Эти недосказанности

      Зуко для видимости перебирает новые запасы, пополняет чайницы и перемешивает смеси, благодаря которым дядя начинает становиться известным. Но по большей части он беспокойно отслеживает передвижение Агни по небу, градус за градусом, не переставая гадать, придёт ли этим утром Сокка. Должен бы, но так всё было до посыльного, пропущенного вечера и всего прочего.       Инстинктивно и тщетно Зуко пытается унять бурное, мерцающее внутреннее пламя. Его нестабильность сливается с волнением, из-за чего его мутит и потряхивает. Хотя ничто из того, что он предпринимает для расслабления, не помогает. Он переполнен накопившейся энергией, сердце отбивает устойчивый лихорадочный «что теперь?» ритм — Зуко кажется, что его вот-вот разорвёт на части.       Складывается ощущение, что он так и не выбрался из озера Лаогай, и его тело словно до сих пор рвётся к открытому воздуху, хотя он никогда не забудет момент, когда вылез из воды и свалился у дядиных ног. Тогда Зуко, распластавшийся на земле перед ним, мог бы ненавидеть дядю. Но лёгкие горели, горло саднило, а всё тело трясло от холода и нагрузки. Впервые в его жизни ненависть требовала больше, чем у него было, поэтому он не оттолкнул протянутую ладонь. Он позволил этому случиться, позволил дяде поднять его тяжёлое тело и увести. Кое-как они ковыляли к Внутренним Кольцам — Зуко понятия не имеет, как им это удалось, на нём даже обуви не было, — вся дорога прошла в неприятном тумане и серости от истощения. В пути он отчаянно старался надеяться, что дядина тихая похвала и заверения, что он поступил правильно, сделают хоть каплю лучше.       На следующее утро создалось впечатление, будто ничего не изменилось в «Жасминовом Драконе» и его жизни. Зуко едва не опоздал на работу, потому что долго смотрел на свой фартук и возился с завязками, набираясь спокойствия и задаваясь вопросом, сможет ли когда-нибудь снова ощутить опору и твёрдую почву под ногами.       Следующим днём он по-прежнему сконцентрирован на спокойствии — это как сосредотачиваться на чём-то недостижимом, чего ты должен хотеть. Это как желать стоять на месте по правую руку от сестры и по левую от отца, как желать увидеть радость и одобрение в дядиных глазах. Зуко так поглощён тем, чтобы оставаться спокойным и не чувствовать совершенно ничего, помимо солнца на небе, всем естеством готовясь ко второму посыльному, что распахнувшаяся дверь на кухню застигает его врасплох.       — Зуко!       Зуко выпускает из онемевших пальцев банку листьев, свежая базиликовая мята разлетается по столешнице. Попытки поймать банку приводят к ещё большему беспорядку, поскольку единственное, на что он способен смотреть, это на Сокку.       — Получилось!       Сокка звучит… счастливее, чем Зуко когда-либо слышал. А из-за тёмных кругов под глазами выглядит так, будто его ударили в лицо. Он стоит в дверном проёме в лучах утреннего света, покрытый грязью, улыбающийся до ушей, и Зуко сомневается, что видел вид лучше.       — У нас получилось, — повторяет Сокка, бросается вперёд и стискивает Зуко в крепком, но очень коротком объятии, подняв его над полом. Зуко вскрикивает, выставив руки для обретения равновесия, но полностью застывает, когда Сокка утыкается лицом ему в грудь, глубоко и долго вдыхая, после чего опускает его на ноги столь же резко, как и поднял.       Зуко пошатывается и к тому моменту, когда он восстанавливает равновесие, Сокка уже снова приходит в движение. Он с потехой наблюдает за ним, рассеянно потирая середину груди, а Сокка носится по всей кухне в возбуждённой энергии, которая появляется с недостатком сна и переизбытком радости, словно он переступил черту усталости.       Зуко доходил до этой черты. Как правило, он начинает спотыкаться.       — Сокка, — зовёт он, оставляя чайные листья и переключая всё внимание на обезумевшего парня, готовый поймать его, если понадобится, — что получилось?       Сокка разворачивается к нему лицом с выражением неверия и восторга. Он выдыхает лёгкий смешок, словно не может поверить в то, что собирается сказать. Руки зарываются в растрепанный волчий хвост.       — Мы нашли Аппу!       На миг весь мир Зуко гаснет, мозг с трудом пытается переварить слова Сокки, грязь на его тунике, и приходит к одному выводу: он тоже был там. Это длится всего пару секунд, но когда Зуко снова обретает способность воспринимать окружающий мир, Сокка вновь скачет по комнате. Слова вырываются из него, путаются, накладываются одно на другое, он размахивает руками, описывает случившееся обрывками, рассказывает с начала и продолжает историю в обратном направлении, потому что забыл, но не останавливается, ведь это имеет значение только в том случае, если Зуко поймёт, что в конечном счёте…       Зуко всеми силами старается поспевать за ходом событий. Трудность этого могла бы заключаться в недосыпе Сокки, но это скорее отражает именно его состояние. Сокка нашёл старого друга, потом Аппу — об этом следует подумать позже, потому что сейчас нельзя разбираться в своих чувствах по поводу собственных действий, пока он параллельно сталкивается с их последствиями, — или, возможно, старый друг и есть Аппа? Там были и Дай Ли, но они явно не друзья, даже если когда-то могло показаться обратное. Несколько битв или одна продолжительная. И эти синяки, может быть, не из-за недосыпа. Зуко стоит проверить, сможет ли Сокка стоять прямо, но не похоже, что это произойдёт в ближайшее время, потому что тот снова разыгрывает побег или бой, а может и то и другое. К тому же Зуко не уверен, что слушает повествование дальнейших сражений или продолжение того же самого, но с новыми деталями.       И когда это они вломились во дворец Царя Земли? Сокка… возглавлял переворот? Неужели каким-то образом Зуко устроил переворот?       — Сокка, — в конце концов перебивает он, потянув того за тунику и остановив прежде, чем снова ускачет за пределы досягаемости. — Когда ты в последний раз спал?       Сокка отмахивается от вопроса, покачивается на носках и вертится, но услужливо остаётся рядом.       — Я вздремнул пару часов назад.       Ага, конечно. А Зуко не снился кошмар прошлой ночью.       — Когда?       — Не знаю, во дворце очень темно. После обеда, наверное?       — Сокка, — медленно говорит Зуко, снова потянув его за тунику, чтобы привлечь внимание, — сейчас утро.       — …Ой. Правда? — Сокка поворачивается и хмуро выглядывает в окно, словно течение времени самолично предало его. Он пожимает плечами и ярко улыбается Зуко. — Что ж. Хочешь поесть?       — Э-э… ладно.       Вместо этого они должны заняться миллионом других вещей, начиная от «обсудить историю с Аппой» и заканчивая «поспать хотя бы четыре часа подряд». Но всё это Зуко отметает в сторону и, наплевав на остатки чая, которые надо собрать, берёт Сокку за руку, выводя на солнечный свет. В оставшуюся часть утра дядя справится сам. Скорее всего. В эту минуту утомлённый разум Зуко озабочен лишь тем, чтобы отвести Сокку в менее пафосное место для завтрака, поэтому лучше не нагружать его тревогами о прочем.       Зато энергии Сокки хватает на двоих: он болтает без умолку и светится энтузиазмом, словно в нём столько радости, что он способен только выплеснуть её наружу. Находиться рядом с таким безудержным счастьем приятно. Но Зуко должен рассказать об Аппе. Может, это сильнее осчастливит Сокку. Вполне может быть. Если он подберёт правильные слова.       Хотя, выслушивая очередную несвязную цикличную историю, Зуко решает, что сначала должен убедить Сокку поспать. Новости могут подождать, пока он не выспится настолько, чтобы услышать их. И, возможно, к тому времени Зуко разберётся со всем в своей голове, пускай до сих пор у него совсем не вышло распутать мысли.

