О, этот дивный новый мир!..

      Настя медленно вышла на порог и ненадолго замерла, завидев кровь. Уже тогда, почувствовав озноб, да чуть подрагивая, поняла, что ждет. Трупы!.. Люди, дети… Возможно, ей, и правда, стоило остаться в «доме»?.. Не ходить за ним? Не смотреть?..       А толку-то? Ну, струсит она, ну останется в комнате. Дальше что?.. Мир не изменится. Зараза не растворится. Останутся слабость и страхи! Вот и всё. Но она… Настя больше не была трусихой? Или только притворялась?       Солнце вышло из-за редких туч. Оно протиснулось к земле и обрамило едва теплыми лучами местность; коснулось и ее лица. Непривычно было щуриться, но, совсем в новинку, это свежие трупы. Они едва остыли. Растерзанные и выпотрошенные, валялись поблизости от крыльца. С поломанными ребрами, без внутренностей и крови… Багряные капли орошали снег, подобно полуночному дождю, внезапно обрушившемуся на остров. Везде, куда не посмотри, не обернись, были эти капли! Они застыли на стенах маяка, медленно, на солнце, оттаивали и стекали вниз, подобно слезам на щеках. Лестница, расчищенная тропка, и дальше, от пристани до леса — все было усыпано мелкими алыми крапинками!..       Спрятав руки в глубоких карманах, Настя перешагнула через оторванную человеческую кисть; отвернулась, заметив свисавшее мясо и видневшуюся кость. Прошла дальше, к сваленным трупам. Услышала, как битое стекло хрустит под ногами.       Какая страшная картина… Сглотнув, девушка разглядела маленькую ручку, показавшуюся из-под тяжелых тел. Она выглядывала снизу, крохотная и окровавленная. Хорошо, что не целиком. Хорошо, что Настя не увидела этого ребенка мертвым… Только синюшные пальцы, перепачканные кровью. Зато и по сию минуту слышала крики. И, несмотря ни на что, испытывала вину.       Лев бродил неподалеку, вокруг других тел, или туш?.. Настя плохо разглядела. Жмурилась на солнце, а когда приблизилась, негромко ахнула. Прямо перед ней, в снегу, валялись они — зараженные! Единожды повстречав, она бы ни за что не перепутала! Никогда не обозналась, ибо руки их, обнаженные и скрюченные, были черными!.. Все в ожогах, скукоженные, покрытые глубокими язвами, не только на руках, но и на обезображенных лицах!.. Глаза… Вот, что запомнилось, запало в душу!.. Эти громадные алые зрачки. Они смотрели, будто бы на них!.. А желтоватые белки… Господи, во истину, ничего страшнее Настя никогда не видывала!.. — Они мертвы?.. — тихонечко спросила она.       И Лев, громко выдохнув, ответил: — Да. — И сразу же добавил: — Я же попросил не ходить сюда. — Ты выбежал, ничего не объяснил. Выглядел напуганным. Мне не хотелось думать, что это из-за меня. — Да ну? — Мужчина скривил губы. — С чего бы из-за тебя, Настя?       На этот раз он посмотрел на нее свысока: снисходительно и спокойно. И чего, вдруг, так разнервничался? Между ними ничего не будет. Что бы она себе там не надумала. А пока, отбросив все это утреннее недоразумение, Лев стремился выяснить, почему на острове «выпал» кровавый дождь. И куда вели все многочисленные следы, вытоптанные на снегу. — Я пойду с тобой, — уверенно вымолвила Настя, двинувшись следом. — Знаю.       На этот раз, Лев даже не подумал останавливать ее. Хочет посмотреть? Пусть шагает. В конце концов, у нее же есть своя голова на плечах, разве нет? Он будет рядом с ружьем. Ничего не случится. Больше нет. — Ты позволишь?.. — в надежде уточнила Настя. — Как будто мой ответ тебя остановит.       Разумеется, нет. Если девушка решила — она сделала. Легла же с ним той ночью и целовала в шею… О, как хорошо, что Лев не помнил!..       Вместе, они двинулись навстречу неизвестности. Направились прямиком к лесу, по протоптанной тропе. Это были зараженные. Кто же ещё бродит толпами и убивает людей по ночам?.. С рассветом прятаться им было некуда, вот и ломанулись в тень. Не все успели. Трупов двадцать, помимо мужских тел, Лев точно насчитал. Однако, вот она, странность — следов мужчина видел больше. С материка принеслись толпой. Но, тогда, где же остальные?.. Где им прятаться? Не в лесу же! Там светло, и солнечные лучи, так или иначе, проникают сквозь еловые ветви. Нет… Они пропали. Вошли в лес и словно испарились. — Смотри! — Настя ухватилась за парку и потянула Льва назад. — Следы обрываются… Как странно!..       И правда. Он в недоумении приподнял брови, обнаружив, что множество следов буквально заканчиваются среди первых деревьев, а там, чуть дальше, валяются они — внутренности. В одной небольшой куче были свалены кишки, печень, легкие и остальное… Все человеческое. Все свежее. — Господи… Что это, Лев?.. — Понятия не имею.       Он шагнул вперед, без особого труда вырвал руку из женских пальцев. Приблизился и, нависнув, покачал головой. Это выглядело, как чья-то не смешная шутка. Зачем кому-то делать это?.. Он думал, твари жрут людей, а тут… Неужели зараженные бросили останки здесь для «нее»?.. Крылатое «нечто» — так Настя прозвала это существо. Оно летало рядом. По ночам, время от времени, раздавались взмахи крыльев, и этот страшный визг, похожий на протяжный вой сирены… Существо ютилось там? В этом небольшом лесу?..       Настя, так и не сдвинувшись с места, ощутила легкий озноб. Не нравилось ей это!.. Ни мертвые люди, ни обугленные зараженные, и, что уж точно, она боялась подходить близко к останкам.       «Какой-то дурной сон…»       Девушка глубоко вздохнула и, запрокинув голову, вдруг, разглядела нечто странное и… отвратительное! — Лев!.. — громко окликнула она, попятившись. — Что?       Он обернулся, инстинктивно тоже посмотрел наверх и, завидев множество кровавых нитей, соединяющих ветки, свисавшие над головой, чертыхнулся. Склизкие и багряные, они издали напоминали паутину, вот только выглядели плотнее и, судя по всему, распространялись по деревьям, вглубь леса. Порождали дополнительную тень. И, чем дальше Лев пытался заглянуть, тем отчетливее понимал — это существо сейчас в лесу. Он понятия не имел, куда подевались зараженные, но в том, что летающая мразь прячется среди ветвей, уже не сомневался!       Настя тоже догадалась. Разглядывая кровавые и жилистые «нити», она будто бы расслышала слабую вибрацию прямо под ногами; едва уловимую, но отчетливую!.. «Тук-тук, тук-тук… Тук…» Сердце. Этот звук напомнил ей сердцебиение в груди!.. Но совсем медленное и протяжное. Зловонное!.. — Лев, давай уедем… — испуганно вымолвила она. — Я чувствую себя странно здесь… — Нам некуда идти, Настя, — совсем тихо протянул он, обернувшись, — это наш дом. А «нечто» с крыльями пробралось и вторглось сюда. Это… — Лев замолчал ненадолго, обдумывая: «Что же делать?» — Это существо обитает в лесу. И зараженные загнали тех людей, как стадо! Чтобы «оно» ело, понимаешь? — Он внимательно посмотрел на девушку. — Мы с тобой живем бок о бок с неизвестной тварью, и до весны нам некуда идти. Некуда. — Ясно…       Она не расплакалась. Нет. Приняла слова, как данность. Им, и правда, было некуда идти. Лампы на крыльце разбиты. Запасов мало. Они неплохо так питались последнее месяцы. Ничего не экономили. И деревьев нет, чтобы топить печь. Нормальных деревьев. А те поленья, что остались, отсырели в воде!.. Просохнут, дерево потрескается и будет плохо гореть!.. Что тогда?.. — Ты чего?.. — заметив, как девушка мигом побледнела, Лев шагнул навстречу. — Все нормально будет, слышишь? — Я… — Настя снова покачала головой, будто бы сама себе не доверяя. — Я слышу, как «оно» дышит, или это бьется сердце… Я…       Поморгав немного, девушка медленно вздохнула через нос, а следом, плавно выпустив воздух, заметила, как на мужское плечо свалилось нечто белое и склизкое!.. Поняла в чем дело только спустя мгновение, когда, ещё раз моргнув, громко завопила. — Снимай! — закричала она, потянув парку с плеч. — Снимай немедленно!       Лев, перепугавшись, сбросил сначала куртку, потом свитер и рубашку. Остался в одних штанах посреди ледяного ветра, пронзительно обдувавшего с залива. Глянул под ноги. Увидел ткань, прожженную насквозь!.. Легкий дымок поднимался, рассеивался в воздухе прямо там, около подпаленных нитей!.. — Оно задело тебя? — воскликнула Настя, насильно вытащив на свет и оглядев сверху до низу.       А Лев все смотрел на свою одежду, осознавая — ещё чуть-чуть, и все было бы конечно!.. А потом, ощутив ледяное дуновение, затрясся на ветру. Ничего не жгло. Кожа не саднила. Это же к лучшему, да?.. — Пошли в дом, я осмотрю, ладно?..       Настя потянула к маяку. Крепко держала за руку, и вела за собой, отчаянно перебирая ногами. Миновала искореженные трупы и растерзанные тела. Ни разу даже не посмотрела!.. Все, о чем она думала тогда — это Лев и его плечи.       «Только не это…» — мысленно молилась она.       Только не это!..

***

      Они зашли в коридор. Забыли запереть двери. Просто забежали внутрь, миновали порог и, оказавшись на кухне, замерли у стола. Нащупав выключатель, Настя быстро зажгла свет и подбежала к мужчине. Взволнованно осмотрела широкие плечи, погладила кончиками пальцев. На вид, все в порядке. Да и на ощупь, тоже. Только давно зарубцевавшиеся шрамы: глубокие и устрашающие. До сих пор она не видела их так близко. Не разглядывала, чувствуя, как сердце, вдруг, сжимается внутри до горошины!        Что же с ним произошло?.. — Ну как? — встревоженно спросил Лев, стараясь заглушить ее прикосновения и не думать, не давать себе ни единого шанса!       Он вспомнил о тварях. Порывался сосредоточиться на том, что они только что увидели, но не смог. Настя гладила его спину. Нет, это не было похоже на осмотр. А, вот, на ласку — вполне! Нежные пальчики касались шрамов и рубцов, бережно скользили вдоль лопаток!.. Так ненавязчиво и приятно, что мужчина не мог дернуться. Когда в последний раз его касалась женщина? Года два назад?.. Жить на маяке, это не семечки щелкать. Удовлетворить себя он мог самостоятельно. Для этого не требовалось с кем-то говорить или сближаться. — Все чисто… Слава богу… — сбивчиво вымолвила Настя и, не в силах больше сдерживаться, обронила несколько предательских слезинок.       Она так сильно испугалась!.. Едва с ума не сошла! Столько раз они могли погибнуть и потерять друг друга, но не так же бессмысленно! Девушка помнила рассказы Льва. Да и они вместе слышали по радио: любое соприкосновение с нечистью опасно!.. Кровь, укус, слюна, руки… А эта гадость!.. Она свалилась прямо на него! На Льва!.. — Боже, как я испугалась! — в сердцах выпалила Настя, незамедлительно прильнув к его спине и прижавшись мокрой щекой к шрамам. — Пожалуйста, не оставляй меня! — пропищала она, охваченная паникой. — Прошу, я не справлюсь в одиночку.       Лев не сразу и нашел, что сказать. Почувствовал ее тоненькие руки на своей груди. Выпрямился, но не двинулся. Снова, нет. Он замер и едва дышал, прикрыв глаза.       