — Для чего?       Чёрт. Дядю почти никогда не заботит для чего.       — Хотел проветрить голову? — пробует Зуко и… формально даже не лжёт, если учесть, с чего всё началось.       Однако дядя смеряет его невыразительным взглядом.       — Прихватив маску с мечами и подравшись?       — …Я не всегда дерусь?       Дядя вздыхает, отставив нетронутую чашку чая.       — Насколько серьёзно ты ранен?       — Я в порядке, — механически отвечает Зуко.       — Тогда ты дашь мне взглянуть, — требует дядя безмятежным тоном. Слова — ловушка.       Зуко подумывает закатить скандал, но он уже отказался от предложения присесть, притом что едва на ногах держится, поэтому он не слишком убедительно доказывает своё состояние. Пытается смутно припомнить, не оставил ли Сокка на левой стороне его груди засосов, и бросает эту затею. Раз уж на то пошло, дядя видал кое-что похуже парочки любовных отметин, да и Зуко слишком вымотался, так что он вздыхает, приподнимает край рубашки и всеми силами старается не поморщиться от движения.       Дядя хмурится, долго разглядывая его.       — Маги земли.       Зуко не осмеливается встретиться с дядиным взглядом, когда он звучит так — по-старому, наполненному сожалениями и страхами.       — Да.       — Тебе следует вымыть грязь.       — Я знаю, — тихо соглашается Зуко. Таким был один из его первых уроков, когда Зуко впервые ступил на территорию колоний. Маги земли опасны не только из очевидных причин. Сокрушительный удар ещё можно пережить, но инфекция окажется смертельной.       — Сядь, — велит дядя с редкой используемым нажимом в голосе и, оставив чай, идёт за медицинским набором. Зуко планирует отказаться, потому что сомневается, что сможет потом подняться со стула, а спать за столом ему не хочется. Но так будет проще, если не придётся изворачиваться, чтобы вымыть бок… Зуко вздыхает и садится.       — Куда ты ходишь? — спрашивает дядя, выкладывая на стол принадлежности.       — Повсюду.       — Зуко. — Зуко поражается, подавив дрожь, и удивлённо встречается с дядиным взглядом. Здесь он не слышал своего имени, кроме как произнесённого Соккой… никогда, наверное. — Куда ты ходишь?       Зуко нервно проводит ладонью по волосам — жёстким, грязным, сальным, фу — и заставляет себя оставаться спокойным.       — Правда, просто… повсюду. Конкретного места нет.       — Стало быть, ты что-то ищешь.       Зуко медлит, и дядины руки останавливаются, перестав промывать поверхность ссадин на его рёбрах. Выражение лица умоляет Зуко не испытывать сейчас его интеллект.       — Да, — признаёт Зуко, сфокусировав взгляд на лежащей связке бинтов и пытаясь дышать несмотря на паническую дрожь в груди, вызванную тем, куда заходит разговор.       — Что же?       — Раньше тебя не волновало.       — Раньше ты не приходил домой в таком состоянии.       Это не… чистая правда. В Ба Синг Се — нет. Но вот под доспехами многое можно спрятать, и Зуко делал это длительное время. Но он не собирается сознаваться в этом, если может отвертеться.       — Аппа.       Дядя хмурится.       — Прошу прощения?       Зуко вздыхает.       — Летающий бизон.       Его ответ звучит тихо, последовавшая за ним тишина оглушает невысказанными словами. Стекающие в миску с дядиной тряпки капли доставляют мучения: с каждой каплей, с каждым ускоренным биением сердца, которое затягивается без ответа, внутреннее пламя Зуко закручивается всё туже и туже.       — Ты ищешь, — наконец осторожно и разборчиво уточняет дядя, — летающего бизона Аватара?       Когда кто-то другой говорит это, звучит не лучше.       — Да, — бубнит Зуко, заставляя себя не перебирать пальцами. — Он пропал. Они уже давно развесили листовки…       Дядя намеренно откладывает тряпку, делает глубокий вдох.       — Зуко, зачем ты ищешь духовное животное Аватара?       — Э-э. Потому что он пропал?       — Зачем его ищешь ты?       Зуко вздрагивает от груза многолетнего осуждения и неодобрения в этом вопросе, хотя он был готов, ожидая этого после прекратившейся обработки ран. Он открывает рот, подбирая слова, и медленно сжимает губы, вспомнив, что понятия не имеет, что сказать. У него нет точного ответа в голове, а такого, чтобы поделиться им с дядей, тем более.       Зуко мог бы сказать, что занимается поисками ради Сокки — это было бы правдой, но не до конца. Мог бы сказать, что делает это, потому что власть над летающим бизоном означает власть над Аватаром, то есть над могуществом, или в самом крайнем случае возможность выманить его на необходимый путь. Это было бы верно, но тоже не до конца. Он мог бы сказать, что это из-за крохотного шанса сделать хоть что-то правильно, пускай что именно и как он не знает. Мог бы сказать, что если Аппа действительно пропал и прямо в Ба Синг Се, то рано или поздно вмешается Азула, если уже не вмешалась. Мог бы сказать, что это потому что он чувствует себя призраком себя прошлого без цели, которая вселила бы в него уверенность. Что не может прекратить цепляться за эти мельчайшие остатки, потому что боится — глубоко внутри он признаёт это с трудом, — что чересчур многие части его личности уже исчезли.       Вместо этого он говорит:       — Я не знаю, как остановиться.       Слова выходят сиплыми, истощёнными, раскрывающими слишком многое, чересчур открытыми — таким Зуко не нравится быть с кем-то, помимо Сокки. Эти слова будто нашли путь прямиком из его груди, продрались вверх через горло, такие же кровавые и истерзанные, как и всё в нём.       Дядя даёт им повиснуть в воздухе бесконечное мгновение, а затем снова берёт тряпку и кладёт ласковые руки на рёбра Зуко.       — Племянник, сделанный в прошлом выбор не сковывает тебя. Ты можешь пойти иным путём.       Как будто Зуко шёл только по одному. Он не знает, похож вырвавшийся из горла звук на смех, всхлип или крик. Перед ним лежит столько разных путей, что он не представляет, где отыскать прочную землю, чтобы на ней решить, какой путь избрать. Зуко кажется, что, даже если он будет погребён под ними всеми, всё равно не сможет найти тот, который позволит ему сохранить желаемое.       Возможно, он эгоистичен, раз считает, что кому-то вроде него позволят сохранить всё это.       — Ты можешь прекратить это, Зуко, — настаивает дядя, и Зуко закрывает глаза, когда слова отскакивают прямо в грудь. — Ты не обязан поступать так.       — …Знаю.       Только любое решение, которое он примет сейчас, будет ощущаться как выбор стороны. Выбор одного единственного пути и отклонение возможностей, которые Зуко пока не готов отпустить. И, Агни, он не понимает, как он может решить и наряду с этим не впутать себя в то, от чего ему надлежит держаться подальше. В то, частью чего он больше не является.       — Наша жизнь здесь, право на второй шанс… Это нельзя принимать как должное. Такая возможность выпадает не каждому, племянник.       Зуко кивает и готовится к тому, когда дядя вытащит застрявший особенно глубоко кусочек гравия. Он должен быть благодарен. Он знает. Он не должен просить больше, чем уже имеет. Не должен переживать, что всё это нужно будет отдать, когда он даже не заслуживает то, что у него есть сейчас.       — Преследовать Аватара и поддерживать жизнь здесь… нельзя делать и то и другое.       Зуко глубоко вдыхает, когда кусочек гравия выходит, и сосредотачивается на странном жгучем, но приносящим облегчение чувстве, как нечто чужеродное вытаскивают из твоей кожи, а не на лихорадочно сжимающемся внутреннем пламени.       — Племянник, — дядя ждёт, пока Зуко не поднимет на него неохотный взгляд, — любая попытка захватить Аватара и вернуться к этой части твоей жизни… она перечеркнёт всё достигнутое нами здесь. Всё.       Зуко содрогается от того, что охватывает это «всё», которое значит столь много для дяди и столь мало для него. Зуко знает, что подвергает это риску, знает. И из-за того, что знает и продолжает, у него болит, тянет и знобит всё нутро. Ему никогда не нравилась такая жизнь так же, как дяде. Не так сильно, чтобы всерьёз принять меры и сберечь её. Особенно если…       — Он знает?       …особенно если Зуко и так подвергает риску всякий момент, когда не притворяется Ли и проводит время с Соккой.       — …Нет, — признаёт он, отчётливо понимая, насколько осудительно это звучит — проделывать нечто подобное и скрывать от Сокки. Настаивать, когда дядя узнал о них, что их отношения с Соккой не связаны с Аватаром, и продолжать поиски, как будто Сокка и Аватар когда-то были разделены.       Дядины руки снова замирают, тяжело опустившись на кожу Зуко. Когда он заговаривает, его слова отливают неверием, порицанием.       — Зуко, ты не можешь выступать против Аватара и надеяться сохранить ваши отношения с Соккой.        Зуко всматривается в стол до тех пор, пока глаза не начинает жечь, и заставляет внутреннее пламя гореть в такт дыханию, а не колотящемуся сердцу. Ему прекрасно известен этот факт. Но нельзя оставаться в нынешнем положении, на заднем плане, принимая и ничего не отдавая в ответ.       — Ты должен выбрать. Не получится быть всем для всех. — Это ударяет по нему сильнее всего, глубже, чем вера дяди, что он рядом с Соккой активно замышляет что-то против него же. Только… какая разница, активно или нет? — Ради твоего же блага тебе надо выбрать путь, по которому ты пойдёшь дальше.       Зуко отворачивается от осуждения, которое различает на дядином лице, и выдавливает:       — Я знаю.       Знает и продолжает делать…       Дядя несколько секунд смотрит на его профиль, затем так внезапно горбится, что Зуко пугается и дёргается его ловить — и только потом осознаёт, что он всего лишь ссутулился, а не падает.       — Я понимаю, племянник, — измождённо уверяет дядя. — Правда. Я понимаю, как тяжело отпускать то, что некогда определяло тебя. Понимаю, как сложно отказываться от цели, когда кажется, что она на расстоянии вытянутой руки. Когда её достижение — это всё, чего ты должен желать или кем быть. Но, Зуко… не повторяй моих ошибок. Не жди, когда станет слишком поздно.       Он замолкает, чтобы проверить, понимает ли он, и Зуко слабо кивает, сжимает пальцы в крепкий кулак. Он понимает. Может быть, не полностью, не каждую важность в дядином голосе, но достаточно. Когда Стена пала, всё изменилось для них всех.       Когда дядя прерывает молчание, его голос такой прискорбный, каким Зуко его ни разу не слышал:       — Мне известно всё про невыполнимые задачи, племянник, и какие жалкие награды за них полагаются. Я не хочу, чтобы ты узнал о них больше, чем знаешь уже.       У Зуко перехватывает дыхание, но он не издаёт ни звука, а дядя наконец-то не давит. Просто наклоняется, чтобы обработать его рану в тихий предрассветный час, а Зуко сидит и заставляет себя не шевелиться, ускользая в уголок своего разума, где физическая боль кажется далёкой и остаются лишь мучительные мысли. Агни, как люди смотрят на пролегающие перед ними пути и выбирают только один?

