Я умираю от скуки.

      Норико целую неделю мучилась от бессонницы, засыпая каждый день только на чертыре часа, вынужденная вставать рано утром, чтобы позавтракать, собраться и добраться до университета. На лекциях она умудрялась дремать, огражденная от мира звуком своих наушников, что перекрывали унылый бубнёж преподавателя и перешёптывания её компании, обсуждавшие не то свои обычные дни, не то последние события, не то план дальнейшей мести для Минги и его товарищей. Видео, которое записала Сюин, ещё не было нигде опубликовано, давая отсрочку того, чтобы Акио сам признался во всех своих преступлениях, оставив запись в своем профиле в социальных сетях и вместе с тем извинившись перед всеми, кто пострадал от него. Но Ватабе упорно молчал, прекрасно понимая, что последует за такой уступкой: не только внимание общественности, отчисление из университета и возможное уголовное дело, если кто-то отважится написать на него заявление, но и потеря репутации и важности в своём маленьком выдуманном мире.       Японец ни на минуту не мог расслабиться, зная лишь то, что ему нужно любым способом добраться до телефона этой китайской дряни и стереть видео того, как он издевается над Ямагучи. В любом случае, признается он сам или кто-то другой обличит его сущность, он встретит лишь неприятности. Этому надо было помешать и как можно скорее. Миура несколько раз в день связывался с ним, чтобы сообщить о том, что он успел нарыть по поводу этой Сюин: где она ночует, куда ходит в свободное время, даже где живут её родители. Связи Кота помогали куда лучше, чем остальные его товарищи, от которых толку было ноль. Особенно от Шизуко, что не умела ничего, кроме как язвить и прихорашиваться. Ватабе давно замечал свое раздражение к этой белокурой девке, но сейчас её инфантильная и сучья манера поведения доводили его до состояния белого каления: она продолжала делать вид, будто ничего не случилось, строя глазки красивым парням и хихикая со сворой своих подружек, что ничем не были лучше её.       Его острый взгляд скользнул к дремавшей фигуре Оойси, что казалась в их скоплении островов опасности самым отдаленным клочком земли, связанным с ними лишь буйными водами океана, омывавшего их берега холодным голодным течением, бездушным к проявлениям искренности и лишь выполняющим свое природное назначение.       Акио смотрел на Норико иначе: с большим призрением и лишь толикой любопытства, появившейся из-за резкой смены её ориентиров. Он никогда не понимал и не пытался узнать, почему она такая странная и отстраненная от их действительности, проявляя свои эмоции только в редкие особенные моменты. Если до недавнего времени он признавал её частью своей команды и считал то, что она привязана к ним до невозможности, несмотря на молчаливое присутствие, то сейчас всё сменилось. Она стала определенной опасностью для его авторитета и их автономности, смея перечить ему и противостоять, не слушаться. Он невольно сравнивал её с Ямагучи: тот также был близок к нему и улыбался, делал вид, что всё в порядке, пока не предал Акио самым отвратительным способом, нарушив один из принципов существования мира Ватабе и отдавшись запретным извращенным фантазиям с Катсухирой, которого так и не смогли найти. Казалось, что второй парень просто испарился, почуяв, что возмездие вот-вот обрушится на его голову.       Ватабе продолжал глядеть на Норико искоса, а после почувствовал чужое внимание и чуть повернул голову в сторону, чтобы найти того, кто пилил его затылок уже несколько секунд. Взгляд сомкнулся на непринужденном Минги, сидящего на верхних рядах аудитории вместе с Сюин. Только если девушка что-то записывала в тетрадь и внимательно слушала лекцию профессора, то вот парень перенес свою концентрацию на японца. Немного помедлив, Сон приподнял руку, где были надеты электронные часы, постучав по ним указательным пальцем, как напоминание о том, что у Акио осталось не так много времени, чтобы выполнить ультиматум.       Студент сощурился и сжал губы, глядя на наглого корейца. Ладони его невольно сложились в кулаки от озлобленности и возмущения на наглость этого второсортного урода, посмевшего бросить ему вызов. Казалось, что только недавно жалкий Минги ползал по сырому кафелю туалета после того, как его несколько раз обмакнули в унитаз и сломали оправу очков, а теперь этот сопляк вырос в самоуверенного и крепкого парня. Только вот Ватабе в любом случае заставит это существо молить о пощаде во что бы то ни стало.       