Нельзя было все это допускать. Нельзя!.. Что с ними будет, если, вдруг, она… Настя сделала это!.. Не отдавая отчета своим действиям, и в полнейшем ужасе от случившегося, она поцеловала его, прямо в лопатку!       И, судя по всему, этого оказалось вполне достаточно. Лев, если по сию минуту и не знал, как быть, протрезвел в мгновение ока! Он расцепил девичьи пальцы и повернулся. Намеренно отодвинулся подальше, чтобы видеть ее влажное от слез лицо.       Господи, что это она?.. Плачет и просит о невозможном. Прикасается к нему!.. Смахнув слезу, Настя попыталась объяснить: — Прошу… — Вот это больше никогда не должно повторится, слышишь? — строго велел Лев, хотя и тело, и руки его дрожали, но совсем не от мороза. — Почему?.. — сглотнув обиду, вновь спросила Настя, точно в спальне, всего лишь час назад. — Потому что это неправильно! Неужели не видишь сама? — Все, что я вижу и чувствую, это страх, ибо ты меня пугаешь!.. — Я?.. — Лев хотел что-то добавить, но, вновь решив, что проще будет уйти, попросту сбежать от «проблемы», направился прочь из кухни.       Решил переодеться и вернуться на улицу. Раз уж не умрет и твердо стоит на ногах, стоит починить свет, заменить лампы и убрать прочь трупы и тела!.. Все, что угодно, только бы им больше не встречаться. Не сегодня.       Лев не хотел быть грубым, но что же оставалось?.. Настя шла за ним и смотрела мокрыми глазами. Он буквально чувствовал ее взгляд кожей! Ровно там, где она касалась, а потом поцеловала! Черт возьми!.. — Что теперь будет? — негромко спросила девушка, не отступая. — Ты… Я тебе не нравлюсь, да?..       Теперь ей точно нечего терять. — Послушай, — Лев повернулся, поймал разочарованный женский взгляд и, вновь отругав себя мысленно, продолжил: — Настя, ты себе надумала всякое, но это не так. Ты мне дочь напоминаешь, ясно?..       Она услышала и замерла. Больше ни слова не сказала. Только потупила взгляд, беззвучно страдая.       «Так и знала, да?.. Глупая-глупая Настя!»       Сказал ли он правду? Отчасти — да. Так оно и было. Лев испытывал к ней искренние чувства: заботу, доброту и нежность, но совсем не ту, на которую девушка рассчитывала. Конечно, в глубине души, ему было приятно. Эти робкие прикосновения, точеное лицо в веснушках, красивая фигура… Не железным же он был!.. Но твердым, как скала! Лев принял верное решение. Между ними ничего не будет. Это исключено. И не только по нравственным причинам, до которых Льву и не было особого дела всю сознательную жизнь. Нет. Настя нравилась ему. Возможно, даже чуточку сильнее, чем он смел себе признаться. Но сделать «это» с ней мужчина попросту не мог. С кем угодно, только не Настя. Только не эта чистая душа!.. Как он тронет ее? Как позволит вновь прильнуть к своему телу?.. В этом они оба не найдут успокоения. Уж он-то прожил жизнь, и многое познал! Ничего хорошего не выйдет. — Ты надумала себе что-то, — спокойно продолжил мужчина, хотя, возможно, и не желал говорить, — но это лишь иллюзия, Настя. На самом деле ты так думаешь, потому что я спас тебе жизнь. Ты очень молода. Ты все романтизируешь, поверь, так оно и есть! Тебе попросту больше не на кого переложить свои эмоции. Когда я просил показать и вернуть мне «жажду жизни», я имел ввиду совсем не это. — Ясно… — вымолвила девушка, почувствовав себя не только униженной, но и оскорбленной.       Он явно не желал больше говорить об этом. Сказал все правильно: жестко и твердо.       «Ты мне дочь напоминаешь…»       О, эти страшные слова!.. Самые ужасные на свете!.. Самые жестокие и отрезвляющие. Что она себе навыдумывала?.. Легла к нему. Дура!.. — Больше не делай того, что было ночью и сейчас на кухне, хорошо?       Но что она могла ответить?.. Задыхаясь в бесшумных всхлипах, кивнула и, не поднимая головы, прошла мимо, к себе в комнату. Лев не обернулся. Стиснул кулаки и прикрыл глаза. Отчего-то ему стало тошно и противно от себя. Ненароком, но он причинил ей боль. Видел, как Настя расплакалась. Видел, как она ушла. Заботливая и всегда улыбчивая, тем «мрачным» утром даже солнце не способно было выдавить на их лицах прежние улыбки.       «Так будет лучше», — напоминал себе Лев, принимаясь за дело, уже спустя минут десять с их расставания.       «Мое сердце впервые разбито», — думала Настя, лежа на кровати и обхватив себя дрожащими руками.       Она смотрела на смятый матрас и одеяло. Лев ничего не забрал. Может больше и не придет. Найдет ещё себе лежак!..       «Ты мне дочь напоминаешь, ясно?..»       Этот голос, отстраненный и холодный, так и стоял в ушах, и жалил не хуже самых потаенных страхов!.. Как теперь они будут общаться? Как она посмотрит ему в глаза без явного стыда?.. Именно так. Своими словами, Лев пробудил в ней дикий стыд! А, ведь, это была лишь влюбленность! Ничего пошлого и откровенного! Она же не вешалась на него, не соблазняла?! О, нет, он мог бы быть хоть чуточку нежнее и…       «Я мог бы…» — подумал Лев, вытащив очередной труп и мельком заглянув в ее окно.       Да, он вполне мог быть помягче. Не кричать, не указывать на возраст и прочие загвоздки!.. Но дело сделано. Ничего не воротить обратно. Пусть выстрадает, поплачется и поймет: у них нет будущего, даже в этом ебанутом мире ему никогда и ни за что не дать ей и крупицы счастья, которого она заслуживает.

