О, этот дивный новый мир!..

      Проснувшись утром, Лев ни о чем не пожалел. Ни побоялся он, вдруг, показаться ненормальным и зависимым от своих прошлых отношений; ревнивым и безжалостным убийцей; навязчивым преследователем или мужем, единожды замахнувшимся на жену, да так и сожалея половину жизни. Он отдал письма. Позволил Насте узнать правду. И ни о чем не сожалел.       Лев не страшился истины. Давно признал свои ошибки. И смирился.        С большим трудом размяв спину, — спать пришлось на сброшенной одежде, ибо свой матрас из комнаты он так и не забрал, — он потянулся и выглянул в окно. Вроде бы спокойно. Нет свежей крови, и обгорелых зараженных — тоже. Хорошо, ведь прошлой ночью он отвратительно спал. Все слушал и думал обо всем. О прошлом, о настоящем, о будущем; о неизвестной твари, ютящейся в лесу, и о Насте, робко и без страха, прикасавшейся к нему вчера.       Да знала бы она, во что ввязывается, никогда бы не решилась. Лев был уверен, что, если девушка прочтет письма, больше никогда не заговорит о своих надуманных эмоциях. Он, видимо, не создан был для брака. Не создан и для чувств. Всегда в себе, всегда на грани!.. Лев опасался, что, привязавшись к Насте, — позволив допустить хотя бы одну мысль о ней, как о молодой женщине, — наделает былых ошибок, а, может, и того хуже!..       Достаточно было вспомнить о тех молокососах, щупавших ее посреди магазина, как Лев свирепел!.. Только от мысли!.. Что говорить о том, как он застрелил одного, и руками забил второго?.. Нельзя иначе. Особенно теперь, когда любая мразь может позариться на нее!       Ну, вот, Лев подумал, допустил одну мысль, а кулаки невольно сжались. Твою же мать! Он знал, что неминуемо сорвется, если кто-то или что-то будут угрожать, ему или ей, не важно! А если, вдруг, позволит себе лишнее, забудет, что Настя лишь неопытная маленькая девушка, почти женщина, но все ещё по-детски наивная… Если он ее коснется, хотя бы раз, то…       Лев качал головой, пока спускался по лестнице. Невольно замер у двери на втором этаже и прислушался. Тихо. Время ранее, Настя ещё спит. Он был уверен. Поэтому, проскочив на кухню, никак не ожидал услышать за спиной тихий женский голос: — А кофе осталось?       Жар. Сначала он коснулся пальцев, а потом дошел и до лица. Лев вспыхнул. Незаметно дрогнул и, обернувшись, увидел Настю. Она сидела за столом, опустив руки на колени. Все в той же мешковатой теплой одежде, бледная и заплаканная. Сидела ровно, прямо перед папкой с письмами, что положила на край стола. Сидела и смотрела на него неморгающим взглядом. Веснушки, яркие и рыжие, заметно выделялись на молочной коже. А вьющиеся русые волосы длинными кудряшками обрамляли вытянутое и, казалось, совсем исхудалое личико. Настя. Опять она выглядела, как ребенок, обиженный и сонный, залитый слезами.       У Льва сердце будто замерло. Едва дыша и медленно опершись о столешницу, он кивнул, припомнив: — Да, кофе было. Заварить?.. — Можно, пожалуйста.       Настя наблюдала, смотрела уверенно. Так ей казалось. Прождала минут пятнадцать, не меньше, прежде чем Лев спустился. Хотела вернуть письма и кое-что сказать. Благо, времени на раздумья у нее было достаточно. Девушка тоже почти не спала, все думала о его прошлом, перечитывала некоторые абзацы, принимая и свыкаясь с тем, что неизбежно. Она влюбилась. Она была уверена в этом! Она знала, что ничего не романтизирует и платит ему той же монетой! Принимает его тяжелое прошлое, пусть и с некоторыми сносками и вопросами, но безоговорочно принимает!.. Нельзя по-другому, ведь у них больше никого нет. И не будет, наверное. Они умрут на этом острове, но ещё побудут счастливыми. Это случится. Через месяц, год, два!. Но девушка дождется. Она будет с ним. Останется до конца, что бы Лев там не удумал! — Настя, я хотел… — заговорил он, вскипятив чайник и залив кофе кипятком. — Не нужно, — вовремя встряла девушка, качнув головой и с благодарностью приняв кружку с ароматным напитком, — не стоит, правда.       