***

      Той же ночью Зуко снится знакомый океан, подсвеченный сгустками взрывной смолы и голубыми когтями. Цвета сплетаются, колышутся, а Зуко смотрит на них из-под поверхности до тех пор, пока не перестаёт различать, где есть небо и океан, куда ему надо идти.       Зуко чувствует поднимающуюся в горле панику, и это тоже знакомо, как и ощущение воды на губах, пытающейся пробраться внутрь; как груз доспехов на нём, намеревающийся утянуть на глубину. Однако здесь Сокка, рядом с ним, он не выглядит встревоженным расстоянием до поверхности или осознанием, что они вообще не знают где она. Зуко тянется к его руке, вцепляется в неё, держит крепко, теплое прикосновение в пронзительном холоде. Сокка на мгновенье сжимает его ладонь со спокойной уверенностью, которая почему-то утихомиривает суматошное сердце.       А потом ладонь Сокки вырывается. Не просто выскальзывает, как обычно, а выдёргивается потоком, который уносит только Сокку. Как бы он ни усердствовал, у Зуко не получается броситься за ним, паника наконец-то выходит наружу, и её заменяет хлынувшая вода.       Зуко просыпается с придушенным криком, напряжённый из-за жгучего потока воды, заполняющей лёгкие, которой на самом деле нет. Тело дрожит, грудь вздымается, и он наконец-то понимает, что может дышать. Всматривается в потолок, спустя слишком много учащённых ударов сердца опирается на факт, что он на суше, на земле, далеко от воды. Горло першит, будто он кричал. Может, так оно и есть. Дядя несколько лет назад научился предоставлять ему иллюзию уединённости, если дело касается снов.       Когда Зуко заставляет себя пошевелиться, колени трясутся, тело подрагивает и болит из-за довольно короткого отдыха, но он всё равно поднимается, чтобы помедитировать над огнём. Знает, что после такого не заснёт этой ночью. Выходить куда-то он больше не может, как и тренироваться в Верхнем Кольце, не будучи увиденным, услышанным или замеченным. Ему нечего почитать, не о чём поразмышлять. Поэтому медитация поможет ему функционировать к утру, ведь это всё, на что Зуко может положиться, когда Сокка не здесь.

***

      Появившийся следующим днём потренироваться Сокка всё ещё кипит энергией. Он много улыбается, что Зуко нравится видеть, и болтает, чем Зуко наслаждается, даже если его разговорчивость означает, что они не могут выкладываться в полную силу, потому что Сокка практически не останавливается, чтобы вдохнуть. Зуко подстраивает дыхание под ритм его слов: что-то о планах, полученных средствах и как здорово заручиться поддержкой… Сокка не слишком вдаётся в подробности, чтобы Зуко понимал всё в полной мере, но он и не настаивает. Самой мысли попытаться превратить дикую энергию Сокки в некое подобие порядка достаточно, чтобы Зуко ощутил вялость, что уж говорить о реализации.       Более того, сегодня Сокка в отличной форме. Он изображает незнакомых Зуко людей, телом старается показать, что такое медведь, и закатывает глаза, так как Аанг получает указания во сне, словно Сокка сам однажды не посетил посреди пустыни духовную библиотеку, которой заведовала змеесова — Зуко только отчасти уверен, что это было настоящим событием, а не вызванной соком кактуса галлюцинацией. Так или иначе, Сокка не один раз участвовал в связанных с духами ситуациях, и Зуко слегка забавляет, что он отказывается серьёзно воспринимать духовное общение Аватара. Но ему очень нравится видеть Сокку таким, поэтому он не перебивает. Нравится видеть его саркастичным, эмоциональным и без того скептицизма, который Ба Синг Се начал укоренять в нём.       Зуко пытается погрузиться в его радость, пытается дать его беспечности разгореться внутри себя. Это проще сделать, пока Сокка здесь, заразительный в своём счастье, чем хвататься за это чувство, когда его нет. А стоит Сокке уйти готовиться для какого-то политического банкета, как Зуко вспоминает, что снова не рассказал об Аппе, что позволил себе забыться в приливе чужого энтузиазма. Он подумывает догнать Сокку — всё ещё чувствует его огненной сущностью и знает дорогу. Но представив, что он пересечёт границу времени, которое Сокка выделил для них, и шагнёт на краешек другой части его жизни… Зуко приваливается к стене двора, обессилев от самой задумки.