***

      Вечер наступил, а Настя так и не спустилась, ни к обеду, ни к ужину. А Лев не смел тревожить. Молча поднимаясь к себе в комнату, он на мгновение замер у ее двери, сглотнул беззвучно, но не решился. К чему все это?.. Пусть успокоится. Да и он тоже. Один вечер наедине с собой им не помешает. Всего один. Но потом он извинится за свою несдержанность. Следовало быть умнее и позаботиться не только о своих чувствах. Что может быть ужаснее разбитого сердца?.. Разве, только, разодранное в клочья, как и его собственное. Его уже не склеить, даже чувствами такой прекрасной молодой девушки, как Настя.       Все порушено. Все растоптано. Поругано!.. Много лет назад. И нечего исправлять. Мир и люди, они не были благословлены; не были, и списаны в итоге. Как там говорили на войне?.. «Бог любит тебя, но не настолько сильно, чтобы, вдруг спасти тебя». Разумеется, ведь ответственность ложится только на твои плечи. За все на свете. За каждую ошибку и за каждый проступок. Грызть себя до бесконечности и пожирать изнутри?.. Это Лев умел на твердую «пятерочку». Бродил по своему маяку в одиночестве вот уже как десять лет. И думал. Жил одним лишь искуплением. Рассчитывал, что изоляция поможет.       Ошибался.       Нет ничего хуже на свете, чем оставаться наедине с мрачными мыслями. Чахнуть в горе, пока старость и мгла окончательно не утянут в бездну!        Лев хотел выбраться. В последние месяца полтора — очень хотел. Но прошлое… Блять, если бы он только мог исправить то, что сделал. Стать «хорошим» человеком, совершившим плохой поступок, а не чувствовать себя «зверем». Наверное, Алла правильно сделала, что ушла. А он не стал мешать. После множества криков и споров, бесконечных истерик и пьянок, Лев принял самое лучшее и правильное решение в жизни — отпустил их. И не мог себе простить. Не только эту слабость, но и собственные поступки… Казалось, набросать на бумаге было проще, чем выстрадать и отпустить. Но, нет, Настя тут была права: строчить письма в пустоту бессмысленно. Он ничего не сделал: ни сжег, и не отправил. Складывал без дела в этом чемодане, словно бы жена и дочь могли материализоваться прямо перед ним, как живые!.. Живые… Не мертвые. Хорошо было думать о них в настоящем. Так Лев и делал. Уже очень и очень давно…       «Это тяжело, жить одному. Я не хочу испытывать все это в одиночестве!..»       Но будет.       Конечно, будет, даже несмотря на то, чем поделилась Настя; даже несмотря на ее откровенность. Вслух не сказал, но оба они поняли.       Лев просил бога, в которого, вот уже лет десять, как не веровал, о силе, о возможности, об искуплении! Но, что уж точно, не об очередном испытании. Он не был слаб, но и молодость прошла. Что впереди?.. Смерть от твари или зараженных?.. Неужели от старости?..       Ламп осталось мало. Много ушло на дверь. Лев починил. Растаскал тела. Теперь о былой трагедии напоминали лишь следы крови на снегу. И «нечто», притаившееся в лесу.       Постояв немного у окна, он из последних сил осмотрелся. Спина болела. И шрамы ломило. Покалывало и между лопатками, там, где Настя его поцеловала.       Бедная малышка. Уж слишком грубо и скверно он с ней обошелся. Этого она не заслужила! Но, все равно, должна была узнать, насколько он «ужасен» на самом деле. Полюбив иллюзию, Настя и понятия не имела с кем связалась.       Глянув на старый чемодан, Лев не сомневался больше ни секунды в том, что должен был сделать. Опустился на колени. Перебрал вещи и, бережно вытащив папку с письмами, вздохнул. Нашел и фото. Посмотрел. Совсем недолго, и прикрыл глаза. Не мог он видеть их без боли!.. Не мог радоваться жизни, раз их нет!.. Не мог себе позволить!.. Фото дрогнуло в руке.       «Это тяжело, жить одному. Я не хочу испытывать все это в одиночестве!..»       Но придется.       Вздохнув, Лев поднялся, сморгнул морось с глаз. Взъерошенный и усталый, немного постоял. Распрямил спину. Недолго. А потом, шагнув за дверь, медленно спустился на второй этаж.        Замер в нерешительности и прислушался. Ни звука. Настя, может, и спала уже, хотя он сомневался. Обычно, они ложились за полночь, а часы едва пробили десять. Лев не желал ее страданий. И не хотел, вдруг, причинить ей боль. Он чувствовал себя ужасно виноватым, не решился и постель забрать, иначе бы пришлось смотреть на нее, видеть эти слезы, чувствовать эту обиду!.. Словами не выразить, как захотелось ему, вдруг, на ночь глядя, стать ее внезапным утешением. Обнять и пообещать: все наладится. Покаяться в своих грехах и ошибках! Ведь Настя понимала. Одна из немногих в этой жизни, она ничего не требовала; разве, что, взаимности…       Лев постучал. Очень тихо. И всего пару раз, а потом, присев, просунул папку в щель под дверью. Ждать ничего не стал. Ушел. Вернулся в комнату и, рухнув на край не застеленной кровати, оперся рукой о лоб. Закрыл глаза.       Теперь она узнает, кто он есть на самом деле. Пусть. Так будет лучше. И ему, и ей. По крайней мере, уже к завтрашнему утру, она выкинет из головы все нелепые мысли о своих чувствах.       «Это тяжело, жить одному. Я не хочу испытывать все это в одиночестве!..»       В болезненном одиночестве…