Она не желала слушать его извинения. И не потому, что обиделась. Нет. Настя понимала, все будет. Все получится. Она знала, чувствовала: все слова, что он сказал накануне — это лишь из страха, ведь… Не может быть, чтобы он, вдруг, полюбил ее как дочь. Нет. Между ними никогда не было таких отношений. А близость — да. Это было. Много раз проскальзывало между ними. В конце концов, раз уж на то пошло, Настя подождет. Повременит и всё вытерпит, но они будут вместе. Не может быть иначе. Только не для нее!       Лев замер рядом. Остался на ногах, медленно отпив кофе. Посмотрел на папку и выдохнул. Давненько он не читал и не писал письма. И не думал о ней, об Алле. Недели две, он мог поклясться, что даже и не вспоминал об этом! Пока Настя не поцеловала в спину, не прижалась так нежно!.. Он отдал папку, чтобы девушка решила для себя, чего она хочет. И, обнаружив по-утру на кухне, не знал, что и подумать!.. Она прочитала?.. Или нет? Решила больше не касаться его личной жизни, его прошлого?.. Забила на свои вопросы?.. Нет, не может быть, это же Настя! Любопытная девушка, красивая девушка, та самая, которую он хотел защищать… — Хорошо, — почти шепотом отозвался Лев, внезапно схватив папку и оставив чашку на столе.       Он отвернулся и посмотрел на огонь. Печь развел еще накануне, как только покончил сваливать трупы подальше от маяка и окон. Ему нечем было заняться. В голове метались наспех брошенные грубые слова, слезы на женском личике и собственные страхи, наперебой с сомнениями. Лев развел огонь, посмотрел на игривое пламя, впервые задумавшись: «А почему не сжечь папку?..» Почему не покончить с этим? Особенно сейчас, когда у него вновь появился «смысл»?.. Вчера вечером Лев отбросил эту мысль и отмахнулся. Какой же «смысл», если он никогда не сможет себе позволить прикоснуться к ней без страха вновь оказаться в безвыходном положении?.. Полюбить другую?.. У Льва не было и мысли!.. Но, тогда, зачем?..       Он тряхнул головой. Выпрямился, всего в пару шагов приблизился к печи и, сглотнув, отворил заслонку.       Мгновение. Не больше. Вот и вся решимость!.. Лев вытянул руку и бросил папку в огонь.       Настя, привстав, распахнула глаза, не доверяя собственному зрению. Он сделал это?.. Сжег письма?! Так быстро, не раздумывая!.. Просто выкинул и… Повернулся. Спокойный и расслабленный. Ни что в мужском лице или теле не выдало душевного беспокойства. — Ты прочла? — наконец, спросил Лев, не сдвинувшись с места. — Да… Несколько раз, — хрипло протянула девушка, вздохнув.       Она просто не могла поверить, что он, так настойчиво строчивший эти строки очень много лет, вдруг, сознательно расстался с прошлым. Сжег письма. Их больше нет! — Тогда они мне больше не нужны, раз ты знаешь.       Лев взволнованно схватил чашку и, отступив к столешнице, сделал один большой глоток. Кофе успокаивало, всегда усмиряло тревогу. Он понадеялся, что сработает и теперь. — Сейчас я хочу кое-что тебе сказать, — заговорила Настя, стиснув пальцами керамическую кружку. — И это будет первый и последний раз, когда я заговорю об этом.       