Отвернувшись от Сона, Акио опять вперился взглядом на недвижимую фигуру Оойси. Её спина приподнималась от размеренного дыхания, а из уха, проколотого индастриалом, торчал белый наушник, музыка которого доносилась даже до него, но оставалась глухой к преподавателю, переключившему очередной слайд по административному праву, рассказывая о сложной структуре кодекса и его деления на никому не интересные разделы и главы, что студенты должны будут выучить к семинарскому занятию.       В памяти всплыли слова Миуры, от которых кровь в артериях Ватабе сменилась тягучей массой яда, растягивающегося по сосудам медом и заполняющего всё его нутро удушливым состоянием недовольства. В тот роковой день, когда они закончили среднюю школу в родном городе и затащили Минги в переулок, то могли раз и навсегда закончить его историю, при этом оставшись безнаказанными, учитывая то, насколько лениво работала в те времена местная полиция и прокуроры, чья профессия, в целом, и сейчас не обладала особым старанием. Если бы тогда девушка ударила посильнее, то не было бы той ситуации, в которой они застряли, и не было бы занесенного над ними мечами рока, чья сталь пробьет их судьбы, расколов раз и навсегда. Ватабе закипал от одной мысли, что Норико тогда нарочно ударила недостаточно сильно или ударила туда, где можно было бы вырубить мальца лишь на короткое время. Не просто так она и проверяла его пульс, как рассказал Кота. Значит, она уже тогда стала отдаляться от них, но подло продолжала дружить, чтобы унять свои бессмысленные страдания от скуки, которую никто не мог понять и принять.       Ватабе вообще не мог вникнуть, как можно относится ко всему с таким равнодушием, ведь даже для жалкого сопляка Ямагучи нашлось хобби в виде игры в бейсбол, где он преуспел в силу своей упорности и азартности.       А она... Она влечет свое бессмысленное, бесцельное существование подле них и вместе с тем добавляет проблем. Непонятно, было ли то действие с жалким Соном резко пробудившимся альтруизмом или дело было в чем-то другом.       Шестеренки в голове Ватабе продолжали работать, покуда все ответы сводились к парню за его спиной. Могло ли что-то произойти под его носом, что он не смог уловить, поскольку был слишком ослеплен верой в преданность? Нет, точно нет. Оойси не умела плести интриги и врать так же хорошо, как её белобрысая подруга, а говорила всё прямо и в лицо, не боясь чужой реакции, поскольку умела постоять за себя, даже если нападавшим окажется человек из её близкого круга. Тем не менее Норико не была роботизированным существом, чей протокол заставлял всегда нести правду. Могло ли её что-то смущать и ставить в неудобное положение, чтобы она осмелилась обмануть или недоговорить, а он по привычке принимал это за чистую монету? Но тогда она бы сразу встала на сторону Сона. Или же нет?..       Акио постукивал пальцами по столу, стараясь разобраться в паутине неопределенности и паранойи, что захватывала его разум всё сильнее и сильнее. А могла ли ту фотографию с Ямагучи сделать Норико? Ведь когда Акио истребовал с Ямагучи объяснений в день случившегося во время музыкального фестиваля, то тот рассказал ему всё, включая то, как столкнулся с Оойси на лестнице. Может быть, она ведет двойную игру?       - Акио-кун, ты чего? - негромкий голос Шизуко вывел названного из транса. Тот пару раз моргнул и перевел взгляд в сторону блондинки, заметившей то, как парень вперил пристальный взор в спину брюнетки, словно желая прожечь в ней дыру. Она, конечно, понимала, что Ватабе перестал доверять Оойси после того случая и всю неделю вел себя отрешенно, но от того, как он выглядел сейчас, у Уэно мурашки побежали по коже. - Ты на Норико-тян уже пару минут, как маньяк пялишься.       - Задумался, - отмахнулся от неё Ватабе, толкнувшись языком в щеку и тряхнув головой, решив выбросить мусор из головы хотя бы на время учебы. Он снова притянул к себе тетрадь и щелкнул ручкой, продолжая писать лекцию. Однако внутри себя он принял окончательное решение непременно разобраться со всем, чего бы ему это не стоило. Как минимум, теперь Миура был в его рядах, а Кота уже давно точил зуб на Норико.