***

      Этой ночью Зуко ничего не снится, потому что он не спит. Он лежит в темноте и рассматривает серебристо-белый лунный свет, простирающийся на потолке. Отказывается смотреть в окно, на полную луну снаружи, отказывается признавать, что ютится в крохотном участке тени между краем кровати и стеной, отказывается думать о том, что до сих пор чувствует себя излишне открытым. Тело покалывает от опасности, которой здесь нет, но он не может закрыть на неё глаза.       Пока он лежит так, у него есть масса времени подумать, чем обычно ему не особо нравится заниматься, но концентрация для медитации слишком слабая. Он пробует представить, что рассказывает Сокке об Аппе. Что ему вообще сказать? С чего начать? Сокка настолько рад его возвращению, что не перестаёт говорить о случившемся, а Зуко не имеет понятия, как приобщить себя к истории. Он её до конца так и не понял, Сокка не поделился детально, но насущная проблема в том, что Зуко не знает, как заявить о своей роли и не объяснять много того, для чего у него даже нет объяснений. Того, что Сокка немедленно пожелает узнать. Например, «почему».       Зуко боится увидеть, как лицо Сокки изменится, когда у него не найдётся ответа. Или единственным ответом окажется тот, из-за которого Зуко вздрагивает. Тот, который раскроет, что он совсем не такой человек, каким считает его Сокка. От этой мысли в груди становится туго, дыхание делается прерывистым, словно он мёрзнет, тонет или истекает кровью.

***

      Сокка восхищён непринуждённым изяществом, с которым Зуко уравновешивает миску, палочки и баночки, одновременно с этим добавляя в лапшу масло чили. Им удалось наспех пообедать вдвоём, и Сокка глупо благодарен за то, что может и дальше выкраивать эти моменты, позволяющие видеть ежедневные мелочи, которые делает Зуко. Даже если со встречи с Царём Земли прошло несколько дней, становится понятно, что это время Сокке всё сложнее отстаивать. Впервые за многие года у него нет полного контроля над своим графиком. Он мечется между заседаниями комитета, стратегическими сессиями, собраниями и обедами и чувствует нехватку времени, пока стремится уравновесить всё, с чем пришлось столкнуться: сбор средств, организация вторжения и обучение Царя Земли быть полноценным человеком.        Возмущённая часть Сокки не согласна с тем, что возвращение Аппы и поддержка Царя Земли предполагают, что у него наконец-то появится время вздохнуть. Что исчезнет чувство, будто мир обрушится на них, если они замедлятся. Но события, наоборот, развиваются стремительно быстро, и тихие моменты с Зуко начинают ощущаться оживлёнными, шумными и требующими внимания Сокки.       Но в их совместное времяпровождения он намерен быть максимально сосредоточенным на Зуко. Ему не нужны игры в пай-шо, готовка и разговоры с Айро. Вместо всего этого они скрылись в комнате с едой, которую Сокка принёс с собой, в прихваченных из чайной мисках. Накатывает странная ностальгия, воспоминания о Нижнем Кольце или даже о корабле Зуко, и это первый по-настоящему спокойный момент с Зуко после того, как они раскрыли планы Лонг Фэнга царю Куэю. Сокка наслаждается временем, но постепенно замечает, что Зуко… отрешён. Сильнее обычного.       Сокке становится не по себе от осознания, что он привык к этой сдержанной версии Зуко, отличающейся от принца Народа Огня, который преследовал их по всему миру, и только теперь подмечает сдвиг в худшую сторону.       — Ты какой-то тихий, — говорит Сокка, задумываясь, насколько сильно ему хочется раскачивать лодку оставшегося у них времени, выпытывая то, на что Зуко не пожелает отвечать.       Зуко пожимает плечами, вскинув взгляд — короткий проблеск золотого, и снова склоняется к лапше. Отросшие волосы затеняют ему глаза, Сокке хочется зарыться в них руками, чтобы увидеть его глаза, ощутить мягкие пряди, почувствовать, как Зуко прильнул бы к его ладоням.       — У тебя всё хорошо? — Сокке нужно узнать, насколько чёткой будет проведенная Зуко черта сегодня, до того как он может случайно переступить её.       На этот раз взгляд Зуко задерживается дольше.       — Я в норме.       Сокка приподнимает брови на умышленное промедление перед привычным машинальным ответом, на усталость в его глазах, которые снова опустились. Очень чёткая черта, получается. Сокка с этим управится. Если они не будут затрагивать настроение Зуко, то он сделает всё возможное, чтобы поднять его.       Сокка показательно мычит в задумчивости, привлекая к себе внимание, и окидывает Зуко неспешным взглядом, заставив его замереть.       — В норме? — улыбается Сокка. Зуко медленно отставляет миску, в его глазах загорается интерес. — Надо бы проверить.       Сокка сокращает расстояние между ними, нежно обхватывает запястья Зуко и тянет его к себе ближе, пока не ловит его тихий вдох своими губами. Он проводит руками по спине Зуко, наслаждаясь привкусом специй на языке и тем, как Зуко обмякает на нём, безоговорочно придавливая его к полу теплом, желанием и стройной твёрдостью.       Радует, что происходит всё так же резко и бурно, как и всегда. Быть единственным объектом внимания Зуко, иметь возможность касаться и держать его — великолепно. Пускай Сокка содрогается от предчувствия, что всё кругом начинает меняться, между ними ничего не изменилось. Это значит, что Сокка всё ещё может цепляться за трепетные прикосновения Зуко, всё ещё может гнаться за этим тёплым, острым, обжигающим чувством и давать ему оседать в груди.       Позднее, в оставшиеся у них минуты, Сокка позволяет мыслям течь. Они блуждают вокруг Зуко и его аромата дыма и специй — он лежит под Соккой, развалившимся поперёк его спины. Блуждают вокруг довольного мычания, отдающегося вибрацией по телу, когда Сокка прижимается губами к задней части шеи. Вокруг его знакомого, всегда учащённого сердцебиения. Сокка упирается лицом между лопаток Зуко, зажмуривается и старается запомнить этот звук, пока в голове не остаётся лишь ритм его сердцебиения и постоянного отсчёта до момента, когда ему придётся оторваться.