***

      Сокка чувствует прилив бодрости, какого не испытывал несколько недель, воодушевлённый новой идеей, которую у него не отнимет ни Ба Синг Се, ни уничтожит суровая реальность, ведь она не имеет ничего общего с этим чёртовым городом. Приметной пружинистой походкой он направляется в «Жасминовый Дракон», где на веранде его уже ждёт Зуко, со скрещенными руками прислонившийся к залитой солнцем колонне. Он выглядит как произведение искусства, скульптура, наделённая энергией и жизнью.       Сокка замедляет шаг, чтобы насладиться видом, а потом ускоряется, заметив, что Зуко всё ещё глядит в пространство. Обычно он распознаёт его присутствие с помощью какого-то инстинкта или огненной сущности, которые уведомляют его о приближении Сокки. Но сегодня Зуко смотрит куда-то вдаль, взгляд ни за что не цепляется, лицо застывшее и непроницаемое. Когда он наконец-то дёргается и поворачивается к нему, Сокка буквально чувствует рывок в груди от его внимания. Ощущалось скорее как… та штука с ци. Словно несмотря на всё своё напряжение Зуко едва контролирует себя.       — Привет, — говорит Сокка, придав словам лёгкости и склонив голову в безмолвном вопросе.       Зуко хмыкает, оглядев Сокку с головы до ног быстрым взглядом, и его плечи расслабляются всего на полсантиметра.       — Как дела?       — Нормально.       Сокка вскидывает брови на явно не нормальный тон.       — Хочешь поколотить метлой парочку мешков?       Из Зуко вырывается звук, который при других обстоятельствах мог бы оказаться смешком, и он откидывает голову на колонну.       — Нет. Не очень.       Сокка прикусывает щеку, принимая во внимание тёмный круг под его глазом.       — Или хочешь… устроим тренировочный бой? И подурачимся?       Зуко хмурится и приоткрывает глаз, чтобы изучить лицо Сокки.       — …Да. Ладно. Конечно.       Сокка улыбается вопреки настороженной задержке в ответе и твёрдо решает перенести энергию и энтузиазм на день. Он хватает ладонь Зуко и тянет от «Жасминового Дракона» в сторону их тренировочного места, удерживая его на полшага ближе необходимого. То, что именно Сокка ведёт его за собой, для них подобно смене ролей. Мелочь, но в то же время значимая настолько, что он постоянно бросает на Зуко взгляды украдкой, пока они достают мечи и разогреваются, пытаясь понять, что происходит.       Сегодня язык тела Зуко в особенности закрыт, и самое большее, что способен вычислить Сокка не спрашивая напрямую, это что Зуко задумчив — Сокка это отметил пять секунд назад — и отдаёт предпочтение левой стороне, хотя это, по правде говоря, не слишком отличается от привычности, просто этот нюанс чуть более выражен. Кажется, Зуко не настроен позволять тому, что его гложет, мешать — и чтобы определить это Сокке не требуется проверка. Зуко с головой погружается в выполнение ката, силовые упражнения, оттачивании прыжка с вращением и отскакиванием от стены — это упражнение довольно-таки нестандартное, за напористой концентрацией Зуко должна стоять какая-то история.       В конце концов Сокка уговаривает его на тренировочный бой, хотя видно, что Зуко не в настроении сдерживаться и соперничать. У Сокки пока не очень складно выходит, чтобы одолеть его с мечами, тем более когда Зуко не ограничивается лишь теми движениями, которые показывал ему. Но это ещё не значит, что Сокка не в состоянии сделать бой интересным, у него в голове есть не только использование мечей.       Шлепком по бедру Зуко оповещает о начале поединка, и Сокка незамедлительно прибегает ко всему, что приходит ему на ум. Вместо того чтобы играть по правилам Зуко, он старается быть непредсказуемым и необычным, что удаётся только в первый раз, ведь эффект внезапности редко срабатывает дважды. Сокка вспоминает приёмы, которые ещё до ухода Бато выполнял с копьём, тренировки в Северном Племени Воды, управление над запястьем для бумеранга или веера, и подстраивает все эти знания под оружие в своей руке.       Какие-то движения получаются конвульсиями — заметка: не пытаться выбивать меч в настоящей битве без практики, — но некоторые поразительно успешны. Выясняется, что техника Киоши с веерами хорошо осуществляется в жизни. А придумывать на лету способы, как сбить Зуко, зная, что от падения никаких серьёзных последствий не будет, очень весело. И, самое лучшее, Сокка видит, как в глазах Зуко после первых двух или трёх удивлений зажигается слабый блеск, из губ пропадает напряжение, словно ему не терпится узнать, что Сокка выкинет дальше.       Но вскоре даже с движущим огоньком новой идеи Сокка выбивается из сил. Он падает на участок света, втягивает холодный воздух поздней осени и наблюдает за продолжающим выполнять ката Зуко. Тот передвигается то с мечами, то без них, и Сокка, приглядываясь чуть внимательнее, может даже увидеть потрескивающий вокруг его кулаков воздух — это наверняка были бы сгустки пламени, если бы Зуко не держал себя в узде. Воспринимать магию без настоящей стихии как способ отвлечься и наблюдать за тем, как Зуко экспериментирует и перемещается, когда не показывает пример, увлекательно. Сокка представляет способы, какими можно улучшить его технику владения мечом с помощью магии, как задействовать клинки с огнём, и голова кружится от возможностей.       — Ты когда-нибудь применял магию огня с мечами? — любопытствует Сокка, принявшись делать растяжку, глядя на прыткие движения ног Зуко.       Тот заминается, одаривает Сокку на удивление настороженным взглядом и смотрит на свои мечи. Его голос наполнен неприятием, которого Сокка не понимает целиком, когда он признаёт:       — Пару раз.       — Это так круто, — говорит Сокка, половиной мозга пытаясь разобраться в нерешительности Зуко, а другой стараясь вообразить себе эту картину. Зуко моргает с озадаченным видом, затем его плечи слегка опускаются — один из видов расслабления, указывающего на напряжение, источника которого Сокка никогда не понимал. Под краснотой от физических нагрузок у Зуко явно прячется румянец, из-за которого желудок Сокки делает сальто в довольно приятном ощущении и лишь усиливает его любопытство. — Могу я увидеть?       Суетливо прокручивая в руках рукояти мечей, Зуко прикусывает губу и совершает медленный оборот, оглядываясь и проверяя скрытность двора. Они уже использовали это место для разных личных моментов, но есть разница между поимкой тебя со спущенными штанами и за незаконным применением магии огня.       — Наверное…       Сокка почти захлёбывается удивлением и прокашливается, чтобы замаскировать свою реакцию на случай, если Зуко передумает.       — Мне лучше отойти?       — Нет, так нормально, — рассеянно отзывается он, отступает на несколько шагов назад и оценивает расстояние.       Сокка выпрямляется, чувствуя возрастающее нетерпение, и устраивается поудобнее. Как только с мечей Зуко срывается слабое пламя, перекатываясь по лезвию и стекая с остриев, Сокка восторженно втягивает воздух. Он едва успевает заметить плавный поток огня — что же это за горение, создающее такой эффект? — прежде чем Зуко приступает к знакомым базовым ката.       Его движения сами по себе завораживают — Зуко полностью сосредоточен, тело и разум работают слаженно, достойное внимания зрелище, — но с магией они и вовсе захватывают дух. Пламя несётся за его клинками, обгоняет взмахи, скользит по ладоням, вздымается и отступает по металлу вслед за движениями. Сокке не верится, насколько гармонично Зуко объединяет свою магию огня с мечами, словно всегда использовал их как одно целое. Выражение его лица — предельная сосредоточенность, но не напряженная, а живая, энергичная. Спокойная погруженность, появляющаяся в те моменты, когда всё правильное и соответствующее, и ты пребываешь в идеальной гармонии со своими намерениями.       Пожалуй, у них с Зуко разные понятия фразы «пару раз».       Всё заканчивается слишком быстро, по мнению Сокки: Зуко сбрасывает огонь с мечей быстрым, хлёстким оборотом клинков. Пламя потрескивает в воздухе, а затем исчезает, как будто его и не было вовсе, оставляя после себя лишь жар и тяжёлое дыхание Зуко. Несколько секунд Зуко не двигается, замерев с опущенной головой и вытянутыми руками, потом поднимает на Сокку глаза. В их золоте плещется смущение, которое приводит Сокку к осознанию, что по какой-то причине, помимо риска разоблачения, показ всего этого играл для Зуко немалое значение. И хотя Сокка не улавливает суть, но от самого факта, что Зуко всё равно показал это ему, горло сжимает что-то тёплое и яркое.       — Это было потрясающе, — выдыхает он, давая восхищению и изумлению прорваться наружу. — Ни разу не видел ничего подобного. — Хотя, наверное, это не совсем так. — Мне это немного напомнило танцы с платками. С фестиваля. Ты говорил, что эту технику раньше применяли в магии.       Зуко кажется удивлённым, затем принимает задумчивый вид. Пока он раздумывает, его мечи рассеянно описывают в воздухе узоры.       — Ну, да. Говорил.       Сокка вспоминает, как Зуко танцевал на маскараде и как естественно он это делал.       — Ты учился танцам с платками, но со своим огнём? — Увидеть танец с настоящим огнём вместо ткани было бы невероятно. — Ты рассказывал, что некоторые аристократы из Народа Огня до сих пор обучаются ему.       Зуко косится на него, перекладывает мечи в одну руку и заводит ногу назад, делая растяжку.       — Думаю, пока хватит магии огня.       И это не отрицание.       Сокка ухмыляется, довольный как мыслью, что Зуко знает эти изящные, затейливые движения, так и его заново расслабившейся линией плеч.       — А магии тепла?