Лев выпрямился, внимательно прислушиваясь к уверенному и твердому женскому голосу. — Я прочла твои письма. И, если ты, подкидывая их вечером под дверь, подумал, что это как-то повлияет на мое отношение к тебе, это не так. Я тебя таким не знала. Конечно, то, что ты делал — ужасно. Нельзя… Насильно мил не будешь, да?.. Но не мне судить. И я не буду. — Девушка облизала губы, отпила немного кофе, а потом продолжила: — Мне жаль. Мне так жаль, что они умерли, Лев. И я понимаю твои чувства, ведь сама осталась без родных!.. И часто с ними разговариваю, мысленно, не пишу письма, но, как и ты, я обращаюсь к матери и отцу, к брату… Некоторые твои прошлые поступки нельзя оправдать ни любовью, ни привязанностью, ни верностью… Они просто есть, и с этим уже ничего не поделать, но… Лев, ты трижды спас мне жизнь!.. — Настя посмотрела ему в глаза. — Ты сохранял свое лицо все эти месяцы. Ты был собой, но ничего не сделал. Ты улыбался, помнишь?.. Мы читали любимые отрывки из книг, что нашли на «чердаке». Мы стреляли, мы… Мы сражались с зараженными. Я знаю тебя таким. Но не тем, не другим.       Лев молчаливо слушал и смотрел на девушку не моргая. Он ушам не верил. Чувствовал, как чашка дрожит в руке, но так и не смог ее поставить. Он был поражен и сражен этой пламенной речью!.. — Ты стал собой. Вернулась «жажда жизни», разве нет?.. Так собой и оставайся! Двенадцать лет прошло. И, вот, только что, ты сжег письма. Надеюсь, что былые травмы и тоска по родным вскоре сменятся лишь хорошими воспоминаниями. Ведь, я же не просто так разглядела в тебе человека, да?..       Лев не ответил. Он и двигаться-то не мог! — Ты хороший мужчина, с которым случилось слишком много дурных вещей. Ты потерял бывшую жену, которую когда-то любил, и, возможно, любишь сейчас… И дочь, с которой потерял контакт и проводил очень мало времени. Но прошлое тебя не определяет. И меня тоже. Пусть все будет по-прежнему, хорошо?.. Сейчас я пойду в душ, а то чувствую себя очень грязной, а потом мы можем сходить, посмотреть, откуда же ночью взялись зараженные. Я слышала их гогот.       И ни намека на вчерашний поцелуй между лопаток. Похоже, Настя все прекрасно поняла с первого раза. И даже не пыталась вновь поговорить о своих чувствах. Она смирилась. Так быстро? Так легко? Из-за того, что он когда-то сделал?.. Нет, Лев надеялся на это, но, тем утром, выслушав ее и осознав: она не боится, засомневался в собственной решимости. Проводил Настю восторженным взглядом, глянул на печь, где сжег письма…        С большим трудом расцепив пальцы, он поставил чашку на стол. Вышло громко. Кофе расплескалось на пол, но Лев не поспешил убирать. Оперся обеими руками о столешницу и прижался лбом к дверце шкафа для посуды.       «Настя, что же ты…»       Он намеренно задержал дыхание и шумно выдохнул.       Так и видел ее глаза: чистые и искренние; так и слышал ее голос: мягкий и спокойный. Бедная девочка, слишком много на нее свалилось за последние месяцы! Да ещё и он со своим прошлым и письмами…       Пожалел ли Лев, что сжег папку? Нет. Наоборот, выдохнул с облегчением. Пора было, момент настал.        Давно нужно было избавиться от этого навязчивого чувства! Лев не любил жену, по крайней мере, не так сильно, как ещё лет восемь или десять назад. А тем удивительным утром, даже и не вспомнил. Не вспомнил об Алле, потому что смотрел на Настю. И понимал, что больше никогда не сможет отвести свой взгляд.