***

      - Сегодня все в силе? - спросил Сумида, поправляя галстук и прислоняясь к коре клена, щелкая зажигалкой в своих руках и оглядывая своих товарищей, скользя по ним внимательным предвкушающим взглядом.       Несмотря на то, что стоял март и на улице было далеко не тепло, компания подростков ощущала себя хорошо, поскольку совсем скоро они выпустятся из дурацкой средней школы и перейдут в старшую. Конечно, далеко не все — лишь те, кто сможет оплатить себе образование в старших классах, а после в институте, а не сразу направятся в колледж, как это планировал делать Сумида, учитывая не самое лучшее финансовое состояние его родителей.       Их группа местных бедокуров станет меньше, но обязательно останется на связи, если это позволит желание и время. Как минимум ему бы не хотелось расставаться с удобными для него товарищами, а также с покровительством Акио, что давал ему направления в этой жизни и наставлял, подсказывая, когда стоит подождать, а когда можно действовать. После того случая с собачкой Минги Ватабе взял под личный контроль своего непутевого друга, чтобы в ближайшем будущем тот не присел в тюрьму или не сделал ничего такого, отчего стоявшая рядом Норико с неизменным выражением скуки на лице сорвалась и отдубасила его снова.       Вот с Оойси и Уэно Сумида бы с удовольствием расстался, хоть и находил их общество сколько-то, но очаровательным и даже веселым, учитывая то, как Зуко любила собирать сплетни и рассказывать их направо и налево, не боясь ничего. Норико же просто была как диковинка в мире людей с её стоическим поведением и редкими вспышками агрессии, от которых его челюсть порой всё еще ныла, как напоминание о том, что не стоит будить зверя внутри темноволосой тихой японки. Хотя и тихой её назвать было тяжело, учитывая то, как легко её можно было уговорить на очередную авантюру, чтобы избавить от приступа равнодушия ко всему сущему. Только вот в последнее время она и к развлечению в виде страданий людей перестала испытывать что-то помимо механических действий. Даже издеваться над этим дурачком Минги стало не так увлекательно: бездушная рожа наблюдающей Оойси портила весь их настрой, и мольбы «лошадиной морды» больше напоминали скрип мела по доске, чем забавное тявканье и упоительное хныканье.       Порой ему даже казалось, что Норико стала смотреть на все это с осуждением, едва узнаваемым за маской беспечного зрителя очередной игры с тщедушным ровесником. Она была как тень остатка их совести, которую они не осязали в подобные моменты, опьяненные своей властью над чужой судьбой. Они сами не понимали, как стали такими бесчувственными, как пришли к общему выводу, что развлечение над не принадлежащей им жизнью было достойным времяпровождением, как разум перестал воспринимать их аморальные поступки таковыми, считая это частью действительности. Но вот угнетающее присутствие Оойси было немым напоминанием о том, как они превратились из беспечных детей в хулиганов, не считавшихся с чужим мнением. И это бесило до ломки в конечностях: не только из-за её надзирательства, лишь изредка сменявшегося прямым участием, когда её поглощало уныние, но и как физическая оболочка того, что они уже выросли. Сумида хотел застрять в этом состоянии школьника, проживая каждый день в свое удовольствие, даже если оно было омрачено неинтересной ему учебой.       - В силе, - кивнул ему головой коротковолосый сверстник, покуривающий сигарету, чей сизый дым развивался с первым теплым ветром, дующим откуда-то из-за горных массивов, что ограждали их город от больших снегопадов и затяжных дождей, образуя своеобразную стену вечной легкости и спокойствия. - Что там по плану с «Лошадиной мордой»?       - Пока думаем, - лениво отозвался Акио и зевнул, щелкнув челюстью и приободрившись. Его мягкий плывущий взгляд оглядел собравшихся сверстников, которых он мог бы посвятить в свой план касаемо корейского мальца, от которого он уже устал и планировал избавиться, как ему это диктовали принципы и память прошлых обид его страны. - Но будет весело, не так ли?       - Весело-весело, - зазвенел ломающийся голос подошедшего парня из другой школы. Кота Миура широко улыбнулся и сощурился, здороваясь с парнями за руки и хлопая по спине. Когда его пытливые глаза упали на единственных девушек, что присутствовали здесь, то его ухмылка засияла иным огнем. - Дамы, сегодня, как всегда, выглядите превосходно.       - Миура-кун, жалкий подкат, - фыркнула Зуко, однако улыбнулась и потянула сигарету, делая глубокую затяжку, смыкая губы вокруг ментолового фильтра. - Можно что-то и оригинальнее.       - Не бойся, Зуко-тян, я постараюсь для тебя на будущее, - подмигнул ей Кота и наконец перевел свой пристальный взгляд на Норико, стоящую подальше от Уэно, чтобы не чувствовать зловонный табак, от которого каждый раз кашляла и чихала. – Нори-тян, а ты как? До сих пор не нравится, что хоть кто-то из парней обращается с тобой как с девушкой, а не как с существом неопределенного пола?       - Хватит, Миура-сан, - попробовал осадить его Акио, заметив, как дернулся уголок рта Оойси, что соизволила посмотреть в хитрые зенки своего ровесника, а вместе с тем и сверстника в спортивном клубе: Кота каким-то чудом еще остался на ринге под присмотром наставника, хотя тот уже давно грозился выкинуть безбашенного и наглого воспитанника за ворота заведения, навсегда запретив ему вход в царство порядка и дисциплины. Причина изгнания была простой и логичной – юнец попал в скандал в своей школе, когда применил выученные техники бокса для драки с парнем, которого задирал и который решил наконец-то дать отпор, что обошлось ему боком. Итог таков – выбитый зуб, сломанная рука и искривленный на остаток жизни нос. Кота уже вызывали на дисциплинарную комиссию и даже приглашали комиссию по делам несовершеннолетних, пригрозив учащемуся отчислением и переводом в специальную школу, где его поставят на место и вправят мозги. Но его это, кажется, только забавляло, а не волновало. Уже давно стали ходить слухи, что Кота пристроился к шестеркам местных бандитов, которые крышевали местные заведения в городе, но на которых полиция пока не нашла управы. Даже отец Норико работал с материалами этого дела, но заходил в тупик, не имея возможности возбудить уголовное дело из-за недостаточности материала по проверке наличия состава преступления.       - Да ладно тебе, Акио-кун, - протянул Миура, едва глянув на Ватабе, сосредоточившись на брюнетке. Он подмечал, как напряглись ее плечи, обнятые лямками рюкзака с тетрадями и учебниками, как появились морщинки около носа и как сошлись тонкие брови. – Я просто немного шучу с Нори-тян. Мы же с ней знакомы с ранних лет – она знает мой характер и повадки. Да и в конце концов, кто, если не я, напомнит о том, что у неё под этой очаровательной юбочкой не висит хоботок.       - Фу, - только и выдал Сумида, едва не подавившись сигаретным дымом от непристойного комментария сверстника. Японец моргнул пару раз и оценил обстановку, заметив, что другие также насторожились, явно не считая слова их знакомого уместными. Тонкая линия отвращения и недовольства протянулась между каждым участником этого разговора, пока Норико сохраняла молчание, понимая, что оппонент её провоцирует на эмоции. – Чувак, ты вообще не умеешь с девушками разговаривать.       - С Нори-тян по-другому не поговоришь, - отмахнулся от него Миура. – Ну же, Нори-тя-я-ян, - затянул он гласные, - я же шучу. Не будь такой хмурой, иначе точно ни один парень на тебя не поглядит. Бери пример с Шизуко-тян, вот она знает, как ведут себя девочки.       Уэно от похвалы не отказалась, ухмыльнувшись и покосившись в сторону Оойси, пройдясь по ней оценивающим взглядом и отметив то, как она даже стояла совсем не кокетливо: ноги расставлены, ладони спрятаны в карманы школьной юбки, спина слегка сгорбилась. Действительно, будь Зуко мальчишкой, то вряд ли бы воспринимала свою подругу больше, чем очередного странного индивида.       - Серьезно, Норико-тян, кто на тебя посмотрит? Ну… - тут Кота издала смешок и сделала шаг по направлению к своей ровеснице, склонив голову набок, разглядывая её с другого ракурса, - за исключением этого тщедушного корейского ублюдка. Так чем там эта эпопея закончилась?       - Ничем, - ответила за всех Оойси. Голос её был негромким, плоским и лишенным хоть какого-то окраса досады или раздражения. Однако только самые внимательные могли расслышать в нём открытую враждебность. – Глупые слухи, рожденные из-за тупости Минги и этих двоих, - взгляд школьницы сначала остановился на скривившейся Шизуко, а после перекачивал на Сумиду, что невольно поёжился и вынужденно отвернулся, считая голые ветви дерева невероятно интересными и поэтичными.       - Да? – Кота насмешливо вскинул брови, ухмыльнувшись гаденькой улыбкой. Он понял, что зацепился за нужное и уловил едва заметный сдвиг в настроении Оойси, только истолковать его правильно не смог. Миура умел читать людей очень хорошо, но вот с Норико постоянно была какая-то беда из-за её отрешенности: каждый раз приходилось давить и ковырять её нутро дольше обычного, чтобы вывести из себя ровесницу. – А по слухам, там целая трагедия была. Будто бы ты разбила сердце несчастной лошадиной морде, отчего он сбежал с уроков в слезах и соплях. Знаешь, могла бы и пожалеть этого придурка из жалости… Он и так ни на что не способен, а тут ещё и в любовных делах прокололся. Как вообще он существует?       Кота намеренно оскорблял Сона в присутствии Норико, чтобы отследить, как меняется язык её тела и как усиливается её взгляд, становясь более пристальным и темным от того, как ей не нравится всё это. Но, к сожалению, Коты, она никак не изменилась внешне, продолжая слушать его с каменным лицом и небрежной позой, сдвинувшись лишь для того, чтобы размять затекшую стопу. Видимо, ей в действительности было всё равно на этого паренька, и открыть новую возможность для провокации не удалось. От этого японец цокнул и насупился, игриво выпятив губу.       - Ладно, хватит ругаться друг с другом, - наконец-то подал голос Акио, которому надоело глядеть на эту постоянную конфронтацию между совершенно разными людьми. Да и не хотел он позволять кому-то вроде Кота давить и наседать на человека, что был доверенным лицом его команды, способного хранить тайны за зубами и не наживать себе проблем, как остальные подростки. К тому же, сама мысль о том, что Оойси могла чувствовать что-то к дурачку Минги помимо равнодушия и раздражения, не могла уместиться в его голове – абсурд, вылетевший изо рта Миуры роем жужжащих шершней, заставил Ватабе почувствовать тошноту. Нет, Норико выше этого второсортного корейского дерьма, которого они сломают окончательно и отчистят Японию от очередного засора. – Нам нужно для начала обсудить планы на сегодня и продумать то, как лучше поступить с лошадиной мордой…       - Ты серьезно хочешь от него избавиться насовсем? – полюбопытствовала Уэно и ощутила острый укол страха за то, какая ответственность и опасность будет их ждать, если они пойдут на поводу у Ватабе. Не очень-то хотелось потерять всё из-за неясных амбиций этого недонациста. – Может, вы просто опять унизите его и поколотите, как следует?..       - Нет, - покачал головой Акио и сузил глаза, пристальное изучив легкую дрожь в руках Зуко, ощущая разочарование в том, какая она трусливая и глупая, не способная понять очевидного. - От Минги нужно избавиться – он бесполезный червяк, который никому пользу не принесет. Да и дело принципа, - Ватабе хмыкнул и переглянулся с Сумидой, что неохотно качнул головой, на что недовольство Акио усилилось. Он же не просто собрал сегодня самых преданных соратников – только им можно было довериться и рассказать обо всем, вовлечь в свой замысел и быстро и просто осуществить его.       - Я пас, - сказала Норико.       Акио замер, медленно повернув голову в сторону девушки. Глаза Ватабе остекленели, пока до него доходил смысл сказанного его ровесницей. Губы разомкнулись в возмущении и неодобрении, с которым он пилил профиль девушки, оставшейся такой же невозмутимой, когда её друзья зароптали, явно недовольные, что один из главных винтиков их механизма решил остановиться на половине проделанного пути. Только её это не беспокоило ни разу, поскольку умом она понимала и то, как всё это может развернуться боком к их судьбе, и то, насколько скучной и рискованной окажется сомнительная затея расправиться с Минги раз и навсегда. Оойси душой чувствовала барьер между ей и сверстниками, не стараясь пробить его, чтобы получить их похвалу и довольные неискренние улыбки.       - Как это ты «пас»? – спросил Ватабе, шагнув в сторону девчонки и презрительно скривив рот, когда она перевела на него холодный взгляд. – Мы же договаривались об этом долгое время. Ты не можешь просто взять и покинуть нас в самый важный момент, - Акио запнулся, видя, что его слова не произвели должного воздействия на психику собеседницы. С тяжелым вздохом он решил сменить тактику и надавить иначе. – Слушай, Норико-тян, я понимаю, что ты опасаешься так же, как Шизуко, учитывая статус твоего отца-следователя. Но всё пройдет гладко. Никто, кроме парочки сердобольных граждан и родителей этого сопляка, не будет беспокоиться о его скорой непонятной кончине… Да и, - тут Ватабе хитро сощурился, - это будет весело. Подумай, как адреналин ударит по твоему телу от того, что кто-то помрет – твоя скука развеется разом и…       - Я сказала, что не буду участвовать в этом, - перебила его Норико, выдержав вспыхнувший злобой взор Акио. – Я не настолько глупая и отчаянная, чтобы ввязываться в такое. И вам всем советую подумать лучше, прежде чем обсуждать подобное.       - О, Нори-тян, весь кайф обламываешь, - заскулил в притворстве Миура, заходив по чвакающей весенней земле, слушая, как под его кроссовками хрустит немногочисленный снег, превращающийся в кашу. - Чего тебе... жалко этого сопляка? Он только всем проблемы своим существованием достает. Ссышься, как в первый раз, честное слово. Да и где твои яйца? - тут Кота улыбнулся нагло и потянулся за подол юбки. Но стоило его кривым мозолистым пальцам сомкнуться на пласированной теплой ткани, как его кисть оказалась перехвачена и вывернута, отчего парень издал сдавленный вскрик и скривился, ощущая, как давление девушки становится сильнее. - Сука, опусти меня. Больная!       - Еще раз тронешь меня – я тебе руку оторву, - прошипела угрозу Норико, сжав сильнее руку юноши и отпустив, наблюдая, как тот отшатывается от нее и прижимает к груди конечность. В воздухе засела атмосфера открытой злобы и незаконченного конфликта, что тянется между ними уже несколько лет. Никто из присутствующих не стал вмешиваться, просто наблюдая. А вся бравада Акио сдулась под тяжестью взгляда Оойси. Даже Шизуко притихла, стряхивая пепел от сигареты на землю. – Я тебя в последний раз предупреждаю, Кота-кун.       - Эй, полегче, - Ватабе отмер, мотнув головой, и встал между ними. – Успокойтесь оба. Миура-кун, не распускай руки и относись к ней с уважением.       - Какое, на хуй, уважение, Акио-кун? - выругался Кота, ощерившись и впившись глазами в девичье лицо. - Она и толику моего снисхождения не заслужила. Помяни мое слово, Норико-тян: наступит день, когда я тебе твою рожу раскрошу.       - Хватит! – рявкнул Акио и заскрипел зубами, расправляя плечи, словно это могло бы ему хоть как-то помочь, если бы Кота, что был сам себе на уме, решился бы кинуться на него. Но Миура не станет этого делать, боясь потерять полезное знакомство с этой шайкой подхалимов, чей дух подходил к его существованию лучше всего: они были из одного теста жестокости, самолюбования и своевольности. И только мерзопакостная Норико была гнилым ингредиентом в их совершенном блюде бойкой юности. – Мы не друг с другом должны драться и рвать друг друга на куски. Есть проблемы важнее.       - Я не буду с ним в одной компании, - Оойси глянула исподлобья на Миуру и вернула взгляд на Акио, - и участвовать в вашей затее не буду.       С этими словами Норико развернулась и зашагала прочь быстрым шагом, сжимая кулаки и впиваясь короткими ногтями в ладонь, пытаясь сдержать вспыхнувшую агрессию и недовольство. Она не могла понять, как в голову Ватабе пришла мысль о том, чтобы убить кого-то в действительности, и как остальные так беспечно встретили это предложение. Одно дело просто издеваться над кем-то, если им некуда выплеснуть свои эмоции. Она свыклась с извращенной фантазией Ватабе, что представил себя великим повелителем всей Японии, которая должна принадлежать исключительно им, а не второсортным людям из других стран и других национальностей. Это было абсурдно, и сколько бы она не обдумывала природу нутра Акио – никак не могла понять, что им движет и как ему самому не скучно от того, что творится в потемках его разума. Бессмысленное желание властвовать в их эпоху подобным образом было смешным: сейчас власть раскачивалась у тех, кто имел деньги и ум, а не у тех, кем двигали теории и принципы.       Норико продолжала идти вперед, слыша, как её догоняет Шизуко. Уэно подхватила подругу под локоть и стала идти с ней нога в ногу, щебеча о неинтересных и глупых идеях сходить после выпускного в караоке-бар или в кино на премьеру новой сопливой драмы.