***

      Раскинувшись на полу, Зуко наблюдает за одевающимся Соккой сквозь прикрытые веки. Ему снова кажется, что он запасается воспоминаниями, и не знает, что с этим делать. У него давно не возникало потребности запечатлевать моменты, которые позже можно будет вспоминать, когда ему необходимо будет почувствовать, будто Сокка рядом. Моменты, как Сокка привычными движениями затягивает волосы, как каждый раз слегка подпрыгивает, чтобы натянуть на бёдра штаны. Нежность в его глазах, когда он стягивает с кровати одеяло и бережно укрывает Зуко, словно точно не знает, спит ли тот.       Но в последний момент Зуко закрывает глаза, чтобы не пришлось видеть уходящего Сокку. Он распространяет огненную сущность, отслеживая его передвижение до тех пор, пока больше не сможет хвататься за неё, и отпускает прежде, чем ощутит, как она решительно исчезает из пределов досягаемости.       Зуко переворачивается на спину, понимая, что нужно убрать остатки ужина. Одеться, привести себя в порядок, показаться на глаза дяде, может. Однако не в силах заставить себя пошевелиться, даже чтобы забраться на кровать, продолжая сжимать одеяло, которым его укрыл Сокка, и чувствуя себя таким неимоверно одиноким, что становится практически физически больно. Правда, он всегда был и остаётся одиноким, поэтому это чувство не должно удивлять, не должно сковывать подобным образом.        Зуко вздыхает, глядя на оставленную Соккой аккуратную стопку контейнеров навынос и принесённую им пасту огненного перца, украденную во дворце, потому что Зуко скучает по ней. Он прижимает палец к месту на ключице, где вскоре появится засос, мысленно перечисляет все следы, которые Сокка оставил после себя на разных предметах, и доказательства его присутствия. Желая, чтобы их было больше.       Тихий, несмолкаемый, неприятный голос в уголке сознания продолжает указывать, что за последние несколько дней жизнь Сокки ускорилась. Всё это началось с поисков Аппы, а теперь мир пролетает мимо Зуко, время незаметно ускользает быстрее. Сокка уже ушёл, просто ещё не осознал этого. Медленное, постепенное, болезненное расставание, а не однократный резкий разрыв.       Сокка возвращается во дворец и будет ходить по коридорам власти. Это, по мнению многих, гораздо важнее, чем остаться здесь с Зуко, как бы ему этого ни хотелось. Он представляет Сокку за столом с аристократами, убранством и дворянским двуличием, одетого в свою любимую синюю тунику, с затянутым волчьим хвостом и изношенными повязками на запястьях, излучающего знания о картах и рассеянную гениальность. Образ заставляет Зуко мимолётно улыбнуться. Его затуманенное утомлённое сознание с лёгкостью переключается на другие коридоры власти, другие столы с сидящими за ними важными людьми, другие карты.       Раньше он тоже ходил в центре власти. Теперь черёд Азулы. И Сокки. И Аватара. Сейчас настало их время занять место за столом, выдвигать идеи и требовать уважения.       Зуко поворачивается на бок, натягивает на плечи одеяло и надеется, что у них получится лучше, чем у него.

***

      Позднее утром Сокка присылает ещё одного посыльного с вестью о том, что не придёт на тренировку вечером. Внезапно состоится очередное собрание министров — их так много, и у каждого много своих собраний. Таков уж Ба Синг Се, Зуко понимает — ему хочется сровнять этот город с землёй, — но завтрак завтра в силе, верно?       На сей раз Зуко переносит внезапную смену планов намного спокойнее: уходя из зала, он всего-навсего даёт записке обратиться пеплом в кулаке вместо того, чтобы выкипятить все чайники до единого.       Скрывшись из виду, Зуко в оцепенении наблюдает за тем, как пепел падает на пол. Это первый раз, когда он по собственному желанию уничтожил слова Сокки. Опять он разрушил что-то и осознал это только после содеянного. Плюс один в чёртов список.       Зуко бредёт в свою комнату, больше пойти некуда, и ложится, позволяя истощению сомкнуть его глаза вопреки тому, что Агни расположено высоко на небе. Ему надо работать, но он просто… не может. Невыносима сама мысль о том, чтобы притворяться, что каждый вдох не ощущается нежданным пожаром в груди, в горле.       Зуко хочет просто поспать, хотя бы один раз, но не в силах перестать переживать, думать о Сокке без него, о Сокке на собрании министров совсем одного, хоть он и знает, знает же, что с Соккой его сестра и друзья. Что он уже проходил через это и справится отлично. Но разум всё твердит о том, что Сокка окружён властью и не знает, какова она на самом деле, пускай он контактировал с ней несколько месяцев. Место и игроки меняются, и вот уже Сокка сидит за столом с Азулой, окружённый огнём, а Зуко нет рядом, чтобы помочь.       Тревожные, изворотливые мысли, практически видения, но вскоре Зуко понимает, что спит, и выбирается из воды, остолбенев одновременно и от холода, и от ощущения, словно ему обожгли внутренности. Он хочет подняться, не возвращаться обратно ко сну, но усталость будто физически давит ему на грудь, погружая назад в темноту. Он пытается сопротивляться, ухватиться за что-то, сосредоточиться на чём-то. Но чем больше он борется, тем сильнее ему кажется, что от него отрывается кусок за куском, отделяясь из-за вертлявых движений, — усилия лишь быстрее подкашивают его.       Когда Зуко наконец-то заставляет себя не двигаться, кажется, словно в нём больше ничего не осталось. Только пустая хрупкая оболочка, которая не выдерживает навалившегося на неё груза. Он разваливается под натиском ледяной молнии, безмолвного осуждения и молчаливого ожидания. Внутри должно быть пламя, должен быть жар, который укрепит его и поможет, но он просачивается сквозь трещины, ускользает прочь, оставляя пронизывающий холод.