***

      Подумать только, как же просто стало жить, все высказав, и больше никогда не вспоминать об этих письмах. Мосты сожжены. Прошлое навсегда похоронено в «прошлом». Как там говорилось? Один шаг назад, два вперед? Получилось ли у Льва выкарабкаться и, открыв Насте истину, двинуться навстречу?.. Возможно.       Жизнь закрутилась. Время пошло. Вот и неделя минула, как они обнаружили «гнездо» крылатой твари в недрах леса, но так и не решились посмотреть и проверить. Да и небезопасно это было, лезть под неизвестную слизь, которая одной каплей прожигала одежду насквозь! Кровавые жилистые нити, наперебой с прозрачными перепонками, разрастались на деревьях. С каждым новым днем, воздух будто бы густел, а лес погружался во тьму. Светило ли солнце, или стоял хмурый мартовский день — не важно, ибо, всякий раз, выходя с утра пораньше, чтобы посмотреть, Лев, с видимой тревогой, хмурился, подмечая: становится темнее и мрачнее. Чего же дать?.. Неизвестно!       Там, внутри маяка, жизнь проходила спокойно. Они были в безопасности и днем, и ночью. Там ничего не менялось, а, вот, снаружи находиться было невозможно. Иногда они выходили и спускались к пристани, с противоположной стороны острова. Смотрели на залив, покрытый льдом и чувствовали: солнце пригревает и ветер постепенно меняется. Не пройдет и трех недель, как, в апреле, снег постепенно будет таять. Но птицы не вернутся. Им будет некуда. Деревья уничтожены. Когда-то богатая хвоя, поредела и местами осыпалась, а почерневшие стволы были обтянуты то ли паутиной, то ли той же слизью, издали напоминавшей вату.       Настя часто замирала на крыльце, глядела и дрожала. Предчувствовала, что, однажды утром, когда они проснутся, лес затянет полностью. Подобно кокону, подобно пульсирующей жилке на шее! Нечто выберется и… Неизвестно, что будет! — Ламп почти не осталось, — сообщил Лев за обедом, поддевая вилкой кусочки картофеля. — Придется, дня через два-три, пока лед не растаял, мне на лыжах махнуть на материк.       Настя медленно опустила чашку на стол и испуганно пробормотала: — Нет… Это плохая идея. — А, разве, есть выбор? — Мужчина хмуро посмотрел на девушку, осунувшуюся напротив. — Наверное, нет… — Без ультрафиолета, зараженные подберутся к крыльцу. Будут скрежетать и царапать стены. Здесь мы в безопасности, но, как по мне, хватает и ночных «трелей», ты так не думаешь?       Лев заглянул Насте в глаза и, распознав явное волнение, задумался: она переживает за него или за себя? — Что, если лед будет хрупким?.. — Я бывалый ходок на лыжах, все будет нормально. — Ладно…       Лев знал, она всегда так отвечала, когда мысленно не соглашалась или не была уверена в ответе. Сидела, отложив еду, и теребила молнию на кофте. Такая красивая и растерянная. Ничего больше не сказала. Но и есть не стала. Аппетит пропал. Да и настроение — тоже. Куда же Лев пойдет на лыжах в марте? Четыре километра через залив? А как она останется одна? Рядом с этой тварью в лесу?.. — Не волнуйся так, лучше поешь, а потом пойдем и постреляем, что скажешь?       Ему хотелось подбодрить, но, все чаще, поскорее подойти и обнять, погладить по волосам. Настя сразу успокаивалась, когда они прижимались друг к другу. Без намека на страсть. Без намека на романтические чувства. Лев просто держался рядом какое-то время, пока она не переставала трястись, и отдалялся. Но не всегда хотелось. И не всегда были силы. — Скажу, что согласна.       Девушка была отличной ученицей. Ответственно подходила к урокам, что Лев преподавал. И, со временем, неплохо научилась готовить спагетти, жарить картофель, — правильно, как говорил Лев, — и неплохо стрелять. Уже без посторонней помощи она держала ружье, уверенно стояла, широко расставив ноги и, целясь в измазанные кровью ветки, часто стреляла мимо. Зато больше не шаталась.       «К сожалению», — думал Лев, но все равно стоял рядом, готовый подхватить, если что.       