Хозяин тайги

- Глеб, – Игнатьев, сидящий на соседней кровати, опустил газету на колени. – Тебе не кажется, что пора перестать изображать растение и вернуться к жизни? Зименцов, блуждающий взглядом по номеру на базе отдыха, который успел уже досконально изучить за эти дни, вздохнул и повернул к нему голову. Виктору легко было говорить, в конце концов он верил во всю эту мистическую ерунду с сопливого малолетства. Наверное, приятно, когда твоя вера оправдывается. И, похоже, Витя искренне не понимал или притворялся, что не понимал смятения своих приятеля и любовника. Последний вообще первые сутки напролёт просидел, забаррикадировавшись в ванной, и на все просьбы успокоиться и выйти устраивал истерики, мол, он выйдет оттуда не раньше, чем за ними приедет как минимум танк. Что ж, сам виноват, нечего подслушивать взрослые разговоры – Игнатьев не только посторонних, но и любимого, для его же спокойствия, не хотел посвящать в тайну якобы простого механика Рыжова. Правда, Виктор, собаку съевший в переговорах и сверхъестественном, сумел-таки устранить «панику в строю», вот только к Зименцову пока не знал, как подступиться – большую часть времени тот просто лежал в кровати и отрешённо пялился в потолок, переосмысливая суть своего существования. Видел Глеб и таинственный блокнот с выписками из бытия оборотней, однако это ни на грамм не сделало его размышления причёсаннее, а жизнь – проще. Оборотень. Перевёртыш. Дух леса. Великолепный зверь. Красивый мужчина. Чудовище. - Витя, он проделал это прямо на моих глазах. Всё, во что я верил... точнее, часть того, во что я НЕ верил, ожило и перевернуло моё представление о нашем с тобой мире с ног на голову. И я больше не представляю, как жить. Виктор хмыкнул и приподнял бровь. - То есть теперь тебе не весело? Кажется, несколько месяцев назад, когда ты усиленно разыгрывал из Серёженьки оборотня, всё было по-другому и ты знатно позабавился. - Знаешь, я не возражаю попросить у тебя прощения ещё миллион раз, – проворчал Зименцов. – Но моего положения это не меняет. Видишь? Он повернулся спиной к другу и ткнул указательным пальцем в шрам от зубов Евгения на своём загривке. Тот уже зажил, зарубцевался и под подушечками пальцев ощущался, как две гладких дуги, да и внешне, насколько мог рассудить Глеб (однажды раскорячившись с парой зеркал), был не слишком заметен. И всё бы ничего... - Уже в сотый раз, наверное, – усмехнулся Витя. - Так вот, вчера ночью я спускался в бар выпить и... Блин, Игнатьев, от меня теперь даже мальчики, раньше строившие мне глазки, разбегаются, как чёрт от ладана, не говоря уже о всякого рода живности. Хан, и тот предпочитает спать за дверью, хотя прежде любил сидеть рядом, положив голову мне на колени. - Я же тебе сказал, что этот твой Женя тебя пометил. С того момента ты источаешь угрожающий запах – запах охраняющего тебя зверя, и люди тоже его чувствуют. Что же тут говорить о животных? Кроме того, метка не только оберегает тебя, но и связывает вас. Он ведь снится тебе? Зименцов отвёл глаза и отвернулся. Вот уж о чём, а об этом он говорить с Витей совершенно не желал. Евгений действительно снился ему. Сны были чересчур настоящими и не отпускали. Женя то смотрел на него в упор своими рыжими глазами, странно пустыми, смотрел прямо в душу, то... бесстыже передёргивал, запрокинув голову и страстно выдыхая его имя. В первом случае Глеб просыпался в холодном поту и с кричащим от тревоги сердцем, во втором... с мокрым пятном на трусах, чего с ним не случалось, наверное, лет с пятнадцати. Об одном рассказывать приятелю было тяжело, о другом – стыдно. Да и лишнее. Слишком... личное. - Ты говорил со сторожем? – тихо спросил он, пальцем очерчивая разводы рисунка на простыне. Просто вдруг вспомнил то, что тогда сказал о Шенху Рыжов, и то, что Виктор старался узнать о нём как можно больше. Сам Зименцов ни с кем не общался: местные считали, что он чем-то обидел Хозяина тайги и тот прогнал его, посмеивались, поэтому любопытствовать было как-то... неловко, что ли. - Говорил, – со вздохом ответил