***

      Когда следующим днём Сокка приходит на завтрак, Зуко нет на месте. Сокка не может себе этого вообразить, даже когда Айро терпеливо повторяет это ему несколько раз — Зуко ненавидит повторять, это явно не семейная черта — и мягко разворачивает с пакетом выпечки и мешаниной бессмысленных слов.       Зуко необходим отдых, необходима тишина, необходимо время. Сокка должен оставить его в покое, не беспокоить его, потому что Зуко болен, он плохо себя чувствует, его лихорадит.       Единственное, о чём думает Сокка, возвращаясь, чтобы подготовиться к собранию, на котором всё же объявится, — это то, что когда болел он, Зуко не бросал его. Эта мысль грузно и неприятно заседает в груди — он уступил настойчивости Айро и ушёл, тогда как Зуко никогда ничему не уступал в своей жизни.       Сокка оставляет выпечку Тоф. Вряд ли он сейчас в состоянии есть.

***

      Зуко очутился в Народе Огня — бред какой-то, за последние годы он видел только мимолётную часть своей нации. Ему не позволено находиться здесь, сейчас как никогда ранее, но он на Кальдере, во дворце, и для Зуко понятно: это смертный приговор. Однако вместо цепей он облачён в роскошную одежду и чувствует себя удивительно лёгким в тонкой ткани. У него снова длинные волосы, затянутые в пучок на макушке, который ему не разрешалось носить с тринадцати лет. Узел непривычно стягивает кожу головы, ощущается натяжение и давление там, где раньше не было волос. В пучке закреплен головной убор — он тяжелее любого, который Зуко будет когда-либо иметь право носить.       Кажется, ногам известно, куда надо идти, хоть сам Зуко не представляет, а широкие тёмные коридоры необычно безлюдны даже для дворца. В итоге Зуко обнаруживает себя смотрящим на трон — он пустует у дальней огненной стены, которая отлично полыхает и без участия Хозяина Огня.       Так не должно быть, думает Зуко.       Дальше он медленно, постепенно и без удивления осознаёт, что не один. Здесь Азула. Следовало полагать, что она будет ждать его. И, словно ей требовалось лишь его внимание, Азула оказывается по его левую сторону, рядом с плечом, как раз за полем видимости повреждённого глаза. Её знакомый голос звучит странно, побуждает его отдохнуть. А она обо всём позаботится, она сильна там, где слаб он. Всё, что нужно, — отступить. Он ведь умеет это, верно? Она не зовёт его «брат», «Зузу» или хотя бы «Зуко». Он сбит с толку, напряжён, ожидает чего-то, что никогда не последует, какого-нибудь сигнала, без которого он не знает как себя вести.       Пока Зуко осмысливает её слова, пламя перед ним трепещет, раскачиваясь в такт его решимости. И, словно это послужило сигналом, здесь объявляется Айро по правую сторону за его плечом, но близко, чтобы говорить прямо в ухо Зуко. Призывать послушать, ухватиться за то, что у него есть, выбираться отсюда, пока есть возможность, потому что это место не для него. Ему всего лишь нужно уйти. Он сможет, так ведь?       Зуко неподвижно смотрит на колеблющееся пламя до тех пор, пока глаза не пересыхают от его жара, и не может пошевелиться даже когда за ним раздаётся низкое злобное шипение, рокот молнии, потрескивание неистового огня. Тронный зал сотрясается вокруг него, а Зуко по-прежнему не двигается. Головной убор Хозяина Огня ударяется об пол, искривлённый жаром, но сияющий как никогда ярко, и Зуко видит лишь объятое огнём золото, в которое он падает, в котором тонет, сгорает.