Стоял и любовался. Но не солнцем. Он смотрел на свою юную подопечную и улыбался. Радовался, что они опять играют в карты и шахматы; читают друг другу, и не заговаривают о чувствах, которые, вопреки всему, давненько зародились между ними. Настя нравилась ему. Очень. Однако, Лев и не думал спешить. Некуда, да и незачем. Они достаточно узнали друг о друге, особенно Настя о нем.       Просто жили. Но не существовали. Больше нет. — Расскажи о своем детстве, — попросил Лев, когда они, выпустив патронов десять, решили прогуляться подальше от леса и маяка.       Пошли протоптанной дорожкой вперед, прямиком к пристани. Легкий свежий ветерок дул с материка. Приятно было постоять на улице, прежде чем вернуться в «дом». — Ну, семья моя была благополучной, — Настя пожала плечами. — Мы жили за городом. Не скажу, что в большом доме, но у каждого была своя комната. Мама работала медиком, а папа в полиции. Брат учился на третьем курсе в экономическом институте. А я… Я только школу закончила. Собиралась переезжать в Питер. И до смерти боялась лететь. Я, будто чувствовала: что-то случится. И, вот, мы с тобой здесь. Я жива. Кто знает, что было, если бы мы остались в городе. Наверное, я бы уже умерла. Без тебя. — Какой город? — впервые спросил Лев, внимательно слушая и сунув руки в карманы штанов. — Ярославль. — У тебя были заветные мечты, парень?       Ну, вот, он спросил. И хотел знать. От этого ответа много, что зависело. Лично для него. — Мечта — стать актрисой, а парня не было. Нет, — она забрала волосы за уши и сбросила капюшон.       Лев заметил и, вытащив руку из кармана, надел обратно. — Ветер холодный, а ты недавно только перестала кашлять.       Началось. Постепенно, он стал не только оберегать ее, но и заботливо поправлять вещи. — Ты ни с кем не встречалась? — уточнил он, выждав небольшую паузу.       А Настя, сощурившись и глянув на него из-под капюшона, подозрительно приподняла брови. Зачем он спрашивал?.. — Нет, ни с кем.       Девушка невольно задержала взгляд на мужском лице: сосредоточенном и холодном. Лев стоял рядом, почти вплотную; касался ее плеча, и близостью своей побуждал смотреть и любоваться. Да, Настя, точно как и он, во всем искала смысл, и единение. О, неужели это знак?.. Неужели?.. — Плохо, — сказал мужчина, вздохнув.       А про себя улыбнулся. Ему понравился ответ. — Почему?..       Настя изменилась в лице. — Потому что ты ничего не повидала в этой жизни: ни любви, ни сбывшейся мечты, ни парня… Грустно осознавать, что мир пошел ко дну так не вовремя, в расцвет твоей молодости.       Да уж, она не могла не согласиться, поэтому и тянулась к нему; поэтому и жаждала обняться, в первый раз поцеловать и, возможно, снять с себя одежду… Стыд опалил женские щеки. И Лев заметил, улыбнувшись. — Что ты?.. — Ничего.       Девушка опустила голову и, почувствовав руку на своем плече, улыбнулась. — Мне нравится быть твоим другом, Лев, — мягко подметила она, ощутив крепкие объятия и прижавшись щекой к его куртке. — Мне тоже, царевна, — отозвался он, с удовольствием всматриваясь вдаль, — мне тоже.

***

      Лев диву давался, и сам себя не узнавал. Вопреки всему: отвратительному характеру, самобичеванию, десяти годам в одиночестве и былым болезненным потерям, он чувствовал себя «живым». Настоящим!.. Рядом с ней. С маленькой девчушкой. Сам и не заметил, как переключил все свое внимание, заботу, мысли и помыслы на Анастасию.       «Красивое имя», — думал Лев, по утрам заваривая кофе.       «Красивые волосы», — подмечал он днем, когда девушка неряшливо забирала за уши и кушала суп.       «Красивые длинные пальцы»; «Красивые ясные глаза»; «Красивые веснушки и брови».       Нет, Льву совсем не нравилось это свербящее чувства в груди. Оно напоминало о потерянной юности и незаметно пронесшейся молодости. Дежавю… Никогда и ни к одной живой душе он не относился с подобным трепетом. Только к Алле. Лев не просто любил жену, он был на ней зациклен. Да, теперь, спустя много лет, бросив пить и приведя мысли в порядок, он это понимал. И больше не хотел подобных откровений. Больше — нет.       