***

      По окончанию последней пары студенты ненадолго остались в библиотеке университета, чтобы распечатать учебные материалы на следующие занятия и сфотографировать статьи из учебников, которых не было в общем доступе в интернете. Пока Уэно занималась «кражей» информации, ленно перелистывая пожелтевшие страницы и бегая глазами по строчкам, Норико стояла у принтера, загружая бумагу в лоток и нажимая на кнопки, наблюдая, как тарахтящее устройство с интервалом выгружает на выдвинутую подставку свежие горячие страницы с чернилами текста на обеих сторонах.       Кроме них в просторном светлом помещении, заставленном полками с книгами разных направлений и авторов, пахнувших старостью и пылью, находилось еще несколько обучающихся с других потоков. Некоторые из них сидели за столами и делали пометки, слушая музыку в наушниках и что-то бормоча себе под нос; некоторые стояли по несколько минут у плотных массивов литературы, стараясь отыскать по указателям нужное произведение. За стойкой бдела пожилая японка с роговой оправой очков, сдвинутых на её большом носу, и нелепой прической на голове. Время от времени она поднимала взгляд от романа, который читала, чтобы проверить порядок в тихом помещении, увидеть, кто и чем занимается, что-то пробубнить себе под нос и вернуться к захватывающей дешевой истории.       - Надо будет плату за квартиру через полторы недели внести, - резко вспомнила Оойси и заговорила вполголоса, когда устройство рядом с ней смолкло, выдав очередную пачку бумаги. Взгляд японки перекочевал на Зуко, что даже бровью не повела на это, отвлекшись от фотографирования на просмотр социальных сетей. Её аккуратная фигура откинулась на стул, нога была закинута на другую ножку. – Шизуко-тян…       - Да, я слышала, - ответила она, хихикнув с шутки, которую увидела на экране смартфона. – У нас деньги отложены в верхнем шкафу комода, так что не стоит беспокоиться об этом.       - В каком смысле «в верхнем шкафу комода»? – Норико остановилась и оглянулась на блондинку, что наконец-то повернула личико в её сторону и озадаченно нахмурила брови. – Мы же перекладывали деньги для оплаты квартиры на полку ниже. Верхняя полка для личных расходов.       - Нет, ты путаешь – верхняя полка всегда была для денег на квартиру.       - Нет, мы после нового семестра обговаривали, что переложим деньги на нижний уровень после того раза, как ты забылась и взяла сумму из конверта для оплаты квартиры, - возразила Оойси, а потом до нее дошла догадка, от которой в горле встал ком, а сердце забилось сильнее. Уэно, поняв, о чем сейчас говорила её подруга, окончательно застыла и приоткрыла губы, измазанные вишневым блеском. Они обе смотрели друг на друга с замешательством и с осознанием того, что Зуко, по всей видимости, прогуляла общий бюджет. – Шизуко-тян, там хоть что-то осталось?       - Осталось, - промямлила она неуверенно и отложила свой телефон в сторону, барабаня пальцами по гладкой поверхности стола. Глаза, облаченные в фиалковые линзы, забегали по пространству, пока она спешно прикидывала в голове, была ли там хоть половина от суммы, которую они должны передать арендодателю в ближайшее время. - Сколько-то. Ну, половина точно должна быть. Блять...       - Шизуко-тян, я же просила внимательнее быть, - Оойси устало вздохнула, считая в уме, сколько всего денег было у них на руках, и неутешительно понимая, что имеющейся суммы в общем плане хватит, конечно, на то, чтобы оплатить квартиру, но вот до следующего момента, когда им обеим отправят деньги родители, жрать им будет нечего. А учитывая аппетиты Шизуко на походы в увеселительные заведения, косметику и одежду, то точно придется хуже всего блондинке. Норико же и так потратилась немало за то, чтобы оплатить недавний поход ко врачу. Нет, конечно, у них был и раздельный