Игнатьев. – Дедулька на досуге промышляет охотой на мелких пушных зверьков, ничего запретного, всё честь по чести, по-честному. Завсегда, говорит, прежде, чем в лес войти, у Хозяина дозволения и прощения просил, а на промысле больше нужного не брал. И вот однажды, видимо, бесы попутали – заплутал. Зима была, стал замерзать. - И тут явился ему дух лесной. - Ага. Лёг рядом с уже почти окоченевшим дедом, а когда тот малость отогрелся – привёл его прямиком к дому Рыжова. Ну, ты понимаешь, пока суть да дело, тайком обернулся и, как полагается гостеприимному хозяину, напоил чаем, затем проводил до базы. Кстати, это не единичный случай, так что твой оборотень тут за героя. Правда, нелюдим, народ сетует, но уж такой обходительный и рукастый, всё ему прощают, особливо старики. Глеб усмехнулся и через плечо глянул на приятеля. - Ты, похоже, переобщался со здешним людом. Балакаешь, как деревня. Виктор рассмеялся и бросил сползающую с его колен газету на их с Сергеем кровать. - Проникся здешним духом. Бывает. - Знаешь, у меня теперь слово «дух» вызывает весьма неоднозначные ассоциации, – чуть помрачнев, сообщил Зименцов. - Ну и этим духом тоже, – со смешком отозвался Игнатьев. – Кстати, а он ведь тут появлялся. Глеб снова развернулся и привстал на локте. - В смысле? - Серьёзно, ты же не думал, что Рыжов не попытается тебя хотя бы издалека увидеть? Зименцов прикусил губу и угрюмо воззрился на Витю. - Не думал. И не хочу думать. И видеть его не хочу. - И не увидишь, – с улыбкой пожал плечами тот. – Как я и просил, ему сказали, что ты уже уехал. Глеб сделался ещё мрачнее и, повалившись на постель, уставился в потолок. Чувства свои, возникшие в нём в тот момент, когда друг сказал о том, что рыжий был здесь, где-то совсем близко, он совершенно не понимал. Само собой, первой реакцией был страх, остренькой иголочкой судорожно заколовший в груди, но следом за ним внутри поднялось что-то горячее, возбуждённое, будто... предвкушающее? А ещё неясные сожаления, сомнения... - Да блин... - Что-что, Зименцов? – съехидничал Виктор. – Ты вроде не хотел его видеть, или мне показалось? К слову, из-за чего произошёл весь сыр-бор? Внятного ответа я от тебя, по-моему, так и не услышал. Зименцов досадливо зарычал, прикрыв глаза ладонью. - Слушай, Игнатьев, я, конечно, понимаю, что для тебя это фактор малозначимый, но он оборотень. О-бо-ро-тень! Это нормально?! Лично для меня – ни капли, вообще в голове не укладывается, до сих пор в себя не могу прийти. И не получается этот факт отбросить, вот никак. Нет, ну, первоклассный секс, верность, все дела – разговора нет, неоспоримые плюсы, но ты хоть на секунду представь: просыпаешься однажды, а у тебя в постели... – Глеб, не находя слов, потряс кулаками, – тигр, твою мать! Не знаю, как тебя, а меня бы мгновенно Кондратий хватил! Да и, видишь ли, весовые категории немного разные – одним ударом хребет переломит. - Моё мнение ты знаешь, – издав тяжёлый вздох, Витя поднялся и принялся вышагивать по комнате. – Я уверен, что он никогда не причинит тебе вред. И то, что Рыжов, как ты выразился, гнал тебя по лесу, я воспринимаю, как данную им тебе возможность одуматься и принять решение. К тому же это не он гнал тебя, а ты бежал от него. Если бы Женя хотел тебя убить, то у него была масса удобных моментов. Догонять же не стал потому, – Игнатьев многозначительно воздел указательный палец, пресекая приготовленные приятелем возмущения, – что твоя реакция в тот миг могла быть совершенно непредсказуемой. А если бы тебя действительно удар хватил? По крайней мере, Рыжов убедился, что ты цел и... ненавидишь его. - Ненавижу?! – гневно выкрикнул Зименцов, резко усевшись на постели. – Витя, он перевёл мои часы! Обманом пытался заставить меня остаться с ним, а ты знаешь, что я это ненавижу! Ненавижу эти увёртки и уловки, поперёк горла они мне! И дело даже не в часах, – покачал он головой, чуть понизив голос. До него только сейчас стало доходить. – Все те дни... все те знаки внимания... и ни единого слова просьбы, ни единого вопроса о будущем и