***

      В конечном итоге при помощи упрямых отказов уходить Сокка добивается ответов от Айро. Время позднее, чайная закрыта, а на новое собрание совета Сокка послал Тоф в качестве своего доверенного лица. Единственное, что там требуется от него, это затыкать идиотов, а Тоф лучше любого справится с этим. Соответственно, Сокка свободен до самого утра. Племя Воды процветает под покровом луны или что-то типа того, и он полностью готов играть в эту игру всю ночь.       Сокка сыграл с Айро в пай-шо достаточное количество раз, чтобы знать, когда он не врёт. Несмотря на это все ответы лишены смысла. Айро с оттенком навязанного гостеприимства ведёт его на кухню и принимается заваривать чай — привычная рутина, которая кажется чуждой без молчаливого, требующего внимания присутствия Зуко. Айро блестяще описывает состояние племянника терминами, которые Сокка понимает как температуру, сухой кашель, сонливость — всё это очень близко к беспамятству, как выразился Айро. Но также генерал говорил о «духовном перерождении», «не совпадающих с главными ценностями действиями», «внутренней битве»… Чушь полная.       — Он не в духовных наставлениях нуждается, — выпаливает Сокка, когда больше не может выдерживать этого. Костяшки рук, держащих чашку, белеют, он старается понизить громкость. — А в лечении.       Айро хмурится в связи с тем, что его перебили. Открытое недовольство, которое он не позволяет себе в присутствии Зуко.       — Болезнь моего племянника может влиять на его тело, но эта борьба ведётся в его разуме.       — Никакая психосоматика не приведёт к состоянию, когда не можешь проснуться! — Сокка терпит неудачу в понижении громкости — это был долгий день приемлемого поведения для людей, формально управляющих Царством Земли, и его терпение иссякло несколько часов назад.       — Зуко переусердствовал, — отвечает Айро после неторопливого глотка чая. Поспорить с этим утверждением Сокка не мог. — Его вынудили наконец-то разобраться с тем, что он откладывал значительно дольше, чем полезно для здоровья.       Это… похоже на Зуко.       — Получается, он обессилен из-за отсутствия сна и чрезмерных усилий, — хмуро изрекает Сокка. — И потому ему нужен отдых, жидкость и… и травы, или лекарства, или…       — Мы мало что можем сделать для него, мастер Сокка. — Голос Айро звучит понимающе, и Сокке это не нравится. Трудно скрывать свои реакции, когда рядом нет Зуко, напомнившего бы ему об этом.       — Мы можем помочь, — настаивает Сокка, напоминая себе, что давление на Дракона Запада ничего не исправит. То, что Айро способен видеть другую сторону, слабо и отвратительно кипит в горле.       — Мы мало что можем сделать, — повторяет Айро, на этот раз даже мягче. Чуткость, сопереживание и бездействие заставляют Сокку хотеть разбить чашку с чаем и толкнуть стол. Он поджимает губы, не давая каким бы то ни было словам сорваться с них, опускает голову, скрывая глаза и не понимая, как Зуко держится столько времени рядом с Айро и не кричит. Запоздало вспоминает, что как раз-таки он и кричит обычно.       Боковым зрением Сокка видит, что генерал задумчиво и внимательно наблюдает за ним, после чего отставляет свою чашку и подаётся вперёд в своей позе жизненных советов.       — Я знаю, что это тяжело, когда любимые страдают, а ты ничем не можешь им помочь. — Сокка сжимает края стола, желая опрокинуть… он не знает что именно. Встретиться со взглядом Айро вдруг становится сложно. — Я уже давным-давно понял, что мой племянник — не тот, кто с лёгкостью примет помощь. Любить его значит быть способным отступить, позволить ему сделать выбор вне зависимости от того, какой он, и быть рядом, когда он будет готов попросить о помощи. Это непростая задача.       — Нет, — огрызается Сокка и вскакивает на ноги столь резко, что стул позади него опрокидывается. В нём клокочет гнев. — Это значит не позволять ему страдать в первую очередь.       Сокка сыт этим по горло. Быть рядом с Зуко не значит давать ему мучиться, это значит искать способы помочь.       — Куда ты идёшь? — спрашивает Айро — умеренное любопытство поверх слоя приятной настороженности, — после того как Сокка ставит стул на место и направляется к выходу.       — Раздобыть чёртовы лекарства, — ворчит он, взглядом пресекая любой возможный ответ Айро. — Мне плевать, духовная болезнь это или нет. Если она влияет на его физическое тело, то лекарства подействуют.       Сокка не ждёт разрешения, ответа или чего-либо другого от Айро. Он вылетает из кухни, захлопывает за собой дверь — Духи, чувствует себя прямо как Зуко — и проносится по улицам в направлении дома. Там будет Катара, если он правильно помнит график каждого из их группы — а он помнит. Зуко ни за что не захотел бы, чтобы Катара была поблизости, когда он без сознания и уязвим, но она всё равно может помочь Сокке сориентироваться в бездне их восполненной, богато подписанной медицинской аптечки и найти то, что пригодится при лихорадке.

***

      Зуко снова в океане в том состоянии, когда стадия онемения прошла и есть только жжение. Гул битвы вибрирует в воздухе, он остервенело борется, пытаясь держать голову над водой с грузом доспехов, тянущих его вниз.       Он отстранённо понимает, что на нём не было доспехов, когда это происходило. Не то чтобы это имело значение.       Зуко слышит голос Сокки, зовущий его, но он, как бы судорожно ни поворачивался, не может разглядеть его в развевающемся свете взрывной смолы, в серебряном сиянии луны. Слышит дядю, но и его не может найти. А затем различает Азулу, но её не должно быть здесь, не должно, ей положено быть дома, почему же она здесь…       Зуко уходит под воду, тщетно стараясь сбросить доспехи и всплыть на поверхность, но погружается настолько глубоко, что ему никогда не вынырнуть. Теперь уже он знает, как всё будет. Воздух холодный, наполненный дымом, он кинжалами вонзается в горло, поражает лёгкие, пытаясь заставить его закашляться, разрушить концентрацию.       Кругом темнота и свет огня, но голубого свечения пока нет, как и цепочки криков, но они обязательно последуют, ведь так случается всегда, просто ещё не пришла пора. Стало быть, у Зуко есть время, у него есть шанс. Если выяснит куда идти, тогда потом сможет определить что делать и остановит это. Может, в этот раз он сделает что-то полезное.       Только нужно понять куда направиться. Во тьме, с отражающимся вокруг него звуком и гудением в здоровом ухе. Если бы он мог видеть, слышать, держать голову над водой. Нужно выяснить это, но произносящие его имя голоса звучат повсюду.

***

      Зуко требуется долгое, очень долгое мгновение, чтобы осознать: он не спит. Наверное. Сосредоточиться всё ещё трудно, так что, наверное, всё же дремлет. Дядя рядом, что-то тихо успокаивающе говорит, и это может означать бодрствование либо сон. Зуко никогда не болеет, поэтому ему резко вспоминаются ощущения, когда в тринадцать он был под влиянием лихорадки. Сейчас то же самое, как в первые дни на «Вани», то же помутнение, то же ускользающее осознание реальности.       Многое меняется, вспоминает он поверх спутанных мыслей, если лихорадка усугубляется. Всё преображается и деформируется. Ты закрываешь глаза в одном месте, а открываешь их в совершенно другом. Словно из-за жара болезни мир переплавился в новую форму, ту, которую ты не выбирал, с которой теперь придётся жить.       Дядя что-то говорит, возможно, о новой форме мира — он неоднократно объясняет это, пока Зуко наконец не вникает в нынешнее положение дел. Речь вроде бы идёт о том, что он проходит через духовную трансформацию, поскольку освобождение Аппы непосредственно противоречило его самовосприятию. Объясняет, что Зуко пробудится по ту сторону боли в качестве принца, каким должен быть. Как будто ему нужно объяснять. Как будто его первые уроки заключались не в том, что боль способна преподать урок, если только не научишься слушать.       Зуко удаётся приоткрыть здоровый глаз и не сразу замечает сидящего поблизости дядю, его веру, мягкость и тихую тревогу. Это действие оказывается почти таким же утомительным, каким выглядит дядино лицо. Зуко позволяет глазу закрыться, ослабляет контроль над сознанием. Мир вновь распадается на частицы и крупицы, на сей раз недостаточно быстро. Знаком ли дядя с ним настоящим? Или он взаимодействовал только с тем, кем Зуко старался быть?       Как же у него много версий себя. Должна быть одна. Точнее, не должно быть никакой, если бы события три года назад развернулись как положено. Зуко не уверен, что у него остались силы контролировать эти все версии и продолжать отвергать другие элементы, призывающих к вниманию.       Ничего страшного, если никто не видит его настоящего, даже он сам, потому что Зуко ненавидит быть открытым. Хотя Сокка, пожалуй, иногда видит его. Впрочем, он не хочет принимать всего его. Только те части, за которые удобно держаться, что попросту невозможно. Зуко знает, что он заострённое, колючее, обжигающее создание. И его нет здесь, рассеянно подмечает он, когда темнота снова накрывает его. Так что, может быть, Сокка наконец-то начал это видеть.