***

      — Мог бы сказать мне об этом до нашей тренировки, — бормочет Сокка, наблюдая за тем, как Зуко залезает в ванну напротив него. Картина была бы восхитительной… и такая она и есть, не поймите его неправильно. Просто сейчас Сокку немного тревожит полоса синяков на левом боку Зуко.       — Пустяк, — натянуто отвечает тот.       — Да неужели?       Зуко бросает на него притворный злобный взгляд, опускается в воду, и из него вырывается красноречивый вздох облегчения. Когда температура воды поднимается на пару градусов, Сокке приходится подавить свой вздох.       — Бывало хуже.       Сокка в курсе.       — Это не должно быть образцом для определения «пустяк».       Зуко пожимает одним плечом, съезжает вниз и запрокидывает голову на край ванны с тихим мычанием, которое ослабляет переживания Сокки настолько, чтобы обратить внимание на другое. В ванне не очень много места для них двоих. Жаловаться Сокка не собирается — по многим причинам. Духи, даже проведя столько времени в Ба Синг Се, он до сих пор периодически поражается роскоши водопровода в Верхнем Кольце. Он уж точно не будет жаловаться на то, что такая ванна, которую можно наполнить без физического труда и магов воды, недостаточно вместительная, особенно если ограниченное пространство имеет свою привлекательность. Сидеть в горячей воде и соприкасаться с кожей Зуко — сценарий прямиком из фантазий Сокки.       Он ждёт, когда Зуко удобно устроится, и занимает оставшееся место. Ладони ложатся на голени Зуко под водой, где они подпирают тело Сокки; одна нога согнута, вторая вытянута, насколько позволяет ванна. При касании на губах Зуко появляется намёк на улыбку. Сокка чувствует, как чужие пальцы ноги сгибаются и прижимаются к его бедру, и это… ощущается довольно приятно.       — Что случилось? — Сокка неторопливо поглаживает большими пальцами голень Зуко. Тёплая вода, тёплая кожа.       — Я поранился. — Зуко даже не открывает глаз.       — Вижу, — сухо отзывается Сокка. Ждёт, но Зуко не настроен заполнять тишину. — Как?       — Не был осторожен.       Сокка проводит рукой по своим распущенным волосам, подмечая, что сбритые волосы отросли, и что у Зуко либо игривое настроение, либо он увиливает от ответа.       — Что ранило тебя?       Похоже на последствия от стычки с магом земли и если нет сестры, которая исцелит.       Зуко приоткрывает правый глаз. Его лицо ничего не выражает, и это говорит о том, что ему известно, что Сокка обо всём догадался.       — Булыжник.       Сокка анализирует его тон.       — Не расскажешь мне?       — Не сегодня. — Зуко снова прикрывает глаз.       Сокка не хочет переступать черту, которую Зуко так чётко наметил, но ещё он испытывает неприятную настороженность из-за его замкнутости. Границы запретных тем для обсуждения в основном начинаются и заканчивается Аватаром.       — Точно всё в порядке? — в конце концов спрашивает Сокка, нуждаясь в подтверждении, прежде чем сможет расслабиться. Зуко сказал «не сегодня», а не «никогда», и пока что Сокка заставит себя довольствоваться этим.       — Я в норме.       — Зуко.       Услышав его тон, Зуко открывает оба глаза и приподнимает голову.       — Что?       — Я не хочу, чтобы ты был в норме, — твёрдо говорит Сокка, поймав взгляд Зуко и не позволяя ему отвести его в сторону. — Мне хочется, чтобы с тобой всё было хорошо.       После этого Зуко слегка выпрямляется, раскрыв губы на бесшумном выдохе, будто не знает, что сказать. В его глазах переливается замешательство, вялость, вызванная горячей водой и усталостью, пропадает с его лица и заменяется сдержанным удивлением.       — Договорились? — Он не должен давить, когда Зуко так утомлён — не самый лучший настрой для серьёзных разговоров, что совсем недавно отлично продемонстрировал Сокка, — но ему… необходимо дать Зуко понять, что нельзя обходиться только «нормой».       Зуко мечется изучающим взглядом по его лицу, считывает язык тела, проверяет, не напряжены ли его руки. Затем наконец-то медленно кивает. Плавно откидывается на край ванны, затихая и отводя взгляд, но руки под водой обхватывают лодыжки Сокки, большой палец выводит аккуратный круг на коже. Сокка выдыхает, неведомо когда задержавши дыхание, и вытягивает ногу, чтобы Зуко было проще дотянуться до него. За Зуко, особенно когда его что-то гложет, намного больше говорят его действия, чем слова, а в этом его касании Сокка распознаёт робкое согласие.       Он медленно расслабляется, давая себе насладиться ощущением обволакивающей горячей воды. Каждая секунда подобна чистому блаженству, даже с тем, как от прохладного воздуха покалывает кожу у самой кромки воды при любом движении. Всего несколько месяцев назад Сокка впервые опробовал на корабле Зуко горячую губку, но он сомневается, что когда-нибудь привыкнет к роскоши такого удовольствия.       Температура воды поднимается на пару градусов, и Сокка не в силах сдержать тихий довольный звук.       — Должен признаться, — выдыхает он, слегка вытягиваясь, чтобы почувствовать растяжение натренированных мышц под идеальной водой, — маги воды полезны, умелы и всё такое, но, уверен, что-то настолько потрясное они не смогут сделать.       Зуко фыркает, сжав ладонью его ногу.       — Я бы не сбрасывал твою сестру со счетов.       На это Сокка улыбается.       — Катара научилась бы подогревать воду, будь это возможно.       В теоретическом плане некоторые сочетания термодинамики и гидродинамики должны быть взаимосвязаны, чтобы преобразовывать воду из жидкого состояния в лёд…       — Да. Она стала увереннее.       — Кардинально, причём всего за несколько месяцев, — хвастается Сокка. И распахивает глаза. — Стой. Стала? Откуда тебе знать, что она стала увереннее?       Зуко напрягается, что очень не по душе Сокке. Лицо искажается недоумением, он поднимает голову, чтобы взглянуть на Сокку.       — Ты не… — Он замолкает, его захлёстывает нечто похожее на вину.       Сокка таращится на его лицо, на эту степень его неподвижности. Внутри расползается ужас.       — Зуко. Когда ты видел Катару?       — Э-э…       — Зуко.       — …Наутро после твоего раннего ухода с ужина?       — …Чёрт, — бормочет Сокка, ущипнув себя за переносицу, другой рукой слишком быстро выводя узоры на ноге Зуко, чтобы это успокаивало. Это самое «что-то вроде ужаса» превращается во «что-то вроде злости». — Она… Я просил её не делать из мухи слона. Просил же.       — …Всё произошло быстро.       — Духи. — Сокка знает: у Катары не займёт много времени нанести вред. Ледяной дождь убьёт тебя в мгновенье ока. А он просил её ничего не делать. — Что она сделала?       — Эм. — Сокка наконец поднимает взгляд и хмурится, увидев, каким загнанным выглядит Зуко — словно ему отчаянно хочется разрешить ситуацию, но нет абсолютно никаких идей, как это воплотить, как будто это вина Зуко. О, Сокка прикончит её. — Обошлось без физических повреждений.       — Успокоил, — отвечает он с гораздо большей колкостью и сарказмом, чем заслуживает Зуко, потому что не на него он зол прямо сейчас. Но Зуко обычно не уточняет, были повреждения физическими или нет, а уж Сокка отчётливо понимает, что существует множество способов навредить ему.       — Я… в порядке?       — Ну конечно, в порядке, — говорит Сокка, пытаясь взять под контроль своё раздражение, поскольку оно не предназначается Зуко, а тот начинает выглядеть так нервно, что может перестать рассказывать. — Чего она хотела?       Зуко тщательно подбирает слова, что совсем не обнадёживает Сокку, ведь он-то знает: со своей стороны Катара слов не подбирала.       — Хотела убедиться, что у тебя всё нормально.       — Чёрт возьми, ну конечно, хотела.       Как будто Сокка не осознаёт, что Катара — воплощение заботливого гнева, притворяющееся четырнадцатилетней девочкой. Но чтобы она и напрочь проигнорировала его… чёрт, а вдруг именно он посеял это зерно в её голове? Может, она ничего не предприняла бы, если бы Сокка сам ничего не сказал? Духи, да он всё равно что указал ей путь к Зуко. Ему следовало догадаться, а не показывать ей, насколько он расстроен. Знает же, какая она.       Зуко прикусывает губу, усиливая хватку вокруг его лодыжки, чтобы привлечь внимание.       — Так… всё нормально?       Сокка молчит несколько секунд, мысленно стряхивая с себя раздражение и возвращаясь обратно в ванну с Зуко, который выглядит более напряженным, взволнованным и обеспокоенным, чем хотелось бы Сокке. У них с Катарой состоится разговор о том, что значит «не лезть не в своё дело». Наверное, к этому давно всё шло. Но Зуко не должен так тревожиться.       — Да, Зуко, — отвечает Сокка, глубоко вздыхает, заставляя плечи расслабиться, и ободряюще сжимает его колено в ответ. — Всё нормально.       Зуко заметно успокаивается благодаря словам или, возможно, жесту, коротко подставляется под прикосновение и опускается под воду. Сокка закрывает глаза, собирая все мысли о сестре в кучу и решительно откладывая их в ящик, который откроется только после того, как он хотя бы не будет в одной ванне с Зуко. Нужно переключиться на что-то другое, иначе единственное, что он будет делать во время этого предположительно расслабляющего отмокания, терзаться по поводу того, что конкретно Катара сделала Зуко, и верит ли сам Зуко что он вообще не подозревал обо всём этом. Он тайком осматривает Зуко на наличие ран, даже понимая умом, что давно заметил бы любое увечье, и по опыту зная, что, оказавшись заточенным в лёд, на тебе не останется следов, если так пожелает маг.       Если Сокка не перестанет думать об этом, то выскажет Катаре то, о чём пожалеет. Он может высказаться сейчас и услышит его только Зуко, который и без того напряжён, травмирован и… Духи, пусть Катара не будет причастна к его виду. Он чувствует засевшие на языке слова и потребность надавить, выпытать, добиться ответа, но Зуко уже провёл черту, уже дал ясно понять, что не готов обсуждать случившееся, поэтому Сокка хватается за первое пришедшее в голову, чтобы не переступать границу.       — Можно кое-что спросить?       Когда Зуко не реагирует, Сокка подталкивает его пальцами ног в невредимые рёбра, вызывая дёргание, которое могло бы указать на щекотливость, если бы Зуко был достаточно расслаблен для неё.       — Можно тебя остановить?       — Нет. — Сокка улыбается на фырканье Зуко, услышав веселье под этим звуком, и осознанно решает присоединиться к его легкомыслию. — Когда… — Сейчас никак нельзя струсить, особенно если он не хочет возвращаться к мыслям о Катаре. — Когда ты понял?       Зуко разлепляет глаза.       — Понял что?       Вероятно, это не совсем подходящая тема. Может быть, лучше не ворошить прошлое. Но… его так долго интересовал этот момент.       — Кому ты пишешь. Что ты хочешь… этого. Всего этого. Когда ты понял?       — О. — Зуко открывает оба глаза, умудрившись выказать полную активность и без принятия сидячего положения. — Почему ты хочешь знать?       — Просто… хочу. — Он просто-напросто проводит значительно больше времени, чем следовало, за попытками проанализировать всё, что Зуко делает, говорит, о чём думает и думал. — Мне любопытно.       Зуко хмурится, вглядываясь в его лицо, а Сокка старается не ёрзать под таким пристальным вниманием, пока чужие пальцы бессознательно барабанят по краю ванны. Он не уверен, раздумывает ли Зуко над ответом или выбирает, стоит ли отвечать в принципе. Вероятность не получить ответ на заданный вопрос неуютно заседает внутри Сокки. После всего, что они делали и разделили вместе, он не должен чувствовать себя таким уязвимым, но… Сокка понимает, что этот вопрос в нескольких коротких шагах от чего-то намного более откровенного.       Его сердце делает тяжёлый удар в облегчении, когда Зуко наконец-то заговаривает тихим, но уверенным голосом:       — Я понял, что это ты, после острова Полумесяца.       От удивления у Сокки перехватывает дыхание.       — Так быстро?       Это было… это было рано.       Зуко смотрит в воду, на их переплетённые под ней ноги.       — Ты назвал меня козлом, — объясняет он со смесью забавы и растерянности. — Я никогда не слышал этого прежде.       — А. — Сокка смахивает с лица влажную прядь волос, борясь с румянцем при воспоминании о том, как они с Катарой разбрасывались оскорблениями через весь храм. Эффективная тактика отвлечения и отличное выражение чувств против врага. И неловкая выходка против того, с кем тебе нравится регулярно обжиматься. — Ну, что ж. Ты был козлом.       Зуко слегка выдыхает, что могло бы быть раздражением, но это наверняка смешок.       — И ты писал об этом. Как раз перед.       — О, — говорит Сокка, проиграв в битве с румянцем. — И… погоди. Ты понял вот так? Из-за одного слова?       Зуко приподнимает бровь, голос становится сухим.       — Сколько островов в то время разрушилось в процессе вулканического извержения?       — …Ладно, справедливо, — соглашается Сокка, потому что он безусловно писал об этом сумасшествии. Невозможно было не рассказать, учитывая то, чем они делились друг с другом.       — Но я не… не был уверен, что ты понял. Пока… долгое время.       «Пока ты не попал на корабль», — вставляет Сокка.       — Поэтому ты удивился, когда я написал ответ. — Зуко утвердительно мычит. — И ты начал пытаться выяснить, понял ли я?       — Да, — криво улыбается Зуко. — Я не знал, как спросить.       Сокка и сам бы не знал. Духи, он едва был способен увериться в этом, а Зуко уже делал первый прыжок. Пожалуй, из них двоих Зуко всегда был смелее: он отказывался принимать текущее положение дел, имел мужество открыть дверь, на которую Сокка не осмеливался даже посмотреть. Эту мысль он прибережёт, чтобы обдумать её позже.       — Так… когда ты понял, что хочешь… — Сокка взмахивает ладонью в воздухе, — этого?       Зуко пожимает плечами.       — Думаю, я всегда это понимал о себе. У меня не было момента, когда ко мне вдруг пришло бы осознание.       — Серьёзно? Постой… — Это Сокка тоже откладывает на потом. — Нет, я имел в виду… не в общем. Я говорил… про себя.       Похоже ли это на донельзя важный вопрос? Теперь он кажется именно таковым.       Однако Зуко даже не моргает.       — А… пираты. Ты был… — Черёд Зуко краснеть.       Сокка не может сдержать волчью ухмылку, прорвавшуюся на лицо       — Тебе понравилось видеть меня на коленях, да?       Это… вселяет странное облегчение, учитывая испытываемое Соккой противоречие насчёт того, как сильно ему понравилось это.       — Что-то вроде того. И ещё когда ты забирал тот свиток…       Сокка смеётся, хотя воспоминание пробуждает нечто низменное и горячее.       — Потом я часто думал об этом.       — Я тоже. — Зуко на мгновение замолкает. — А ты когда понял? Ведь… тогда ты не знал, что это был я, правда?       — О, эм. Давно.       Нет ничего постыдного в признании, что его влекло к человеку, с которым он сейчас сидит обнажённым в одной ванне, но Сокка вдруг находит строение потолка поразительным. Какая прекрасная опорная балка. Такая прочная.       Зуко пихает его ногу коленом.       — Я же рассказал тебе.       — Ладно. — Сокка съезжает глубже под воду, наблюдая за мелкими волнами и рябью. Не должно быть так трудно, но ему всё равно сложно распутать клубок вины, которую он чувствовал из-за того, кого желал. — Если ты имеешь в виду… как долго я хотел заниматься всяким…       — «Всяким». Тебе что, двенадцать?       — Заткнись. Надейся, что не двенадцать. — Он ждёт, когда Зуко перестанет кривиться. — Э-э… осознанно с того инцидента в Мире Духов, наверное. — Тот случай обрисовал картину чётко и ясно. — Неосознанно… хотел и до этого.       — …С каких пор? — надавливает Зуко, чуть прищурившись на затянувшееся колебание Сокки.       — …У тебя очень привлекательный метод бить людей по голове.       — Агниевы яйца, Сокка. — Зуко смеётся — по-настоящему смеётся, ох, сердце Сокки переворачивается — в неверии, и это вызывает радость, пускай Сокка смущённо морщится. — Что? Тогда?       — Ты спросил! Не то чтобы я горел желанием стать лучшими друзьями! Я просто хотел…       Узнать, что последовало бы после того, как его опрокинули на землю, если бы вокруг не было столько людей.       — Здорово, что ты не пытаешься подружиться с теми, кто бьёт тебя по голове, — потешается Зуко, закатив глаза.       — Эй, да ладно тебе, — возражает Сокка, чувствуя, что краснеет. — Ты оказался… первым повстречавшимся за два года человеком, который не был стариком, матерью, ребёнком или Катарой. И ты же знаешь, что мне нравится. Ты появился и сделал… всё это.       — О, ну, тогда спасибо. Рад, что появился раньше лейтенанта Джи       — Перестань, ты же знаешь, какой ты притягательный и впечатляющий на поле боя. Меня словно ударило стеной…       Гормонов? Похоти? Желания, зависти и нуждой, которые были завёрнуты во многие другие определения, которые Сокка не мог разобрать длительное время.       — Какой я?       Сокка невольно улыбается, видя, каким внезапно сбитым с толку кажется Зуко — он милый, когда так шокирован и озадачен, — хотя часть его хотела бы, чтобы это не удивляло его настолько сильно.       — Ты красивый, Зуко, — произносит Сокка, удерживая зрительный контакт и вкладывая в слова всю свою проникновенную искренность. — Как я мог противиться жарким снам о загадочном, шикарном принце, который способен повалить меня на землю и выглядеть при этом столь прекрасно?       — Это… это не… что… — Зуко очаровательно смущён под напором комплиментов и сползает ниже, как будто так скроет румянец.       — Количество снов, которые начали мне сниться с того момента, — смеётся Сокка, опустив ступню на выступающую тазовую кость Зуко, чтобы тот перестал скользить вниз, — ты себе не представляешь.       Зуко останавливается, переместив взгляд на прижатую к его бедру ступню. Поднимает взгляд обратно, и его шок плавится в нечто горячее.       — Можешь рассказать мне.       — О? — тянет Сокка, улыбаясь на сочетание робости и дерзости в его голосе.       — Чтобы узнать, поверю ли я.       Дерзость побеждает, и пальцы Зуко обхватывают его голень сперва нежно, а потом усиливая давление, от которого у Сокки гудит кровь.       — Тогда для знания? — подкалывает Сокка, вытягиваясь только чтобы ощутить давление руки Зуко. Неуловимый толчок бёдер в его ступню отзывается в нём звенящим колоколом.       — Конечно, — соглашается Зуко таким голосом, который означает, что в этот момент он согласиться с чем угодно. Его руки принимаются ползти вверх по ноге Сокки. — Для знания.       Смех Сокки превращается в задушенный, когда пальцы сжимаются под его коленом и дёргают. Он позволяет придвинуть себя, позволяет Зуко расположить себя на его коленях как ему захочется, помня о синяках и царапинах у него на боку. А Зуко они, кажется, не заботят, он только низко, удовлетворенно мычит, наконец-то разместив Сокку, и изгибает губы, словно ему нравится вид. Сокка не отказывает себе в желании обхватить его челюсть и склониться попробовать эту улыбку на вкус.       Рот Зуко под его губами легко раскрывается, незамедлительно превращая поцелуй в голодный, неряшливый и глубокий. Горячие пальцы крадутся по бокам, невесомо и вопросительно, и Сокка выдыхает своё одобрение ему в губы. Сокка дрожит, наслаждаясь ярким ощущением жара, которым рисуют на его коже, мягкой требовательностью влажных пальцев, вплетающихся в его распущенные волосы. Оно исходит от рук Зуко, тёплых и медленных, извивается и проникает в вены Сокки.       Сокка теряется в поцелуе, большими пальцами поглаживая скулы Зуко, пока не уступает желанию зарыться руками в его волосы. То, как вместо гладко выбритой кожи по его ладоням скользят густые пряди волос, до сих пор заставляет сердце пропускать удар и подпрыгивать. Сокка смещается, чтобы провести дорожку поцелуев по челюсти Зуко. Его намерения рассыпаются в дрожащий выдох, когда Зуко неожиданно прокладывает дразнящую линию жара от затылка до поясницы. Сокка ахает, выгибаясь под прикосновением, и чувствует на прижатых к нему губах Зуко самодовольный изгиб — этого почти достаточно, чтобы Сокка развалился безвольным мешком на его коленях.       Какая-то часть Сокки была бы рада остаться здесь навечно: в руках Зуко, с ощущением его под собой, стройным телом между бёдер, едва слышимыми вздохами и звуками, слетающими с его губ и вибрирующими в груди, пока они неторопливо двигались напротив друг друга. Только в желание Сокки начинает просачиваться спешка, когда Зуко всасывает и прихватывает его губу — каждое скольжение его языка и пропитанное теплом касание пальцев отзывается дрожью по телу Сокки.       Наконец Сокка отрывается от его рта, намереваясь попробовать на вкус его вену, затем соски, а после, возможно, проверить, на сколько он сможет задержать дыхание под водой. Но не успевает сдвинуться даже на сантиметр — зарытые в его волосы ласковые пальцы вдруг сжимаются в кулак, возвращая Сокку обратно и вырывая из его горла удивлённый возглас от неожиданного удерживания.       Сокка охает, зажмурив глаза, и напряжение в волосах, кажется, устремляется прямиком к его пульсирующему члену. Когда он вновь открывает глаза, Зуко смотрит на него: бледная кожа раскраснелась, губы приоткрыты будто в вопросе, пока он ждёт, что Сокка отреагирует — оттолкнёт его руку или приникнет в поцелуй. Сокка ловит его обжигающий взгляд и на пробу дёргает головой просто чтобы понять, сколько свободы даёт ему Зуко. Его бёдра безотчётно толкаются вперёд, когда пальцы Зуко снова сжимаются — настойчиво, повелительно и вопрошающе.       Сокка облизывает губы, стараясь не возбуждаться чересчур быстро и упиваясь тем, как взгляд Зуко прикипает к его рту, как вода колеблется и плещется вместе с нетерпеливыми, едва заметными движениями под ним. Сокка ловит момент, наслаждаясь полным предельным вниманием Зуко. Из-за их обоюдной сдержанности воздух словно натягивается и подрагивает, и он наконец-то кивком выражает согласие, совершая это движение медленнее необходимого, чтобы почувствовать, как Зуко удерживает его.       Зуко выдыхает с жаром — чёрт, он невероятен — и притягивает к себе для следующего поцелуя, упиваясь вкусом дыма и специй. Сокка весь сжимается от желания. Он мычит Зуко в рот, более чем довольный таким обращением с собой, наслаждающийся его безмолвной властью и напористостью.       Руки Сокки блуждают по его телу, осторожничают с левым боком, добирается до напряжённых мускулов и чувствительной кожи. Всякий раз, когда он вытягивает из Зуко дрожь, шёпот или сдавленный выдох, его вознаграждают ползущим по спине теплом, которое опускается на изгиб его ягодиц, скользит по бёдрам, пока Сокка не перестаёт быть на что-либо способен.       Он дрожит и съезжает вниз, но кулак Зуко в волосах возвращает его в прежнее положение. О, Сокке нравится эта игра, хоть он и без понятия, какие у неё правила. Он опирается на плечо Зуко, проверяя, сколько ему позволят, — каждое натяжение в волосах подобно целенаправленному удару, устремляющемуся к члену. Поцеловать шею или спуститься ниже — нельзя. Пройтись поцелуями по линии челюсти слева или ущипнуть за ухо справа — тоже. А вот выше — да, можно, Зуко с удовольствием тянет его вверх, пока Сокка не становится на колени, прижимаясь ближе, потому что так нравится и ему.       Сокка судорожно втягивает воздух, когда его эрекция мажет по чужой груди, и снова вздыхает, стоит Зуко воспользоваться преимуществом нынешнего положения и склониться укусить его горло. Яркие искры сглаживаются тёплым, влажным скольжением языка, и вместе они заставляют Сокку задыхаться и скулить.       Удерживаемый хваткой в волосах, лежащей на пояснице ладонью и зубами Зуко, он понимает кое-что: Зуко в настроении. Одном из тех, когда не знает, как ещё ответить на заботу и внимание, как не чрезмерным упором на физическую близость.       Сокка… не против такого ответа в этот непосредственный момент.       А ещё, видимо, Зуко в настроении не торопиться, и Сокка всецело согласен с этим планом. Зуко прокладывает неспешный путь вниз, прослеживая изгиб его шеи, линию ключиц, впадину грудной клетки. Сокка гладит каждый участок его кожи, до которой может дотянуться, ощущая собственную дрожь. Касается плеч, груди, тянется дотронуться до спины Зуко, выдыхая едва связные лестные слова, чувствуя его под своими ладонями.       