всяком таком. Сомневаюсь, что он не понял, когда я спросил о другом месте для жилья. И всё равно отбрил меня, причём так высокомерно. Рыжов говорил о том, что я уеду от него, но ни разу не просил меня остаться... а потом перевёл мои часы и пошёл к машине один. Вить... – Глеб поднял растерянный взгляд на внимательно наблюдающего за ним друга. Кажется, он окончательно запутался сам в себе. – Я просто не понимаю теперь, где была правда, где ложь. Каждый раз, когда мы были вместе, его тело говорило, что я нужный, что... самый любимый, оберегаемый, в общем – самый. Но слова... - Что «слова»? – вскинул брови Игнатьев. – Они тебе нужны? Но, возможно, он никогда их не скажет. В вашей паре заведомо слабый – ты, и слова, скорее, твоя прерогатива. А его долг – это действия, и как раз действием Женя показал, что желает оставить тебя себе, украв у всех. Он решил за тебя, как и полагается ведущему самцу. Конечно, предпочтительнее было бы сказать тебе это в глаза, стукнув кулаком по столу и дав возможность лишний раз поспорить, однако проще – поставить перед уже свершившимся фактом. Я вон тоже кое-кого не особо спрашивал, просто поселил у себя, и все дела. - Правда? – удивился слегка оторопевший Зименцов. - А что, ты думаешь, он твоего оборотня так по полочкам раскладывает? – со смехом прокричал из ванной Волков. – Рыбак рыбака видит издалека! - Молчи уже, – любовно пожурил Виктор и со смешинками в глазах посмотрел на приятеля. – Ну и в завершение речи ведущего самца, – к раздражению Глеба, он непристойно заржал, но хотя бы удосужился скромно прикрыть рот рукой, – хотелось бы сказать, что пожелай Рыжов секса или денег, то и первое, и второе грёб бы лопатой. Так что в тебе его интересует явно нечто иное, чем твоё положение, богатство или только тело. - Хорошо, – нехотя кивнул Зименцов. – Даже если всё так, остаётся ещё кое-какая мелочь. Игнатьев заинтересованно оживился. - И какая же? - Да так, сущая ерунда. Полосатая шкура, когтистые лапы и о-очень большие зубы, Витюшенька. Можешь до кучи прибавить примерно четыре метра общей длины и более трёх центнеров веса, лишним точно не будет. - Слушай, – Витя опёрся руками о деревянное изножье кровати приятеля, – что всё-таки тебя на самом деле беспокоит – обман Евгения или то, что он оборотень? Знаешь, все мы в какой-то мере оборотни, каждый из нас, кого ни возьми. Причём многие имеют далеко не одно обличье, это тебя не пугает? То, что нет существа страшнее и опаснее, чем человек, тебя не пугает? Поэтому, прости, я не пойму, почему тот, чьи ипостаси чётко разграничены, должен пугать. Возможно, ты считаешь, что от него неясно чего ждать, но, на мой взгляд, люди, сросшиеся со своими масками и давно позабывшие, какие же они в действительности, вызывают куда большее опасение. Глеб, – позвал он Зименцова, застывшего в какой-то прострации, – хватит грузиться и накручивать себя. Ты ведь говорил, что Женя честнее других, так почему это должно было измениться? Ты чувствуешь сердцем, ваша связь цела и крепка и не может лгать. Поэтому... Я знаю, что это всё сопливые бредни, как в дамских романчиках, но всё равно скажу – позволь твоему сердцу решать, хорошо? – Глеб отстранённо кивнул, и Виктор, улыбаясь, выпрямился. – Ладно, не буду больше надоедать тебе этой чепухой. Лучше пойду вылавливать детёныша из ванны, пока он не утонул. ...Большой тигр устало брёл по лесу, возвращаясь домой. Понурый, измученный, он почти ни на что не обращал внимания. Лишь иногда поднимал морду к ночному небу и только тогда потухшие глаза вновь тлели надеждой. Ведь небо одно на всех, и если очень хотеть, если очень просить, то однажды оно смилостивится и позволит кому-то очень нужному услышать зов, идущий от твоего сердца. - Глеб... где ты? Без тебя мой дом пуст, холоден и чужд. Прошу, вернись и вновь наполни его счастьем... Зименцов открыл глаза и медленно сел на кровати. - Доброе утро, зомби, – Витя глянул на приятеля поверх газеты. – Чего это ты? - Игнатьев, – глухо проговорил Глеб, глядя в одну точку перед собой. – Мы немедленно уезжаем.