***

      Ему снова тринадцать. Он горит, сгорает. Это хуже всех уроков, которые были прежде. Кто-то вкладывает в руки меч — лекарь? Дядя? Азула? Отец? — шепчет какие-то непонятные слова, призывает, приказывает. Ожог совсем плох, плоть мертва и уже бесполезна. Обрезать куски, которые больше не живут. Это единственный способ дать всему остальному шанс выжить.       Меч привычно лежит в руках. Превосходная работа Царства Земли. Пальцы обхватывают рукоять, словно были созданы для неё, и разжать их теперь он не может, сколько бы ни умолял, кричал, плакал и пытался достучаться до них. Он горит, но плоть всё ещё жива, он всё ещё жив, не надо, пожалуйста, пожалуйста.       Зуко кричит, пока горло не сдирается до крови, привкус меди отчётлив. А они продолжают настаивать, они приказывают, они торопят. Это единственный выход. Они вжимают меч в его руки, направляют к его лицу и велят сделать это, сделать, пока не стало слишком поздно, пока всё не сгорело до конца, срезать куски, которые не уцелеют, которым нельзя дозволять жить.

***

      Сокка скоро уйдёт, и ему кажется, что его стошнит. Он не может остаться, не перечеркнув всё то время, что боролся и требовал от генералов Царства Земли проявить внимание и уважение. Он не вправе сдаться сейчас и ожидать, что его когда-нибудь снова воспримут всерьёз, какие захватывающие планы он бы ни имел. И часть Сокки отчаянно хочет увидеть отца — он не поверит в то, что он жив, пока не увидит собственными глазами.       Но Зуко по-прежнему болен, его до сих пор лихорадит, и Сокка едва ли способен думать о чём-либо ещё. Даже с заверениями Катары, что лихорадка — в порядке вещей и никакие из описанных им симптомов не кажутся необычными или тревожащими, Сокка всё равно не может расслабиться при мысли, что оставит Зуко на попечение Айро. Грудь стискивает знанием, что у него не будет возможности заскочить в чайную и убедиться, что Зуко не стало хуже и что Айро даёт ему лекарства, которые нашла Катара. Вообще он и не должен следить за этим, потому что Айро исправно давал Зуко снадобье — оно ведь в виде чая, в конце концов, — но Сокке просто нужно сделать что-то, нужно быть здесь.       Только его не будет. Иначе он поставит миссию под угрозу.       Но сейчас он рядом с Зуко. Держит его сухую ладонь, осторожно вливает воду между разомкнутых губ и прикладывает холодные тряпки ко лбу и задней части шеи. Всё образуется. Сокка знает. Зуко бредит, беспокойно спит, он горячий настолько, что это кажется неправильным, а его магия становится хаотичной достаточно, чтобы Сокка заметил странное движение огня свечей, которое сдерживает Айро. Но он схватился за руку Сокки так, будто ни за что не хочет её отпускать, и это нормально, это успокаивает и обнадёживает, так что всё будет хорошо.       — Прошу тебя, поправляйся, — шепчет Сокка, прикасаясь губами к горячей, невероятно горячей тыльной стороне ладони Зуко. — Ты должен поправиться, хорошо? Я же знаю, что ты сильный. Знаю, что ты справишься, потому что ты справляешься всегда. — Сокка делает глубокий подбадривающий вдох. — Поэтому я уверен, что ты будешь в порядке. Мне столько всего надо сказать тебе, когда ты вернёшься. Так что лучше приготовься выслушать всё.       Зуко что-то невнятно бормочет, голова смятенно поворачивается на подушке. Это не похоже на ответ для Сокки, но он всё равно ждёт, когда Зуко устроится.       — Я скоро встречусь с отцом, — шёпотом продолжает Сокка, разминая напряжённые мышцы руки Зуко, зная, что по пробуждении ему это нравится, хоть он и не признаётся в этом. — Я не видел его очень долго. Я так рад. Но ещё боюсь, понимаешь? Я ведь больше не ребёнок.       Сокка поднимает взгляд, словно Зуко в самом деле ответит. Смог бы он сказать всё это, если бы знал, что тот действительно слушает? Надеется, что ответ положительный. Хочет, чтобы он был таковым.       — По правде говоря, я подумывал рассказать ему о тебе. Выложить всё без утайки. Но я знаю, что это не совсем в твоём духе, поэтому подожду, когда ты решишь, хочешь этого или нет. — И это случится скоро, другой вариант Сокка отказывается рассматривать. — Так что мне очень нужно, чтобы тебе стало лучше и мы обсудили это, хорошо? Скажешь мне, что думаешь. Я скучаю по тебе.       Сокка вздыхает в тишину, сердце сжимается — в ответ он не получает даже привычного громкого языка тела Зуко. Он приносит свежую воду и чистые тряпки, занимая себя делами, пока они не заканчиваются, пока больше нельзя притворяться, что он не замечает меняющийся свет позднего утра.       Сокка склоняется оставить лёгкий поцелуй на губах Зуко, глаза покалывает от их безучастности. Так несвойственно тому, какой Зуко в действительности. Когда он аккуратно высвобождает руку из мёртвой хватки Зуко, создаётся ощущение, будто он вырывает собственное сердце. Пальцы Зуко конвульсивно сжимаются, сухой сдавленный звук протеста вырывается из его груди, стоит Сокке отстраниться.       Сокка проглатывает ответный стон, предательски жалея, что они нашли Аппу, что пролили свет Дай Ли, что ему в руки передали бразды правления. Несмотря на все свои способности Сокке теперь нужно приносить пользу, внести реальные изменения в войну, и ему ненавистно, что всё это вынуждает его уйти сейчас. Спускаясь по ступенькам на улицу, Сокка чувствует себя убитым, но с каждым шагом благодарит Агни, что он умудрился избежать бдительного взгляда Айро. Ему интересно, не это ли называется поддаваться сомнениям? Или же это обретение желаемого?