Зуко наконец-то и внезапно доходит до его сосков, и Сокка не унимает вскрика — звук эхом разносится по комнате. Зуко всасывает, прикусывает, облизывает их, придерживая Сокку за бёдра, чтобы тот не отстранялся, когда его переполнят ощущения. И это просто восхитительно, с губ Сокки слетает очередной сдавленный звук, который сквозь шум воды и их тяжёлого дыхания звучит ещё громче.       — Зуко, — охает Сокка, слегка потянув его за волосы. Снова зовёт по имени, когда в ответ получает только кусачий поцелуй на груди, после которого определённо останется след. Духи, от этой мысли у Сокки дёргается член. — Подожди.       Зуко сразу же замирает, поднимает вопросительный взгляд. Его лицо покраснело, глаза остекленели от сильного желания, и Сокка совершенно забыл, зачем вообще остановил его.       — Сокка?       — Твой дядя, — вспоминает Сокка и вскидывает для удержания равновесия ладонь, когда Зуко неожиданно отодвигает его. Наверное, не самый подходящий момент говорить об Айро, когда он не в состоянии прекратить тереться членом о Зуко. — Когда… когда заканчивается его смена?       — А. — Зуко приобретает отстранённый вид, который появляется всякий раз, когда он обращается к солнцу и пытается перевести для Сокки градусы, долготу и широту во время. — Через несколько часов.       — Отлично, — выдыхает Сокка, проведя пальцами по румянцу возбуждения на щеке Зуко. — Славно.       Зуко выгибает бровь, его ухмылка ленивая, редкая, завораживающая. Он притягивает его обратно за бёдра, Сокка разводит колени шире, чтобы вместиться.       — Сомневаешься, что сможешь быть тихим?       — Мы уже обсуждали это.        И любое смущение, испытываемое Соккой по поводу его неспособности сдерживать звуки, которые стремятся вырваться наружу, более чем стоят вида и ощущения тихого веселья Зуко. Его смешок отдаётся дрожью по влажной груди Сокки.       После этого Зуко снова целует, облизывает, прикусывает его кожу. Одна рука медленно и уверенно движется по его спине, рассылая тепло и отнимая его лёгкими взмахами пальцев. Духи, это новое, потрясающее ощущение, как будто Зуко поглаживает его член через каждый нерв во всём теле. Из Сокки вырывается такой звук, словно он умирает. Тело полностью напрягается, и он стонет вновь, когда Зуко удовлетворённо мычит ему в рёбра.       Сокка извивается, дёргается и в конечном счёте расслабляется, потому что всё равно не может согласовать движения конечностей для любого действия — только навалиться вперёд и трепетать от дразнящего изгиба губ Зуко, пока тот ведёт горячую дорожку по позвоночнику. Бёдра Сокки покачиваются, неторопливо и почти бессознательно, вода колеблется вокруг них. Сокка трётся ноющим членом о напряжённый плоский живот Зуко, находящегося в пределах досягаемости, — трение как раз на грани того, чтобы его хватило.       Сокка любит, когда Зуко игрив, любит, когда они никуда не торопятся, так же сильно, как и когда делают всё в лихорадочной спешке. Но, чёрт, сейчас Зуко может довести его одними лишь касаниями, и Сокка не уверен, что переживёт это. Зуко обводит языком едва заметный отпечаток ладони, оставляет засос на самом краю, и от чувства собственничества Сокка впивается ногтями в его плечи.       Мысль о том, чтобы принадлежать Зуко — она не нова, но пронзительна в своей ясности, — разносится по телу Сокки, и он задыхается от её образа. Потянувшись через край ванны за маслом одной рукой, а другой обвив шею Зуко, он вытягивает шею из-за до сих пор присутствующей хватки в волосах. Возможно, Зуко хочет продлить удовольствие, но острое возбуждение пронизывает кровь Сокки. Ему нужно больше, чем просто ощущать Зуко кожей.       — Зуко, — просит Сокка, прижимая масло к его горячей груди, пока стекло не впивается в кожу. Зуко забирает его.       — Держу тебя, — шепчет он. Ободрение вибрирует по венам Сокки, жаркое возбуждение и тёплая нежность смешиваются внутри него, кружа голову. Ладонь на его бедре полностью поднимает его на колени над бёдрами Зуко, а сам Зуко соскальзывает глубже под воду — по пути вниз он покрывает лёгкими, нежными поцелуями грудь, из-за чего желудок Сокки переворачивается, но как же ему этого сейчас мало.       Сокка запрокидывает голову назад в беззвучном крике, когда покрытый маслом палец наконец-то вдавливается в него. Он опирается всем весом на чужие плечи, Зуко же устанавливает ровный, привычный ритм, отстраняясь, чтобы, когда проникает глубже, видеть его лицо. Сокка вздыхает от растяжения, от сосредоточенного взгляда Зуко, давая всем поднимающимся в груди звукам вырываться на свободу, ведь знает, что Зуко нравится слышать их. Второй палец — и руки сжимаются на плечах Зуко, ногти вонзаются глубоко до отметин. Это осознание разносит в нём очередную вспышку желания. Для него оставлять царапины — редкость. Чаще всего его руки придавлены или переплетены с руками Зуко. Но ему нравится то, как из-за этого у Зуко перехватывает дыхание, как золотые глаза обжигающе смотрят на него сквозь тёмные ресницы.       — Давай, — в конце концов подгоняет Сокка, когда начинает дышать в такт движению пальцев Зуко, а бёдра трясутся от попыток держаться прямо, пока Зуко дразнит точку внутри него, из-за чего Сокка буквально пылает. — Пожалуйста, давай, Зуко. — Ещё один толчок. — Давай же.       Лицо Зуко искажено выдержкой, глаза горят страстью. Не переставая двигать пальцами, он снова тянется к стеклянной бутылочке. Сокка раздражённо стонет, наблюдая, как тот пытается нащупать масло не глядя. Он обожает всё это: он не единожды позволял Зуко истязать себя и в свою очередь проделывал с ним то же самое одними лишь пальцами и грубыми руками, но прямо сейчас Сокка нуждается в большем.       Он разочарованно стонет, видя, что пальцы Зуко промазывают, снова выискивают, минуют бутылочку, как раз когда Зуко выворачивает запястье, и чёрт. Сокка бросается к краю ванны, с трудом вспоминая об осторожности с рёбрами, ссадинами и синяками. Хватает масло, упускает пробку куда-то на пол и льёт жидкость себе на ладонь намного больше необходимого, игнорируя изумлённое фырканье Зуко.       Горячий член Зуко идеально ложится в его ладонь под водой. Гладкая кожа поверх каменной твёрдости, местечко под головкой, которое расклеит Зуко, если только слегка…       Зуко давится возгласом, напрягшись всем телом, когда Сокка надавливает большим пальцем как надо. Бёдра дёргаются вверх, контроль рушится, Сокка водит по нему быстрыми, ритмичными движениями. Не проходит много времени, прежде чем Зуко отталкивает его ладонь, притягивает за бёдра вниз, Сокка направляет его член — и они, слившись в одно целое, рвано вскрикивают.       Сокка облегчённо стонет от ощущения Зуко внутри себя, от сладостного скольжения глубже, пока с выдохом не опускается до самого конца. Он прислоняется лбом к плечу Зуко, слабо обнимая его за шею, и выдерживает всего несколько секунд, чтобы прочувствовать жар воды, дрожь сдерживающегося Зуко под собой, как они великолепно подходят друг другу, словно сейчас перед ним всё, что ему было надо.       — Сокка, — шипит Зуко с нуждой в голосе. Для Сокки это сродни подстрекающему физическому удару. Воздух вырывается из них обоих, когда Сокка поднимается на пару сантиметров, проверяя, прислушиваясь к ощущениям в воде — превосходно, восхитительные ощущения, — и начинает двигаться.       Он всеми силами старается быть тихим, потому что это только усиливает скольжение члена Зуко, к тому же он знает, что тот захочет вытянуть из него звуки. Сокка также делает всё возможное, чтобы не распаляться слишком сильно, хотя ему ужасно хочется задать жёсткий, быстрый темп, пока единственной мыслью в голове не останется ощущение Зуко внутри него. Но как бы Зуко ни был изобретателен со своей магией, его навыками явно не удастся высушить с пола вылившуюся воду и не оставить при этом следов, за которые никто из них не горит желанием объясняться перед Айро.       Сокке требуется несколько секунд приноровиться, но, как только это случается, неспешный и мучительный темп оказывается именно тем, что ему нужно. Всё дело в углах и плотном трении, а не силе и скорости. Каждое касание подкрепляется дорожками воды, струящимися вслед за блуждающими ладонями Зуко, щупающими напряжённые мышцы Сокки. Прохладный воздух покалывает влажную кожу, а горячие прикосновения Зуко на контрасте кажутся ещё насыщеннее.       Сокка растворяется в ощущении его рук повсюду: на ногах, бёдрах, груди, спине, над водой и под ней, словно Зуко хочет запомнить на ощупь каждую его часть. В жаре, тянущемся за его руками до тех пор, пока Сокка не перестаёт понимать, где он дотрагивается. В каплях воды, испаряющихся с кожи Зуко от силы его возбуждения.       Сокка захлёбывается воздухом, пойманный между золотыми глазами и влажной кожей, жаром мага огня, его горячими прикосновениями и теплом воды; пойманный между ощущением, как Зуко напрягается промеж его бёдер, потребностью самому потереться об него и желанием опуститься вниз. Сокка чувствует себя почти обезумевшим от необходимости коснуться всего, увидеть, прочувствовать. Он с трудом сдерживается и не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось — всё происходящее, которое является всем, которого мало и одновременно предостаточно.       Сокка вскрикивает, когда Зуко вдруг запускает обратно ладонь в его волосы и грубо притягивает для глубокого, приземляющего поцелуя, который привлекает и насильно удерживает внимание Сокки. Ладонь так же внезапно исчезает, но прежде, чем Сокка успевает молча воспротивиться, Зуко снимает с шеи его руки и заключает запястья в знакомый захват.       Лишь слегка проверив сопротивление, Сокка беспрепятственно подчиняется, упиваясь тем, как Зуко уверенно заводит руки ему за спину и перехватывает оба запястья одной ладонью, приковывая внимание Сокки к его собственной коже. Сокка машинально дёргается и, когда Зуко не уступает, выдыхает — он позже решит, стоит ли смущаться из-за этого или нет, потому что сейчас он полностью поглощён тем, чтобы отдаться под контроль Зуко.       Теперь только его ладонь на бедре помогает Сокке поддерживать темп, а кольцо пальцев придавливает запястья к пояснице, зажимая в клетке собственного тела и заставляя спину изогнуться так, чтобы найти нужный угол.       — Чёрт, — стонет Сокка, когда наслаждение прокатывается по нему снова и снова с каждым медленным, глубоким толчком, с трудом держа глаза открытыми. — Чёрт, Зуко. Как же хорошо. Да, очень хорошо.       — Сильнее? — шепчет Зуко, вырисовывая большим пальцем горячую дугу на его коже.       — Пожалуйста.       Всегда.       Вода плещется, когда Зуко сдвигается и размещает ногу на дальней стороне ванны, чтобы подбросить бёдра вверх, встречая толчки Сокки, превращая темп в жёсткий, ускоренный и короткий. Лёгкие перегруженного самым лучшим образом Сокки сжимаются, в основании позвоночника и яйцах начинает скапливаться и закручиваться жжение, член жаждет трения и давления.       Зуко наклоняется, всасывая метку на его груди и выдыхая на неё воздух, после чего Сокка обычно в предвкушении готовится к горячим прикосновениям. Однако тепло исходит не от его рук. Сокка давится звуком удивления, ощутив расходящийся по воде жар не только там, где соприкасается их кожа, а везде.       Сокка содрогается, Зуко словно трогает каждый участок его кожи под водой, как будто он повсюду, снаружи и внутри, ещё и держит руками. Воздух кажется густым от поднимающегося пара, слышится неровное дыхание Зуко. Сокка едва способен думать сквозь нужду получить чуточку больше, внутри словно сплошная взрывная смола, ждущая искру. Он вертится, извиваясь, а Зуко снова перехватывает его, направляя вниз, навстречу своим толчкам. Вторая ладонь оставляет бедро Сокки и обхватывает его член, пережимая основание приятным давлением и не двигаясь. И только когда Сокка хнычет, ладонь принимается скользить в такт их покачиваниям.       После этого всё заканчивается быстро. Сокка уже был близко, и вода как раз практически чересчур горячая. Сокка едва дышит под потоком множества ощущений и того, как Зуко держит его и заставляет двигаться. Но первым заканчивает Зуко, напрягаясь, дёргаясь, выдавливая его имя в хриплом шёпоте, который подводит к краю Сокку — все клетки его тела озаряются Зуко и его огнём.