***

      Настя не спала, когда раздался стук. Совсем легкий и едва различимый. Встрепенувшись и ощутив, как сердце забилось в груди, она вытянула шею, когда увидела папку, внезапно появившуюся на полу. Но не расслышала шагов. Лев принес ее?.. Конечно, кто же ещё!..       Девушка не сразу встала и взяла свою находку. Немного посидела, обхватив колени руками. Почему он сам так и не зашел?.. Неужели эта нелепая ссора все испортила?.. Хорошо, пусть любовь ее ни к месту. Ладно! Она все переживет. Но как же дружба и отцовские чувства?.. Неужели все это исчезло? Не было настоящим?..       Неправда. Лев заботился о ней не хуже, чем родной отец. Вот только с дочерьми не целуются и не спят в одной постели, разве нет?..       Настя не пришла в обед, не смогла спуститься и на ужин. Стыд душил невинную душу. И слезы только с наступлением темноты высохли на щеках. Девушка ничего не ждала. И есть не могла. Казалось, жизнь ее разрушена, и чувства вытоптаны!.. Лев был груб и прямо заявил о своем совсем не романтическом настрое. Это было предсказуемо. На что надеялась?.. Настя и не знала.       Встала с постели, забрала папку и, с трепетом заглянув, внезапно поняла, что это такое!..       Письма?! Неужели?..       Лев принес их. Сам!.. Зачем? С какой же целью?.. Чтобы она убедилась? Но в чем?.. — Боже…       У Насти снова задрожали руки. Бережно вытащив не такую уж и толстую стопку, она раскрыла первый пожелтевший и помятый лист.       Вздохнула, приготовившись.       Зачем-то же Лев сделал это. Нужно прочитать. И понять. Теперь это не выглядело, как вторжение без спроса. Совсем нет!..       «21 октября, 2011 год», — молча прочитала девушка, сглотнув.       Одиннадцать лет прошло.       — Ладно…       Облизав губы, Настя взяла себя в руки.       «Здравствуй, Алла.       Целый год обо мне ничего не было слышно, но не думаю, что ты расстроена. У тебя сейчас спокойная жизнь. Размеренная? Все, как ты мечтала и хотела? Думаю, да. Прошло уж шесть лет, как мы расстались. Точнее, это я уехал, а ты сбежала. Вздохнула спокойно. И по сей день не понимаю, в чем же была моя вина? В желании всегда быть рядом? Защищать тебя и нашу дочь? Я не душил тебя заботой, я пытался быть достойным мужем и отцом! Куда тебе хотелось съездить? В отпуск на моря? Зачем? И для чего, Алла? В последний раз, на нашей встрече, ты все перевернула с ног на голову. Пожаловалась близким. Но на что? Я не понимаю, что делаю не так?! Ты сказала: «Не приближайся ко мне». Проигнорировав тот факт, что у нас с тобой общий ребенок! Я не могу оставить дочь просто потому что ты нашла себе другого мужика! Не считай, что я импульсивен и зациклен на тебе. Нет. Просто мы с юности были вместе! У меня других баб не было, кроме тебя. А у тебя — мужчин. Мы никого не знали. Только «нас». А теперь, что?.. Ты считаешь, что я душил тебя опекой? Разве справедливо то, что ты делаешь сейчас? Особенно после моей службы и тяжелого восстановления после ранения?.. Ты считаешь справедливым вот так все рушить?! Я не желаю слышать о шести твоих годах с другим. Я хочу добиться справедливости и достучаться до тебя! Ты не будешь с другим. Ты ни с кем не будешь. Ясно?.. Ни с кем, кроме меня. Думаешь, все дело в пьянстве? Ошибаешься!»       Тревожное чувство опалило девичью душу.       Что это было?.. Крик души? Угроза? Желание разобраться?.. Боже, что скрывалось там, в другом письме?… В отличие от остальных, оно было в конверте. Паста растеклась на адресе, зато Настя отчетливо разглядела имя: Алла Александровна Бахова.       Не может быть!..       Настя быстро перебрала всю стопку. И, убедившись — это единственное письмо в конверте, отправленное на маяк и не написанное Львом, — встревоженно развернула всего один единственный ровный лист в клетку, видимо вырванный из тетради.       В глаза немедля бросился красивый женский почерк. Она ответила ему. Всего один раз в 2011 году!..       «Лев, здравствуй.       Без лишних предисловий, сразу же скажу, что адрес, указанный в письме, мне не принадлежит. Это рандомный дом, случайная улица и квартира наугад. Из города мы уехали. Куда — не скажу. Оно тебе не нужно. Да и нам — тоже. Мы не живем с тобой уже шесть лет, но ты умудряешься следить за мной: звонишь, пишешь письма, настоящие и электронные; ты делаешь это намеренно? Хотя, зачем же спрашиваю. Знаю, что так и есть. Но как же не поймешь, у меня давно своя жизнь и есть другой мужчина, то, что между нами было — не вернется. Это невозможно! О каком искуплении ты все время пишешь и говоришь, когда родную дочь-то видел всего два раза за послание шесть лет?! Когда у нее день рождения, Лев? Ты дату помнишь?.. Мою — наверняка, а собственной дочери? Ты не звонил в этом году. Ты даже открытку не отправил!!! И не нужно писать о маяке, о затворнической жизни и прочих твоих заскоках! Нашел подходящее место для пьянок? Идеально! Я буду рада, если ты там и останешься. Не подумай, что Оля жаждет вновь с тобою встретиться. Нет. Она уже взрослая. И помнит. Думаешь, забыла?.. Нет, Лев, не только мне, но и ей, иной раз, снятся жуткие кошмары!!!! Или ты уже забыл, пока воевал на своей «войне»?.. Так я напомню! Сижу сейчас, пишу все это, и смотрю на свои руки! — Ровный почерк изменился. Стал прерывистым, без «привычных» завитков. Женщина явно нервничала, пока писала. — Я смотрю на свои запястья и вижу шрамы. Твоих рук дело?.. Нет? Моих, ты скажешь? Да, прав, той ночью я не выдержала, но это ты! Ты довел меня до белого каления! Своими опекой и ревностью, ты не давал дышать! Своими пьянками и руганью, ты убивал меня! Я крутилась, как могла, пока ты гнался за мечтами и вечно был пьян. Жизнь с тобой последние пять лет была подобно аду! Но я выбралась, Лев. Со шрамами, с тревожными расстройствами и зажившими синяками от твоих «ревностных и праведных» побоев. Что, опять подумал, что не помнишь?.. Хороше же, так, наверное устроиться, да? Вечно делать вид, что был приличным семьянином, вместо того, чтобы себе признаться: ты не здоров! Ты ментально зависим от меня. Но это пока не встретишь свое очередное «все на свете»; пока не переключишься на другую несчастную женщину! Если бы могла, я бы целый мир предупредила, насколько ты зациклен на совершенно ненормальной идее «стать частью своего партнера», и на что ты пойдешь, чтобы осуществить свою затею! Что ты сделаешь, на что обречешь родную семью, жену и дочь, только бы держать все под контролем и чувствовать себя значимым!.. — Почерк снова изменился. Было видно, что она отходила и продолжила писать, возможно, успокоившись. — И никогда не обвиняй во всех смертных грехах свою мать. Да, она была жестока, и ты вечно заслуживал ее любовь, как угодно! Ты шел на все, что угодно, дабы угодить, но… Нет, Лев, это для тебя уже давно не оправдание. Детские шрамы на твоих ягодицах от ремня не повод так жестоко поступать с нами! Я тебя не люблю. За Олю не скажу, все-таки она твоя дочь. И ей решать, кто ты в ее жизни. Но я не позволю больше и на шаг к себе приблизиться! Оставайся на маяке. Спейся там. Живи там. И, лучше всего, в одиночестве. Сделай хоть что-то хорошее в этой жизни! Никого больше не трогай, как нас с дочерью. И, быть может, получишь столь желанное искупление.       