***

      Зуко лежит неподвижно, придавленный чем-то мягким, тяжёлым и льнущим к нему. Он задыхается под этой тяжестью, она душит его, и никто не узнает. Его глаза глядят в темноту, в нём всё цепенеет подобно пойманному крольгуру, когда над ним склоняется фигура.       Это Азула, какой она была раньше, круглолицая и большеглазая. Нет, это лишь обман тусклого света. Это нынешняя Азула, жестокая и хитрая. Нет, это Азула, какой она будет потом, истощённая и с суровым взглядом. Нет… это не Азула, это их мама, печальная и решительная. Но рука на его плече слишком увесистая для неё, скорее похожа на широкую ладонь дяди.       — Никогда не забывай кто ты, любовь моя, — доносится голос Урсы из воспоминаний.       — Забудь, — раздаётся дядин голос из теней.       Глаза склонившейся над ним Азулы ледяные, пытливые.       — Уже забыл, что ли?

***

      Зуко снова в той кузнице, в том городе, в той другой жизни, в другое время, когда единственным, что его беспокоило, было зарабатывание на корм Жасмине и, может быть, себе на еду. Простая ясная мысль, простая ясная цель. Так Зуко может дышать — вплоть до того момента, пока ему в руки не вкладывают слиток необработанного металла.       Благодаря достоверности своих снов Зуко понимает, что должен превратить сырую руду в нечто другое. Но кузнец удаляется прежде, чем до Зуко доходит, что он понятия не имеет, какая обязана быть финальная форма. Он зовёт мужчину, но тот не оборачивается. Пробует пойти следом, но не может сдвинуться — ноги приросли к полу. Ему остаётся беспомощно смотреть вниз, на разложенные перед ним инструменты, каждый предназначен для определённого замысла и дизайна. Он понятия не имеет, с какой целью должен воспользоваться ими, даже если бы в принципе умел.       Кусок металла приходится держать обеими руками. Он бесформенный, неровный, необработанный. Никто не захочет себе его в таком виде, и Зуко должен сделать так, чтобы его захотели приобрести, если надеется заработать то, за чем пришёл. Если хочет потребовать то, чего достоин. Но Зуко не знает, ничего не знает. Раздражённо взревев, он скидывает со стола инструменты и с безумным удовлетворением наблюдает, как они падают на пол, скрываются из виду, оказываются вне досягаемости.       Они не нужны ему, он справится сам. Он не хочет быть притеснённым правилами Царства Земли, или чьими-то ещё, или ожиданиями. С рычанием он даёт огню и теплу влиться в ладони, сосредотачивает их силу вместо того, чтобы отпустить. Металл краснеет, затем белеет, становится мягким в руках, и Зуко придаёт ему форму пальцами — жар чудесным образом не затрагивает кожу. Он не представляет, что из этого выйдет, но сейчас его огонь выпущен на свободу, и это самый лучший наставник.

***

      Зуко падает — это новое ощущение. Врезается в воду — это уже знакомо. Он устремляется на поверхность, ловит рваный глоток воздуха и снова падает — в пламя, полыхающее со всех сторон, яростное и голодное. Зуко берёт над дыханием контроль и заставляет огонь отдалиться от кожи. Снова падает — в землю, погребённый заживо, продирает себе путь наружу только за тем, чтобы снова падать, падать, падать, сколько бы он ни пытался подняться.       Может, стоит прекратить пытаться. Может, следует закрыть глаза, выдохнуть и позволить себе провалиться вниз. Только вот он никогда не знал, как прекратить бороться, взять и сдаться, даже если это было ему на пользу. Особенно тогда.       Зуко падает несколько лет и впоследствии замечает, что каждый раз что-то меняется. На нём одежда, которую он не носил с детства, она ему тесна, потому что он вырос. Он высвобождается. На нём доспехи, их груз тянет его вниз. Он сбрасывает их. На нём маска Синего Духа. Изношенные лохмотья Царства Земли. Фартук чайной. Синий Племени Воды. Головной убор мудреца Огня. Раскрас Юян. Корона Хозяина Огня. Одежда монаха.       Зуко с оханьем сваливается в комнату, а не очередной элемент, распахивает глаза. Выгибает спину, пытаясь принять вертикальное положение, и осознаёт, что больше не падает, не задыхается, не тонет, не погребён. Он поднимается, потому что вставать с земли — единственное, чему его не учили. Плетётся на ватных неуклюжих ногах к двери. Его двери. Его комнате.       Зуко замирает от резкого узнавания, затем — от своего вида в отражении зеркала. Когда он поставил здесь зеркало? Важно ли это? Он едва узнаёт то, что видит. Красная одежда Народа Огня, грозный зловещий шрам, рукояти палашей за спиной, следы укусов Сокки на ключицах.       О, думает он, в груди словно звенит колокол, сон вокруг него обращается во тьму. Да. Вот оно.

***

      Зуко открывает глаза под ласковое касание Агни, с губ срывается тихий выдох. Лёгкие свободно дышат, тело ломит, но не болит, и он постепенно осознаёт, что проснулся, что жив, что в порядке. Он больше не болен, лихорадка отступила. Впервые за несколько недель он по-настоящему засыпает при дневном свете, а в груди отдаётся эхом: «да, да, это правильно, да, это лучший выход».