***

      Зуко немного удивлён тем, что им удаётся выбраться из ванны, но в конце концов они всё же вылезают из неё, и тело после невесомости воды кажется свинцовым. Пока он сосредотачивается на высушивании пола, осторожничая, чтобы не опалить дерево, Сокка прихватывает полотенца и без промедлений берётся обтирать его. От движений его рук Зуко расслабляется, покачиваясь и стараясь придать силу коленям.       Он приходит в себя, стоит Сокке неожиданно замереть: его руки останавливаются в процессе вытирания спины Зуко, вынуждая того обернуться через плечо и вскинуть бровь в молчаливом вопросе.       — Мы… обсуждали прошлое, — медленно проговаривает Сокка, хмуря брови в замешательстве. Зуко настороженно кивает. — Что случилось с Соколиком? — интересуется Сокка, и на мгновение Зуко не понимает, о чём идёт речь. — Он вернулся к тебе?       — …Гао?       — …Кто?       Пару секунд они смотрят друг на друга, наполовину обтёртые, но всё ещё мокрые.       — Он улетел с «Вани», — в итоге произносит Зуко. Гао всегда сидел на палубе, там у него был доступ к небу.       — Он… он нашёл меня, но… у него с собой ничего не было, и я не… — Сокка замолкает, пожав плечами. — Он не вернулся к тебе?       — Нет, — отвечает Зуко. Он немного запутался в ходе времени того периода, когда корабль взорвался под ним, но уж это он бы запомнил.       — Он смышлёный, — рассуждает Сокка. — И всегда находил меня. Уверен, он улетел в безопасное место.       — Да, — соглашается Зуко, нахмурившись скорее от пришедшей мысли, чем от волнения. — Он… С ним точно всё хорошо.       Как-никак почтовых ястребов специально обучают тому, что надо делать, если не получилось доставить письмо. А обучение Гао было более скрупулёзным до того, как он достался Зуко. В конечном счёте он вернётся домой.

***

      Сокка испытывает мрачное удовлетворение, когда утром Катара выходит из своей комнаты и, увидев его, в ожидании прислонившегося к стене напротив её двери, со скрещенными руками, резко тормозит. Рассматривает его, на её лице отображается подозрительность. То, что сейчас самая рань, приносит большее удовлетворение.       — Доброе утро, — осторожно говорит Катара, выглянув в коридор и явно не зная, что делать с пониманием, что вместе с ним больше никого.       — Я просил тебя не устраивать самосуд.       На лице Катары появляется безошибочная вина, как будто ему требуется лишнее подтверждение.       — Э-э…       — Я выражался чётко, — продолжает Сокка, выпрямившись, чтобы убедительнее глядеть на неё сверху. — Это точно. Слышали все.       — Я просто заботилась о тебе, — бормочет Катара, с большим интересом разглядывая свою обувь. Она поднимает руки, чтобы скрестить их на груди, но медлит и опускает их, принявшись теребить юбку.       — Спасибо за переживания, — язвит Сокка, не позволяя своей твёрдости давать трещину из-за тревоги его младшей сестры. — Но я их не просил.       — Тебе и не надо просить, — огрызается в ответ Катара. Глаза загораются вызовом, но она снова отводит взгляд.       — Катара, — тянет Сокка, надавив основанием ладоней на веки, — иногда люди не просят помощи по определённым причинам. Я не хотел, чтобы ты вмешивалась. И не хочу, чтобы нечто подобное повторилось снова. Особенно если сначала не поставить меня в известность. — При виде её упрямого, непреклонного взгляда в нём вспыхивает злость. — Ты не помогла, Катара. Больше не надо пугать Зуко таким способом. Духи, что ты вообще сделала? Ворвалась в чайную с угрозами приморозить его задницу к стене или что?       Катара насупливается, обхватив себя руками.       — Что-то вроде того.       Духи. Сокка делает успокаивающий вздох.       — Послушай. Я понимаю, ты до сих пор считаешь Зуко таким же, каким он был раньше. Но ты больше не можешь так вести себя с ним, особенно раз он не даст сдачи.       — Что? — хмурится Катара, недоумённо покачнувшись на пятках.       — А чего ты ожидала? — вздыхает Сокка, подавляя порыв спрятать лицо в ладонях. — Магической схватки посреди Верхнего Кольца? Зуко — маг огня, ему нельзя использовать магию в Ба Синг Се. А ты набросилась на него на работе, в чайной его дяди, где он безоружен.       Она хоть на секунду задумывалась об этом? Духи, стоит ли ему радоваться, что она не присела и не потребовала обслуживания? Зуко накрыло бы.       — …О. Я… Ох.       — Я ценю твоё желание помочь мне. И убедиться, что со мной всё в порядке. Правда. Но, Катара? — Он ждёт, когда она встретится с ним взглядом. — Это не помогло никому, кроме тебя.       Катара заметно изводится. Открывает и закрывает рот, подыскивая слова.       — Прости, — наконец произносит она так, словно ей приходится выдавливать слова. — Я не хотела всё… усложнить.       — И ты больше так не поступишь, — добавляет Сокка без вопроса. Сощуривает глаза, когда она колеблется.       — …Если сначала не поставлю тебя в известность.       Сокка вздыхает.       — Ладно. Меня это устроит.       Ему только надо удостовериться, что Аанг и Тоф сумеют остановить её. Хоть при наличии выбора Тоф всегда выберет хаос, но она не позволит Катаре сделать что-то подобное, если он напрямую попросил её об этом. И он безоговорочно может положиться на Аанга, который хотя бы даст ему знать, если девчонки слетят с катушек.       — Итак, — прерывает его мысли Катара, прочистив горло. — Он, э-э… он носит фартук на работе?       Сокка застывает.       — …Да.       Она рискует поднять опасливый взгляд, словно до конца не знает, шагает ли по тонкому льду, но всё равно решается проверить.       — Ему… идёт.       — …Я знаю.

***

      Зуко находится на работе, вымывая посуду для напитков как можно быстрее между утренним и обеденным наплывом посетителей, когда мозг запоздало складывает цельную картину смысл вчерашнего откровения Сокки в ванне: что ещё до того как они по-настоящему пообщались лично, до того как действительно поговорили, Сокка хотел обе его версии. Того Зуко, против которого сражался, и того Зуко, с которым переписывался.       От осознания на Зуко накатывает много различных чувств. В основном они… хорошие. Хотя ни одно не помогает ему удержать выскользнувший чайник, который он мыл в оцепенении.       Потом, убирая беспорядок, он чувствует себя так, будто плывёт. Не дрейфует, а просто… ощущает себя легко. Внутреннее пламя вьётся и трепыхается в положительном ключе.