Не ищи и не страдай. Для нас ты давно мертв. Остались только тени.       И прощай».       Письмо было помятым и затасканным. Сразу было ясно, Лев читал его, и не один раз. Таскал в руках, теребил. Края были немного оборваны. И, возможно, комкал. Желал выбросить, но сохранил. Зачем?..       «Как напоминание о своих ошибках», — промелькнуло у девушки в голове.       Прикрыв глаза, она, на мгновение, остановилась, чтобы обдумать прочитанное. Лев бил свою жену?.. Вел себя «неадекватно»?.. Настя глубоко задышала. Сразу вспомнила его агрессию, выплеснутую на двух отморозков, пристававших в магазине. Тогда она безумно перепугалась, подумала, что Лев не успокоится; даже хотела убежать, шокированная тем, что случилось!.. Но ублюдки получили по заслугам! Нельзя было ни отпустить, ни пощадить!.. Точно, как и с бедными людьми прошлой ночью. Получается ли, что допустив смерть ребенка, Настя стала «убийцей» и соучастницей в «расправе»?.. Если бы подобное случилось в мирное время, ещё три или четыре месяца назад, она бы себе не простила, но теперь…       Схватив очередной лист, на этот раз почти весь перечеркнутый и дырявый по центру, девушка медленно продолжала погружаться в мужские мысли.       «Прости! Алла…       Прости меня, я виноват. Я не смотрел на всю ситуацию вот с этой стороны… Не помню, чтобы я когда-то делал это… Не помню, что бы тебя трогал. И чтобы очень пил… Я всегда любил тебя, и делал все, во имя нашего единения. Ты и я, помнишь, потом все остальное?.. Для меня не понятно, абсолютно, как двое любящих людей могут существовать порознь? Разве не в этом смысл слова «единое целое»?.. Ты не права и жестока. Все, что я когда-либо делал, это для тебя и дочери! Я пошел на службу и не остался на полевой кухне только потому, что хотел заработать, принести тебе все эти… — Слово «деньги» было зачеркнуто черной ручкой поверх синей». — Я боролся с собой очень много лет, и, вместо поддержки получал лишь недовольное лицо и отчужденность! Я тоже изменился, Алла. Я стал молчаливым и осторожным. Почти не пью. Думаешь, что мне нравится «преследовать» тебя?.. Нет! Я всего лишь хотел, чтобы ты поняла, что была не права! Наконец, хоть раз в жизни, прочувствовала и мою боль! Осознала, какого это, когда ты — это все, что у меня есть, было и будет в этой жизни! Ты и дочь! Я не сделал ничего плохого! Я любил вас и сейчас люблю! Ты не должна была мне изменять и трахаться с этим… — Дальше шли какие-то слова, но Настя не разобрала. Все перечеркнуто. И дырка посреди хаотичных черно-синих штрихов, и тут и там!.. — Что тебя так возбуждало в нем? Деньги, спокойствие, или, быть может, то, что ему было плевать на тебя и на Олю?! Он только лишь тебя потрахал. Больше ничего. Ничего, блять у вас не было! А я любил, пока ты кувыркалась с ним в постели!!! — Снова перечеркнутые строки. Кое-где Настя видела слова: шлюха, неверная… И, медленно сутулясь, покрывалась неприятным ознобом. Нет, она не знала Льва таким. Не знала!.. — Знаешь, что, Алла, я никогда не отправлю это письмо. Ты поступила подло! И, если я и дал пощечину, то лишь по этому!!! Нельзя простить измену, но я, идиот, все равно любил тебя. — Повествование снова поменялось, от ненависти к нежным чувствам. — Ты не бежала от меня в одних трусах, брось эту чушь! Мы были счастливы и ты много лет не возражала против этого! А в жизни как бывает, а-а?.. Ты либо любишь человека и отдаешь свою заботу, ласку и нежность. Либо ненавидишь! А к тебе я испытываю и то, и другое! Ты — мой крест. Ты — моя жизнь. Ты всегда была ею! И я не могу не любить тебя. Не заботиться о тебе!… — Письмо оборвалось, а следом пошли лишь два слова: — Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня…»       И так на протяжении всего листа, всегда с разным нажимом и под разным углом, до конца целой страницы!.. Будто бы Лев возвращался к этому письму всякий раз, когда испытывал тоску или тревогу, или ещё что… Нет, эти слова были написаны разными ручками и в разное время. Настя и не сомневалась, когда прочла последнее: «Прости меня.»        Стояла точка. Не запятая. Что бы это значило?..       Настя встала и походила недолго по комнате. Услышала отдаленный гогот и гортанное рычание. Зараженные вернулись. Прятались где-то!.. Но где?..       Она ненадолго отвлекалась от тревожных «историй», подошла к окну и посмотрела вниз. Ультрафиолетовые лампы бросали мягкие тени на снег. И рядом с маяком зараженных не было.       «В лесу…»       Да, звуки точно доносились оттуда. Из темноты испорченных слизью и кровью деревьев. Там, где «отдыхало» это крылатое создание… Опасность поселилась совсем рядом! Лев был прав, теперь они живут бок о бок с чудовищем. — Лев… — прошептала Настя, прикрыв глаза в болезненных чувствах.       Она не видела его «таким» озабоченным семьей. Она не знала его с этой стороны. Однако, почему-то, не боялась. Не испытывала и толики страха! Только сомнения. А, вдруг, он так грубо отказал ей лишь потому, что до сих пор любит бывшую жену?.. Да, как бы по-идиотски и странно это не прозвучало, но Настя больше беспокоилась об этом, нежели о боли, что он причинил семье много лет назад.       «Я не могу поверить, — прочла она, вновь вернувшись на кровать и схватив совсем чистый и аккуратный лист, — не могу поверить! Это невозможно! Как же так, Алла? Почему ты оставила меня?.. Почему вы с Олей сделали это именно сейчас, когда я почти нашел вас?! Как же ты могла?.. Без меня?.. Лучше бы мы были вместе в это мгновение. Рядом. В одном автомобиле. Лучше бы я сидел за рулем, а не он… Я бы все исправил.        