К Насте у него проснулись теплые родительские чувства. Совсем иные. По-началу, он и мысли не допускал о желании обнять, коснуться, погладить по плечам и спине, пропустить пальцы сквозь волосы. Но, чем больше времени они проводили вместе, тем отчетливее билось сердце, и приходило смирение.       Наблюдать за ней, слушать ее. Пообещать и сдержать слово.       Лев переложил все свои мысли на Настю. И, как ни странно, больше не страдал над прошлым. Не думал о письмах. Не жалел. Позволил себе расслабленно ждать. Отпустил все «по ветру» на самотек! Подумал: пусть жизнь идет, как должно. Будь, что будет. К чему они придут?..       Но, с другой стороны. По-прежнему боялся, что, единожды прильнув к ее губам, единожды себе позволив, он уже не сможет остановиться; не сможет себя сдержать!.. И это желание, быть нужным, быть единым целым, оно вернется!.. Испортит эту жизнь.        Настя читала письма. Она знала о его ошибках. И не судила, не винила. Нет, Лев не замечал и толики упрека в этих серо-голубых глазах. Заглядывал и пропадал, ибо девушка смотрела мягко и нежно, иногда смущенно. Не было ни слез, ни обиды. Даже несмотря на то, как он себя повел, когда отверг ее тем мрачным утром.       Позволить жить по-настоящему, открыть свое сердце и душу, впустить ее так глубоко, что будет уже невозможно остановиться?.. Или сохранить свое лицо, остаться мудрым наставником и защитником, который всюду рядом?..       Или совместить все эти «роли», пока они ещё живы?.. Быть и «отцом» и любовником?.. Как это, вообще, возможно?..       Лев метался. Он не знал, как быть, что выбрать, и на что решиться.       «Тяжело, тяжело жить одному, я не хочу. Я не хочу быть в этом один..»       Льва больше не смущал ее возраст. Маленькая женщина своими мыслями и словами вполне могла дать фору даже самой умудренной жизнью бабе. О, а у него и язык не поворачивался назвать ее «бабой». Настя была девушкой, малышкой, его смыслом. Да.       «Тяжело так жить, слишком тяжело для меня».       Выбирать между совестью и желанием?.. Но почему?.. Они жили одни, на острове, в апокалипсис, где не существовало норм, не существовало никаких правил, кроме его собственных!.. Да и Настя же тянулась к нему, прикасалась губами! Она этого хотела, иначе бы…       Нет. Лев, уже в который раз, тряхнув головой, попытался выспаться. Но, только закрывал глаза, как видел ее губы, шею, тоненькие запястья и хрупкие лодыжки. Хотелось ему прикасаться к ним. И гладить, как сокровище, как выигранный приз, доставшийся ему спонтанно и незаслуженно!..       Они остались одни. Позади страшные первые месяцы эпидемии. А сколько таких впереди!.. Что ждет их, когда «нечто» выберется из своего кокона?.. А, вдруг, оно не будет бояться света и солнца? Что, если оно мутирует и станет жрать людей и днем?       Впервые Лев задумался над этим, когда копался в моторе катера на пристани. Он мельком поглядывал на лес, перебирал провода, да встревоженно побаивался весны и лета.       Они должны были придумать план. Про запас. На всякий случай!.. Если, что-то, вдруг, пойдет не так, они должны будут покинуть остров. Других вариантов просто не останется! А для этого понадобится транспорт.       Вот Лев и взялся осмотреть катер. С утра-пораньше вышел из дому, поправил лампы на крыльце, до сих пор целые и невредимые. Настю не дождался, да и рано было. Шесть часов!.. Это, ведь, ему не спалось в будоражащих душу думах.        Вышел и обомлел. Оказалось, что над островом, точно, как и несколько недель назад, прошел кровавый дождь!.. Стены маяка, сугробы и тропки — все было изрешечено багряными каплями. — Блять… — протянул Лев, схватив ружье и ступив на расчищенную дорожку.       Снег хрустнул под ногами. Послышался неприятный клацающий звук — это наст ломался под тяжелыми сапогами, наперебой с промерзшей кровью. На этот раз людских тел не было видно. Но крови было много. Куда больше, чем тогда!.. Намного больше!..       «Жуть какая!»       Порадовавшись, что Настя ещё спит и не видит весь этот ужас, Лев медленно побрел к лесу. Издали завидев сброшенные в горку внутренности, да уловив неприятный запах, мужчина не остановился. Настойчиво направился вперед, и, только у лесной опушки, замер и поморщился в отвращении. Длинные скользкие нити, напоминавшие кровавые прожилки и перемолотые внутренности, свисали уже до земли!.. Пронизывали поредевшие еловые ветки, почти лишившиеся хвои. И не пробраться, не поглазеть, что там — в глубине! Кто там прятался?.. Кто скрывался?.. Кого же зараженные кормили по ночам и куда девались днем? И откуда бралась кровь на острове?..       У Льва сложилось впечатление, будто бы тела разрывали в воздухе, и алая багряная жидкость разлетались на ветру и падала с неба!..       «Чушь какая…»       Иначе, кто «их» приносил? Эти самые тела?.. Те летающие мрази?.. Но кто тогда ютился там, в недрах зараженных гадостью деревьев?.. Что это за существо «дышало» и вибрировало прямо сквозь снег?.. Лев почувствовал, точно и Настя много дней назад. «Нечто» страшное и зловонное, будто набиралось сил. Готовилось в любой момент вылезти и пожрать все на своем пути!..       «Надо осмотреть катер…» — подумал было Лев.       Но вновь повременил. Подобрал палку, — вполне себе нормальную, без признаков этой дряни, — и, отступив на шаг, сунул вверх; коснулся изогнутым стеблем белесо-алой слизи.       Отвратительно. Липко и склизко!.. Лев зубами стащил старую перчатку, бросил на снег и, прижав палку к плотной ткани, в лишний раз убедился: эта дрянь прожигает насквозь!.. По центру перчатки, прямо там, где он коснулся палкой, образовалась ровная дыра.       Что это было? Кислота?.. Неизвестное оружие?.. Похоже на слюну или пенящуюся жидкость… — Блять…       Лев бросил палку и с тревогой посмотрел на маяк.       Что будет, если эта дрянь коснется каменной кладки?.. Стоило проверить!        Он снова схватил палку, макнул в одну из веток, что пониже, — осторожно, опасаясь, что его заденет, — а следом, повернувшись, решительно зашагал к маяку. Не мог смотреть на мелкие алые прожилки, растекающиеся по маленьким сучьям и еловым иглам. Но двигался твердо. Если… Твою мать, он так рассчитывал, что подозрения не подтвердятся! Приблизился к стене, вздохнул поглубже и, прижав обезображенный кончик ветки к каменной кладке, испытал тихий ужас.       Нет, не может быть!..       Лев почувствовал, как камень у фундамента, чуть ниже кирпичных стен, будто бы просел, «поехал» вглубь здания!.. Тотчас же отнял руку, выбросил палку и, приглядевшись, увидел дымящуюся дыру. Совсем небольшую и крохотную, но… Черт возьми, в ту самую минуту, мужчина понял: если, не дай бог, эта дрянь расползется по траве, когда стает снег; если эта инородная субстанция коснется маяка: пиши пропало!.. У них не останется шанса! Придется уходить!..       Лев понятия не имел, как эта слизь образуется на деревьях. И откуда все эти кровавые жилистые нити. Возможно, это была кровь, каким-то образом переработанная и сброшенная на деревья; или же это мог быть неизвестный и живой организм, уничтожающий все на свете, кроме деревьев?.. Что, если эта дрянь не множилась на снегу, но вполне могла распространяться по кустам, траве и мху?.. Этого добра навалом было с мая по октябрь!       Решив пока ни о чем не сообщать Насте, — ей же во благо, — Лев, почти бегом, вернулся к крыльцу; забежал в дом, наспех схватил одну из заряженных ламп и, быстро вернувшись к опушке, установил таймер: на семь часов вечера. Пусть будет так. Он оставил лампу в опасной близости от деревьев, но на безопасном расстоянии от слизи и нитей, чтобы капли не попали и не сбили механизм. — Посмотрим, что будет завтра… — протянул он, испытав неприятную тревогу, ужалившую в солнечное сплетение.       А теперь, за работу. Проверить катер, да опробовать лед. Вот, что Лев собирался сделать. Но ни на секунду, ни на минуту не забывал о том, что увидел и какое открытие совершил.