***

      Вечер проходит не как планировалось, и в этом Зуко обвиняет клиентов «Жасминового Дракона», потому что он это делает постоянно и на этот раз это в самом деле их вина. Они с дядей поздно закончили благодаря особо придирчивому столику стариков, занимавшимися ведением бизнеса, которые не знакомы с понятием «время закрытия» и которые оказались досадно невосприимчивыми к гневным взглядам и зловещим пряткам с целью выпроводить их.       Когда приходит Сокка, дядя только-только начал готовить ужин. Приготовление продвигается медленнее обычного из-за Зуко, по локоть погружённого в товарные чеки, подсчёт запасов и бланки заказов, с которыми должен был покончить несколько часов назад. Сокка тихо приветствует их, с любопытством глядя на Зуко, и как всегда предлагает свою помощь, на что дядя всегда отказывается. Долго не выдерживает, и из него вырывается вопрос:       — Что делаешь?       — Еженедельный отчёт по продажам. — Его прямо сейчас — и в большую часть дней — Зуко ненавидит всеми фибрами души.       — Для соотношения дохода?       — Для правительства, — бубнит Зуко, пролистывая чеки, потому что в его подсчётах не хватает шесть чёртовых медных монет, а шесть медных монет — это слишком много, чтобы не подпускать городскую власть к «Жасминовому Дракону». Как бы ему хотелось, чтобы это было обычное соотношение дохода. Зуко с тринадцати лет экономит каждую копейку из бюджета. Он сможет соотнести доход — достоверно или хитроумно — даже во сне.       — …Что?       — Министерство Малого Предприятия, Устава, Надзора и Управления требует регулярных отчётов, — поясняет дядя, нарезая овощи. — В частности от тех заведений, которые обслуживают… более конкретных городских жителей.       Довольно долго Сокка молчит, притихнув настолько, что Зуко рассеянно проверяет, дышит ли он.       — МПУНУ?       — Сфера Общественного Питания и Приготовления и Торговое Подразделение, — угрюмо причисляет Зуко и, шипяще выдохнув сквозь зубы, начинает суммировать все чеки с самого начала.       — …СОППТ. — Сокка звучит так, будто подавился воздухом, пытаясь произнести название.       — СОППТП будет вернее, — поправляет дядя.       — …Ужасно, — страдальчески признаёт Сокка. — Так ещё хуже.       Зуко хмыкает. Это правда, так и есть, и… чёрт, да, кажется, он нашёл. Цифра на этом чеке выглядит как семь, но может оказаться единицей, если взглянуть на неё с прищуром и боком.       — Просто это… плачевно, — заключает Сокка с достаточной долей искреннего возмущения и огорчения, что Зуко не выдерживает и поднимает на него позабавленный взгляд. — И вам надо отсылать отчёт по продажам этим… — Сокка прерывается, словно ему физически больно произносить это, — МПУНУ СОППТП каждую неделю?       — Да.       И какое же это дерьмо страусовой лошади. В этих отчётах даже не используется основной принцип бухгалтерского учёта, который применяется во всём остальном мире всеми, если только это не напыщенная организация, выискивающая способы похвастаться властью и еженедельно заставляющая всех пересчитывать доход дважды.       — Но… зачем?       — Чтобы потратить моё грёбаное время, — ворчит Зуко и сгибается в облегчении, добравшись до конца чеков и больше не запутавшись ни в каких числах.       Дядя тактично излагает более дипломатичную точку зрения:       — Это в интересах центральных органов управления — увериться, что предприятия процветают, а потребности покупателей удовлетворяются.       — …То есть у них хватает времени совать нос не в своё дело.       Дядя на секунду призадумывается.       — Имеется предположение, что они превышают полномочия и им не достаёт…       — Проклятого здравого смысла, — заканчивает Зуко, когда дядя смолкает.       — Хм. Да.       — Духи. — Сокка недоверчиво трясёт головой. — Можно подумать, у них нет других дел поважнее.       Зуко фыркает и переходит к заказам.       — Подумать можно. Мне и тебе.       Сокка кратко прислоняется к нему, передавая терпение и ободряя, после чего снова увеличивает между ними дистанцию, как раз когда дядя отворачивается от плиты.       — Как думаете, если не будет войны, Ба Синг Се останется таким же? — рассуждает Сокка, выглянув над плечом Зуко. — Или окончание войны лишь раскроет их потенциал вмешиваться в чужие дела?       Чёткого ответа на этот вопрос нет — это один из тех моментов, когда Сокка скорее высказывает вслух свои мысли, пока они не накопились, или пробует как они звучат, прежде чем делиться ими с кем-то другим, нежели жаждет завязать полноценный разговор.       Только вот дядя, похоже, ещё не научился отличать простые рассуждения и темы, которые лучше оставлять без ответа ближайшим слушателям.       — Полагаю, это будет зависеть от того, на какой ноте закончится война, — глубокомысленно допускает дядя в другом конце комнаты.       Сокка удивлённо вздрагивает из-за ответа, поднимает взгляд в молчаливом, потерянном вопросе, словно мысленно оказался не готов переключаться с того, что есть перед ним, и воспринимать остальное. Как именно тот, кто сидит перед ним, Зуко предпочёл бы оставить всё как есть и не начинать по новой.       — Сколько останется от правительства Ба Синг Се? — продолжает дядя гипотетически, доставая из шкафчика специи. — И какие именно части?       Теперь Сокка обращает на дядю внимание — это по сути своей раздражает и заставляет Зуко крепче нужного сжать кисть, из-за чего капли чернил пачкают бумагу, ну конечно. Но ему ясно, что Сокка и впрямь заинтересовывается дядиным вариантом событий, серьёзно задумавшись о войне. И Зуко невольно находит это пугающим. Война — это мост, расположенный слишком близко к тому, что они с Соккой между собой не обсуждают, вдобавок к причине, по которой Сокка сейчас в Ба Синг Се, остаётся здесь и, скорее всего, покинет этот город рано или поздно. Эта мысль обжигает лёгкие.       — Какие на ваш взгляд части руководят бюрократией? — спрашивает Сокка, и Зуко едва сдерживает вздох. Дяде нравится общаться вопросами, и да поможет ему Агни, если этим начнёт заниматься Сокка. По крайней мере, в этот раз Сокку не захлёстывает злость.       — Хм… — Зуко смиряется с тем, что дядя находится в своей стихии. — Некоторые предполагают, что бюрократия самоокупаема. Когда что-то столь значительное пускают в оборот — оно остаётся в обороте. Но я всегда считал, что для сохранения правительству необходимы непрерывные… старания.       — Деньги, вы имеете в виду.       Дядя издаёт утвердительный звук, помешивая соус.       — Итак, что, по-твоему, помогает усилиям держаться на плаву?       Вопрос растягивается на время, что Зуко тратит на завершение отчёта, подсчёт доходов и приготовление ужина. Он вслушивается в их диалог, не принимая в нём никакого участия, но отслеживая мелькающие на лице Сокки выражения, как он с жестикуляцией рук подбирает слова и нужные понятия. Такой он нравится Зуко: разбирающийся в чём-то интеллектуально сложном и гипотетическом, когда ему не надо отстаивать свою позицию, если речь касается его жизни. Когда Сокка ещё окончательно не рассудил, что думает по этому поводу, но хочет выяснить это. Эту его часть Зуко нечасто видит. Она идёт ему, пускай лично он в этот момент предпочёл бы любую другую тему.       — Значит, всё зависит от того, кто победит, — произносит Сокка, когда Зуко несёт последние тарелки на стол. Суждение настолько тревожащее, что тарелки, устроенные на руках Зуко, чуть не покачиваются. Не лучшее место для поднятия этой темы. У Сокки есть точное представление о том, кто должен победить в войне, а у Зуко его… нет. А дядя… ну, Зуко неспроста беспокоится насчёт его ежемесячных турниров пай-шо.       — Хм, — мычит дядя и занимает своё место, явно несогласный.       — Что? — надавливает Сокка и, когда Зуко присаживается, тянется мазнуть по его бедру под столом безмолвной благодарностью или приветствием.       — Важно как наступит победа, а не кто её одержит, — объясняет дядя, расставляя блюда на стол.       Глаза Сокки задумчиво прищуриваются, пока он накладывает слишком много риса в тарелку.       — Например, когда Царство Земли победило, но в битве уничтожили город?       — Или что ты расценишь как поражение для Ба Синг Се… — Зуко скрывает свою гримасу, принимая миску от Сокки, — но нынешняя структура власти останется нетронутой, и город присягнёт на верность Народу Огня.       Сокка немедленно омрачается.       — Хотите сказать, что победа Народа Огня — лучший исход? — Его тон даёт ясно понять, что он об этом думает, но дядя не обижается.       — Смотря что для тебя будет иметь значение в дальнейшем. — Дядя делает намеренный, привлекающий внимание глоток чая. — Что будет сугубо символичным, а что существенным в мире, который ты желаешь после войны?       Сокка мычит, вернувшись к задумчивости, чему Зуко рад. Палочки в его руках замерли, разумом он где-то далеко, свободная рука перебирает манжет рубашки Зуко под столом. Вряд ли он осознаёт это, и Зуко не собирается быть тем, кто сообщит ему.       — Порой цена слишком высока, чтобы оправдать любую победу, — говорит дядя с отчуждённым взглядом. — А иногда она делает вкус поражения более терпимым.       — Звучит… пессимистично, — с очевидной неприязнью подмечает Сокка.       — Кто-то назовёт это реалистичным. — Голос дяди осмотрительно нейтрален, но Зуко различает в нём тихую скорбь. Он отрывает взгляд от тарелки, дабы убедиться, что дядина ладонь всё ещё легко обхватывает чашку.       — Но это всё равно что сказать, что определённый исход нельзя изменить, — возражает Сокка, поддев мизинец Зуко своим. Тот гадает, должен ли вкладывать в этот жест смысл или нет. На всякий случай он не шевелится.       Дядя задумчиво гудит, жуя пельмешку.       — Так ты веришь, что можно изменить что угодно?       — Я не хочу жить в мире без надежды, — заявляет Сокка с полным ртом жареного риса. — Никакой надежды не будет, если ничто нельзя изменить.       На этом Зуко полностью застывает. Мизинец, обёрнутый вокруг его пальца, не двигается.       — С таким поразительным образом мышления нелегко жить, — подмечает дядя. — Стало быть, ты веришь, что даже Народ Огня способен измениться?       — Я… — Сокка слегка выпрямляется. — Да, наверное. — Он бросает на Зуко такой мимолётный взгляд, что можно было бы и не заметить, если бы Зуко не смотрел на него. Как к этому отнестись он также не знает. — Если наступит мир, так и должно быть, разве нет?       — И что же для тебя значит мир, мастер Сокка?       — Что? — Сокка тянется за добавкой пасты чили рукой без палочек, и Зуко уже мысленно скучает по ощущению их переплетённых мизинцев. Его рука остаётся лежать на том же месте, если вдруг Сокка захочет вернуться к ней.       — Окончание сражения? Крах империи Народа Огня?       — Ну, да, — отвечает Сокка, будто оба предположения очевидны. Зуко борется с инстинктивной защитной реакцией перед теми вещами, которые больше не должны заботить его.       — Что, если Царство Земли потребует возмещение ущерба? — мягко спрашивает дядя. Этот тон почти всегда подобен ловушке.       — Это будет разумно, — с осторожностью произносит Сокка, словно начинает подозревать, что с головой окунулся в дядин замысел.       — А если Южное Племя Воды настоит на правосудии?       — Они заслуживают его. — Ответ Сокки сиюминутен, грозен, и Зуко жалеет, что не может обернуть время вспять и стать тем человеком, который изменит положение дел.       — Заслуживают, — соглашается дядя. — Но добьются ли они правосудия, которое удовлетворит их и которое Народ Огня не истолкует как возмездие?       — Ну… — Сокка захлопывает рот, насупив брови. В тишине Зуко наконец приходит в движение и поднимается, чтобы взять из холодильника мисочки заварного крема.       — Возможен ли мир, если одна из сторон будет хотеть расплаты? — размышляет дядя тихо, нейтрально, когда Зуко возвращается к столу.       — Нет, — отзывается он, слова соскакивают прежде, чем он успевает осознать, что собирается заговорить. Но раз он уже заговорил и они обсуждают настоящий мир… — Расплата — это умышленный вред.       Дядя мычит, аккуратно держа свою миску и больше никак не реагируя на то, что впервые за целый вечер Зуко принял участие в беседе.       — Исправит ли она ситуацию?       Это провокационный вопрос, и Зуко знает это.       — Нет, — с недовольством отвечает он и без особого желания приступает к десерту со вкусом матчи, лишь бы снова прекратить участвовать в этом. Зуко знает о расплате во всех её проявлениях, и ему редко когда хочется говорить о ней. Она никогда не исправляет ситуацию.       Сокка прислоняется к его колену своим, возвращая Зуко из своих мыслей прежде, чем он глубоко погрязнет в них. Немая, любезная поддержка, хоть Сокка и продолжает вести разговор.       — Но каждая сторона всё равно должна почувствовать, что их страдания признались.       — Если угодно, чтобы это стало не обычной паузой между битвами, — с кивком соглашается дядя.       — Пожалуй, людям нужно быть готовыми оставить свои личные обиды. Ради всеобщего блага. Может, ни одна из сторон не будет полностью счастлива, но… — Сокка пожимает плечами. Зуко вскидывает на него глаза, вспоминая раннее письмо. Как рискованно в тот момент казалось спрашивать об окончании войны, вкладывать слова в чернила своей же рукой, всё время чувствуя себя так, будто идёт по грани государственной измены и не имеет понятия, навстречу чему направляется. Сейчас, представляя, что он когда-то подумывал пересечь эту линию, это видится шуткой.       — Это кажется простым в теоретическом плане, — изрекает дядя.       — Но когда касается тебя, это тяжело, — заканчивает Сокка. Рукоятка его ложки беспокойно постукивает по столу.       — Да. — Слово звучит ровно, и Зуко задаётся вопросом, сколько дяде понадобилось времени, пока странствия по Царству Земли не перестали затрагивать его. — Как бы ты достиг мира? Имея возможность договориться?       Сокка задумчиво гудит вокруг ложки, и в лёгкой хмурости на его лице Зуко узнаёт раздумья, а не злость. Этот вопрос захватил его внимание. Этот вопрос порождает в нём идеи.       Зуко взволнованно ковыряется в своём десерте, как всегда оставляя половину Сокке, чувствуя себя неожиданно потерянным, в то время как разговор продолжает длиться. Зуко больше не принц, не герой, вообще никто. Беженец. Преступник. Скрывается в городе без нации, без цели, кроме одной — избежать внимания. Если бы заключалось перемирие, Зуко присутствовал бы на этом событии как официант чая.       А Сокка… Сокка был бы частью всего. Он живёт в этом мире власти и даже не понимает этого, как временами кажется Зуко. Живёт, влияет на него, управляет им и с помощью силы своей веры меняет его под своё видение того, каким он должен быть. Зуко живёт, когда Сокка рядом. И когда его нет, Зуко просто… ждёт.       И пока дядя с Соккой бродят вокруг да около абстрактного будущего для Народа Огня, между тем раскладывая доску для пай-шо, Зуко вдруг понимает, что его жизнь не обязана быть такой.