Алла, не оставляй меня. Не вздумай, слышишь?.. Я говорю с тобой часами. Я помню, как ты прекрасна в моих руках. Я знаю, что мы любили, любим и будем любить друг друга. До самой смерти!       Это не правда!..       Ты не могла вот так уйти… Не могла… Я дурак, что все ещё люблю тебя?..»       Он писал пронзительно и «больно», выделял каждое слово, так, будто бы она могла прочесть!.. Вдруг оказаться посреди маяка и ответить на все вопросы!       «АЛЛА!.. Все на свете можно пережить: предательство, ложь, измену, но… Не смерть. Не смерть. Не смерть!.. Не блядскую смерть, Алла!..»       На этом все. Письмо оборвалось на ее имени.       Смахнув слезу со щеки, Настя больно покусала губы. Внезапно, легкие сомнения закрались в ее душу и разум. Лев писал о смерти. Он прямо говорил об этом!.. Эмоционально и с надрывом!.. Считал ли он уход жены к другому «смертью», или же, и правда, вдруг, случилось что-то плохое?.. Нет, ведь Лев всегда, заговаривая о жене, отзывался о ней лишь в настоящем времени. Он никогда не упоминал о смерти…       Настя открыла новое письмо. Оказалось, что оно последнее. И самое большое. Просто огромное! На пяти листах!.. Сглотнув и приготовившись, девушка скользнула взглядом по ровному мужскому почерку.       «Помнишь, что я сказал тебе, когда ты впервые порывалась уйти?.. «Позволь мне, позволь мне быть твоим единственным. Это тяжело, жить одному. Я не хочу испытывать все это в одиночестве!..» Я и сейчас не хочу, Алла. Прошел нелегкий путь, от безжалостных и неоправданных поступков матери — до собственной семьи, а дальше… Нет, после тебя жизни нет. После вас с дочкой больше ничего нет.       Ты обвиняла в навязчивости и чрезмерной опеке, да? В том, что я много пью. Сама же выросла в здоровой семье. Вспомни, как мы познакомились в пятом классе? Кем я был? Каким я был, Алла? Забитым пацаном, без друзей и любящей матери! Я всегда был один. Всегда был сам по себе, но не по своей же воле!..       Алла, ты всегда говорила: «Бог поможет, нужно молиться, он обязательно услышит». И я стоял на коленях перед сном. Молился. Просил о здоровой матери и не пьющем отце. Хотел, чтобы он вернулся. Встал из могилы и появился прямо там, защитил меня, наконец! Но бог молчал. Он не слышал, ни тогда, ни сейчас. А мать пришла с работы, злая, без еды, — а я был голодным, Алла, ты знала? — заметила, что я доел печенье, и как начала лупить! Меня, десятилетнего и голодного, только что молящегося богу! И что теперь?.. Я не знал родительской любви, но отчаянно дарил ее тебе! Я хотел всего на свете и боялся снова быть отвергнутым, как родной матерью! Страшно жить, расти, пытаться, учиться чему-то, открывать душу, когда некому обнять и просто посоветовать, сказать, куда идти, что предпринять, как будет правильно!.. Я ничего этого не знал. А ты… Ты выросла в хорошей семье. И, похоже, сжалилась. Притянула и заставила поверить! Полюбить себя! А я… Я, ведь, никогда не знал искренней любви. А когда почувствовал… Ты стала всем: миром, центром, вселенной!.. Первой и единственной. У меня — да. Ни с кем я не спал до тебя, ни с кем не целовался, и, что уж точно, не планировал семью. С детства думал: если и решусь родить детей, то никогда не буду поступать как мать! Пороть ремнем до мяса, так, что я сидеть не мог. Остался в шрамах… Которые ты гладила и целовала, Алла!.. Ты хоть понимаешь, кем ты стала для меня?.. Я готов был убивать за тебя, насмерть, одними руками!.. Я готов был землю грызть зубами, только бы ты ни в чем не нуждалась!.. А тебе было мало, не так ли?..»       Настя отложила первый лист, и взялась сразу за второй и третий.       «Почему ты начала грустить, Алла? Не могу перестать удивляться, ведь ты — все, что у меня есть. Чем мои любовь и забота толкнули тебя к ножу, Алла?.. Ты взяла лезвие и порезала вены. Поперек, не вдоль, чтобы напугать!.. Я прав?.. Ты, испорченная женщина, которой вечно мало!.. Не выдержала, когда я избил того ублюдка у бара, да?.. Думала, я так просто позволю смотреть на тебя, а, тем более, говорить с тобой?.. Нет, ты моя жена, моя женщина! Вся моя! Я принадлежу тебе, а ты мне. Мы одно целое. Нельзя существовать по отдельности! Так живут боги! Но им-то можно, да?.. А нам — нет.       Помню, как все они на тебя смотрели. Думаешь, легко выносить, когда на твою жену пялятся посторонние уебки?.. Я не могу даже представить, как они тебя трогают… Как ты целуешься с ними!.. И меня это злит. Это пробуждает во мне дикую злость!.. Я бил его наотмашь. Так, что вовремя не остановился. И убил…»       Настя запрокинула голову и опустила лист на колени. Почувствовала, как задрожали поджилки, и легкие импульсы страха поднялись откуда-то из тела… Душа ее металась. А разум не слушался сердце. «Кто же ты, Лев?.. — думала она, роняя слезы. — Хороший человек, совершивший плохие поступки, или же помешанный раненый ребенок, зацикленный на собственной жене?..»        «Я убил его. И сел за это. На целых пять лет, за непреднамеренное убийство. Меня обследовали тогда, сказали, что здоров. Ты слышишь, Алла?.. Я не болен, нет, разве что, тобой, моя милая. Болен тобой! Люблю тебя!..       Знаешь, каково это — сидеть в тюрьме?.. Да и ни за что, по сути. Что я сделал? Наказал ублюдка, что осмелился заговорить с тобой и потянуть за руку?.. Нет, я бы сделал тоже самое с каждым, кто приблизится к тебе. Ты моя, а я твой. Разве ты не видишь?.. Мы с тобой святы. Мы повенчаны богом. Венчаны в церкви, Алла. Нельзя бросать того, кто отдал тебе целую жизнь!.. А ты?.. Ты нашла другого, пока я, мучаясь в разлуке, сидел в тюрьме. И порезала вены, когда вышел. Ты была в своем уме, когда не открывала дверь, а я стоял с цветами, Алла?.. Я был здоров. И до сих пор не спятил. Даже спустя два года в полной изоляции на маяке, я в полном порядке? А ты?.. Где ты?.. Нет…»       Настя, холодея с каждой новой строчкой, перевернула третий лист.       «Ты жива, Алла. Оля тоже. Вы живы и можете поговорить со мной. Я слышу твой нежный шепот всякий раз, как засыпаю. Я знаю, ты со мной. Вы обе тут. Смотрю на фотографию — все, что у меня осталось. И не верю, что уж год минул, как это ублюдок угробил вас. Как он…»        Настя молчаливо расплакалась, испытав это страшное чувство вновь: смерть. Она потеряла всю свою семью. Потеряла и едва могла свыкнуться с этим. Не смог и Лев. Всегда, на протяжении вот уже почти трех месяцев, что они провели вместе, он упоминал об Алле, будто о живой женщине!.. И о дочери — тоже. Девушка и предположить не могла, что они мертвы!.. Что они погибли в автокатастрофе, — такой вывод она сделала, судя по письмам.       «Неужели я такой дурак, чтобы любить?.. Прости меня, милая. Прости за всё. Я был не прав!.. Не прав, когда ударил по щеке и силком затащил в квартиру. Я не знал, что ещё сделать, чтобы ты была со мной!.. Ты не слушала! А потом сидела там, на полу, и смотрела испуганными глазами!.. Такого я ещё не видывал. Столько страха и ужаса в глазах твоих, как будто я какой-то изверг, преследовавший тебя всю жизнь! Но нет, Алла, я всего лишь любил и люблю тебя, несмотря ни на что, ты здесь. И я пишу тебе слова, чтобы выговориться. Знаешь, мне так легче. Никто же кроме нас с тобой не прочитает, да, милая?.. Чего же мне бояться теперь?.. Тебя нет. И Оли нет. Но, все же, я вижу вас сейчас.       Хорошо, наверное, что меня не было на похоронах. Хорошо, что я не встретился с тем ублюдком, что тоже сдох, но и вас угробил! Иначе бы… Я бы размозжил его мертвое лицо прямо там, в гробу!..       Я узнал об этом только через два месяца, Алла, представляешь?.. От твоей сестры. А потом, напившись, рыдал на полу. Это… Это тяжело, жить одному. Я не хочу испытывать все это в одиночестве!.. И не могу. Здесь, посреди маяка я нашел свое успокоение. Здесь нет людей, нет никого и ничего, чтобы помешало моему затворничеству. Однажды ты попросила больше никому не портить жизнь. И я не стану, Алла. Моя же давно закончилась».       Настя дочитала четвертый лист и взяла последний, пятый, уже едва дыша и думая об ингаляторе.       «Наверное, лишь, прикасаясь к шрамам на спине, пояснице и ягодицах я понимаю, что все это не плод воображения, а реальность. Вспоминаю, как меня отбросило от залпа. Снаряд угодил в других, но не в меня. Почему, Алла?.. Я выжил же с какой-то целью?! НЕ УЖ-ТО ПРОСТО ТАК?.. Ты не вернулась ко мне. Я ушел воевать. Потратил год на восстановление после взрыва, а ты ни разу так и не пришла меня проведать. Тебе было наплевать?..       Я отдал тебе все. Всю свою жизнь, Алла. Я берег тебя и дочь. Я защищал вас. Убил однажды за свою семью, а ты оставила меня… Но, и по сию минуту, понимая, что был плохим мужем, я, кажется жду тебя, Алла. Ты подарила мне счастье. Возможность вырваться из ада. А когда мать умерла, твои родители оплатили похороны, ведь мне и семнадцати не было.       Потом два года в детдоме, первые сигареты и первый алкоголь. И почему я не слетел тогда с катушек?.. Потому что ты была рядом. Ты любила меня.       И что теперь? Я сирота, без родителей, без жены и детей. Какие планы?.. Сдохнуть здесь, на маяке, однажды. Надеюсь, только, что не от мучительной старости. Надеюсь, что нет…»       На этом длинное письмо закончилось. Внизу стояла дата: «5 декабря 2012 год». Десять лет прошло.       Десять лет!..       У Насти разболелась голова. Она больше не слышала ни себя, ни тварей, там внизу; только голос Льва пульсировал в висках, без конца напоминая: «Все мои родные мертвы». Они умерли. У него тоже никого не осталось. Боль. Отчаяние. Прошлое. И тишина. Одиночество на маяке. Двенадцать лет, что Лев провел здесь в надежде искупить вину.       Наверное, все должно было случиться по-другому. И Насте стоило бояться, трястись и обходить мужчину стороной! Но, нет. Она не испытывала страха. Ни капли!.. Всего лишь боль, притупившуюся и настоящую. Не сладко же ему пришлось, в погоне за призрачной любовью. Иной раз, откладывая очередной лист, девушке казалось, что она читает записи сумасшедшего, но потом, осознавая, что это лишь письма, похожие на исповедь, на личный дневник, к которому нет доступа чужим глазам и мыслям, понимала: все, без исключения, на свете, могут представлять себе, что захотят! И думать ровно так, как себе позволяют!.. В чем Лев не прав?.. В рукоприкладстве и насилии. Не прав!.. Но, искупив свою вину тюрьмой, потом и службой, он двенадцать лет просидел на маяке.       Он спас ей жизнь. Трижды. И, на протяжении трех месяцев ни разу не прикоснулся к ней; вел себя прилично и достойно!.. Не будь вот этих писем, Настя бы и не подумала, что есть совсем другая сторона: мрачнее и страшнее даже самой грозной тучи!.. Зато стало понятно, почему мужчина забил тех парней на смерть; стали понятны его отчуждение и злость, с которыми он вытащил за дверь, когда она пролезла и прочитала первое письмо. Все встало на свои места. Его семья давно была мертва. А она стала для него «отрадой»?.. Напомнила о дочери, а сама влюбилась!..       И, нет, даже несмотря на его болезненную привязанность к бывшей жене, Настя ни чуть не усомнилась в своих чувствах. Наоборот! Это могло выглядеть безумным, но девушка, кажется, лишь сильнее прониклась к нему необъяснимой симпатией.       Романтизировала ли она?.. Возможно, что так. Но, ничего не могла поделать. Прочувствовав мужскую боль, она, внезапно, приняла его со всеми болячками и изъянами!.. Со всей этой странной любовью к бывшей жене и не взаимными чувствами. И это открытие настолько поразило ее!.. Настолько повергло в лютое смятение, что Настя, заходясь кашлем, вытащила ингалятор и глубоко вдохнула лекарство, прошептав: — Теперь я знаю, кто ты, Лев. — Она шмыгнула носом, вновь посмотрев на письма, сложенные рядом. — Ты не плохой человек. Для меня — нет.