***

      Играть в пай-шо сейчас — странно. Зуко не подаёт виду, Айро не подаёт виду, но Сокка-то осознаёт, что играть, будто в прошлый раз он не вышел из себя, из-за чего прошлая игра вообще не состоялась, по меньшей мере странно.       Но Зуко попросил его не затрагивать этой темы, он всё же знает Айро лучше, поэтому, хоть Сокке и не по себе оставлять случившееся неразрешённым и притворяться, что оно не висит в воздухе, он не намерен упоминать это. Он не ожидал, что Айро закроет глаза на такую ситуацию, но его всё-таки ничуть не удивляет, что стратегии «притворяйся, пока это не станет правдой» Зуко и Айро научились друг у друга.       И, быть может, только у Сокки создаётся впечатление, что прошлый ужин отбрасывает тень на сегодняшний. По всей видимости, это его собственные вина и сожаление, а не реальное напряжение.       С другой стороны, гипотетические разговоры? О Народе Огня? Вот это уже кажется спланированным, пускай размышления о будущем, а не о прошлом, ощущаются гораздо менее зыбкими и усыпанными опасными помехами, которые не замечаешь, пока не запнёшься об них.       Айро наконец-то делает ход с чем-то похожим на усмешку на лице. Он передвигает фишку рыбожуравля и откидывается на спинку стула, обхватив руками чашку чая. Сокка косится на усмешку, которая увеличивается под его подозрительным взглядом, и снова опускает взгляд на доску.       Чёрт.       Эта фишка рыбожуравля всё меняет: она потенциально переводит защитный расклад второго построения Айро в нейтральный, а это означает, что намеченное расположение Сокки для фишки базиликовой мяты теперь не сработает… Сокка хмурится, прикусив язык.       Перед собой он видит три доступных хода. Всё зависит от того, какую стратегию использует Айро и какую, по его мнению, задействует Сокка. И если Айро считает, что Сокка знает, что он знает…       — Ты крайне усиленно думаешь, мастер Сокка, — проговаривает Айро, открыто потешаясь. — Стоит ли нам снова попробовать силы в быстрых раундах?       — Будьте добры, — бормочет Зуко рядом с Соккой, выстраивая небольшую башню из захваченных фишек.       Сокка лишь хмыкает, пытаясь разглядеть ход, который по мнению Айро слишком очевиден. Потом думает, что Айро может всего лишь подразумевать, что есть очевидный ход, чтобы сподвигнуть Сокку на необдуманную ошибку…       — Перед тобой три варианта, не так ли?       Сокка поражённо вскидывает взгляд и морщится от того, насколько разоблачающее это вышло. Глаза Айро озаряются вспышкой лукавого веселья.       — Твоя фишка базиликовой мяты исключается, разумеется, — излагает дядя, разместив чашку на животе. — Конечно же, ты можешь взять в расчёт красный лотос в противовес рыбожуравлю и чтобы отразить защитный расклад, но рискуешь пожертвовать третьим построением…       Лишившись дара речи, Сокка способен только сидеть, пока Айро спокойно перечисляет преимущества и недостатки всех имеющихся у него на уме вариантов, включая те, которые Сокка изберёт, если сам Айро прибегнет к определённым стратегиям. И даже те, которые зависят от того, что Айро знает об его тактике и считает, что Сокка знает, что он знает…       Сокка задумывается, не является ли это своего рода пассивно-агрессивной местью Айро за недавний скандал. Но с большей вероятностью это часто повторяемые наставления о том, что игра в пай-шо — это в равной степени игра как с доской и расстановкой фишек, так и с противником. И прямо сейчас Сокка прекрасно понимает, что его обыграли. Но всё равно продолжает сомневаться, перепроверять, анализировать и паниковать по поводу того, что Айро только подтвердил некоторые его мысли о трёх вариантах, но не все из них.       — И, естественно, — не останавливается Айро, улыбаясь над краем чашки, — мои слова несомненно подтверждают некоторые твои мысли, но не все из них, что создаёт уникальную загадку для разрешения…       Сокка проглатывает задушенный звук и бросает на Зуко испуганный, более чем умоляющий взгляд. Тот знает своего дядю лучше всего. Он может поделиться с ним… чем-то. Пытается ли Айро уговорить его на что-то? Или намекает не делать ничего? Или он попросту издевается над Соккой, потому что может? Или… да что угодно сейчас будет полезным.       Зуко поднимает на него скучающий взгляд, делает перерыв в построении башни из фишек и подталкивает к нему тарелку оставшегося печенья.       Сокка роняет голову на стол, но, когда Зуко пододвигает тарелку поближе, берёт печенье и откусывает только чтобы угодить ему. А печенье-то чертовски вкусное, поскольку найденная ими пекарня в Верхнем Кольце бесподобна, но никак не поможет в пай-шо.       — Ах, да, — с весельем поддевает Айро. — Аппетитное предложение, племянник, но тем не менее оно не выручит мастера Сокку из затруднительного положения.       Сокка стонет в стол из-за того, что его мысли так читают.       — Я ничего не предлагал, — отвечает Зуко, прозвучав угрюмо из-за этого высказывания, над чем Сокка обязательно посмеётся позже, как только выяснит, что ему делать дальше.       — Я бы никогда не обвинил тебя в подобном, племянник, — возражает дядя. — Разумеется, я осведомлён о твоём особенном интересе к долгосрочным многоэтапным стратегиям в пай-шо.       На такой красноречивый, вопреки невозмутимому тону Айро, комментарий Сокка приподнимает голову и видит, что тот устремляет на племянника вкрадчивый взгляд. Зуко так сердито смотрит на него, будто не знает, в какой степени ему обидеться.       — Я справлюсь с долгосрочными стратегиями, — буркает Зуко.       — Хм.       — Если захочу.       — А-а.       Взгляд Зуко суровеет. Он поворачивается к Сокке, замершему точно арктический крольгуру, услышавший вой зимней кошкосовы. Сокка твёрдо уверен, что он справится с долгосрочными стратегиями, если захочет. Он столь искусно обманывает Сокку во время спарринга, что у самого Сокки нет с этим никаких проблем. Просто Зуко категорически отказывается ввязываться в пай-шо и становиться кем-то кроме наблюдателя. Половину времени Сокка даже не знает, следит ли Зуко за игрой или за его руками на фишках — это льстит и тешит, но сейчас не способствует тому, что Сокка должен ответить. Или что должен делать.       Молчит он слишком долго, и теперь Зуко сердито смотрит на них обоих, переводя испепеляющий взгляд с одного на другого, пока под столом, скрытая из виду, его ладонь ложится на колено Сокки. От удивления он чуть не подпрыгивает.       — Только то, что у меня нет желания, — начинает Зуко, спустив тёплую ладонь на внутреннее бедро Сокки с явным намерением, — ещё не значит, что я не справлюсь.       Его глаза пылают, пока он с вызовом глядит на Сокку, быстро и уверенно прижавшись ладонью к его паху. Сокка практически ахает, но Зуко внезапно поднимается на ноги за ещё одной порцией печенья и бросает через плечо:       — И ты проиграл четыре хода назад.       Сокка ошеломлённо смотрит ему вслед, гулко сглатывает, пытаясь скрыть румянец и резкую нехватку воздуха. И снова анализирует свои действия, ведь, чёрт, а вдруг правда? Зуко часто наблюдает за играми, если уделяет им внимание, так что должен знать. И, как он только что продемонстрировал этой чёртовой лаской и тем фактом, что Сокке ещё как минимум час предстоит созерцать игровой процесс — и это если он быстро проиграет, — Зуко умеет планировать наперёд.       И, Духи, чёрт возьми, Сокка даже не остаётся на ночь, а игра займёт наверняка большую часть оставшегося у него времени. Это значит, что искре возбуждения, которую Зуко специально разжёг, придётся погаснуть самой. Сокка вернётся только завтра днём, а сейчас ему надо сосредоточиться на Айро…       Сокка делает глубокий вдох, потом ещё один, чтобы сполна осознать масштаб подставы от Зуко. Мысленно и от всей души он признаёт, что да, когда что-то приходит Зуко в голову, он действительно умеет осуществлять эффективную долгосрочную стратегию.

***

      Зуко видит, как Сокка исчезает на улице в темноте, и задерживается снаружи, хотя слышит слабые звуки уборки и закрытия. Он всё ещё чувствует его губы на своих, его ладони на талии, всё ещё слышит неприкрытое желание в непристойных словах, которые он шептал Зуко на ухо, — это однозначно было личной местью Сокки за раннее, и не то чтобы Зуко возражал. Зуко позволяет холодному ночному воздуху кусать кожу, пытаясь сохранить ощущения последнего объятия с Соккой чуточку дольше, хотя понимает, что пора возвращаться. Что должен хотя бы ненадолго натянуть личину Ли, притвориться хорошим племянником и помочь дяде.       С каждым разом становится всё сложнее опять вживаться в эту роль после того, как он из неё выходит.       Наблюдая за тем, как Сокка растворяется в тенях, чувствуя, как его не-пламя всё больше отдаляется, Зуко не знает, сколько ещё продержится. Этим вечером он осознал, что их моменты с Соккой — да и вся его жизнь в Ба Синг Се — находятся вне времени. И что пока Зуко ждёт возвращения Сокки и остаётся позади, Сокка всё сильнее отдаляется, а его жизнь двигается вперёд.       Будет ли кто-то из них знать, когда уход Сокки окажется последним? Или Сокка просто уйдёт и больше не вернётся?       Зуко хочется, чтобы их время с Соккой тянулось вечно, а иногда — чтобы ничего из этого не начиналось. В зависимости от того, рядом ли Сокка и насколько болезненно для Зуко вписываться в место, где он должен жить.       Когда он перестаёт ощущать огненной сущностью Сокку, Зуко затаскивает себя обратно в помещение. Молча уже привычными действиями принимается за уборку и закрытие вместе с дядей, благодарный, что тот не пытается втянуть его в болтовню. Зуко сейчас не в настроении для неё, он и так чувствует себя на пределе после общения Сокки и дяди.       По ощущениям три наиболее важные, основополагающие, опорные точки сегодня насмехаются над ним. Они висят перед ним так, что кончики пальцев могут коснуться лишь двух, а третья дразняще маячит за пределами досягаемости. Если бы только Зуко готов был потянуться чуть дальше и не обращать внимания на тьму внизу. Направляясь в свою комнату, он практически ощущает груз доспехов на теле, утяжеляющих шаг. Дядя всего в нескольких шагах впереди, но почему-то он чувствует себя ужасно одиноким.