счет на картах, но вот только он ситуацию не исправит. – Черт…       - Ну, просто попросим родителей скинуть деньги пораньше, - легкомысленно предложила блондинка, тут же найдя решение проблемы. Вот только Оойси глянула на неё с раздражением. В отличие от подруги, она не могла так часто и глупо выпрашивать кровные у своего отца, который в последнее время стал встречаться с другой женщиной. Его расходы поделились уже на три стороны: на самого себя, на свою любовницу и на дочь. И иронично было в этой ситуации то, что на последнюю он тратился меньше, уверенный в том, что немногих средств было достаточно, учитывая то, насколько Норико была неизбалованной. – Эй, расслабься.       - Тебе легко это сказать, - Оойси раздраженно вздохнула и вернула свое внимание к принтеру, несколько резко погружая бумагу в лоток и замечая, как её края помялись о пластиковую оболочку устройства. – Шизуко-тян, как можно быть настолько глупой?       - Ну забыла я, что тут такого? – она подняла голос, отчего в сторону девушек долетело шиканье пожилой библиотекарши. Она смерила двух подруг внимательным и строгим взглядом, прежде чем вернуться к своему чтиву. Японки же едва посмотрели в её сторону, сосредоточившись на своей проблеме. И если Уэно выглядела беспечной и явно не воспринимала свою ошибку в той степени, в которой следовало бы, то вот Норико тяжело вздыхала и понимала их затруднительное положение. Точнее, её затруднительное положение. – Да брось ты. Попроси отца отправить тебе деньги пораньше. Или просто попроси их. Он у тебя прокурор, а они много получают. Не обеднеет.       - Шизуко-тян, заткнись, - буркнула на неё Норико и дернула уголком рта. - Это у тебя родители могут деньгами разбрасываться на твои хотелки. У меня ситуация... иная.       - Эй, если у меня родители обеспеченные, то не значит, что я какая-то избалованная сука… - блондинка запнулась, поняв, какую дурость сморозила, а после хихикнула и пожала плечами. – Хотя вру, это так. Но, тем не менее, - тут её голос стал мягче, - реально, Норико-тян, попроси отца скинуть тебе дополнительные деньги. Я не думаю, что он будет против. В конце концов, ты не так часто просишь у него помощи… - Уэно на последних словах затихла и поджала губы, разглядывая, как Оойси подняла на стол свой переполненный ранец и взвизгнула молнией, ища что-то. Явно не телефон, учитывая то, что он лежал прямо перед её носом.       Норико едва слушала советы своей подруги, хотя возможность облегчить свою ситуацию через её родителя была логичной и доступной, однако… Однако, учитывая то, как их общение в последнее время стало натянутым и редким, она просто не хотела обращаться к нему за помощью: то ли причина была в том, что отец нашел себе новую женщину, у которой был малолетний сын, с которым Оойси-старший быстро нашел общий язык, и о чем не сразу рассказал дочери, то ли в том, что она не привыкла к этому. Всю жизнь она жила по принципу, когда деньги дадут – тогда и пользуйся. У неё никогда не было того, чтобы от балды позвонить отцу и выклянчить средства на покупку новой вещи. Нет. Всё всегда было структурировано: раз в месяц он выдавал ей деньги на оплату пропитания, на случай если ей понадобится обновить гардероб, на оплату спортивного зала, на проезд и немного оставшегося – на чрезвычайные обстоятельства по типу обращения в больницу или починку телефона, который в последнее время стал тормозить в своей работе и быстро расходовал заряд батареи. И девушке было просто не по себе сейчас писать ему или звонить, чтобы он исправил оплошность, которую допустила Уэно.       Своим же родителям Зуко не сознается, что в очередной раз сглупила. Те до сих пор были вне себя от того видео с драки после бейсбольного матча, на которой сторонним наблюдателем была их дочь. Они сразу пригрозили ей, чтобы она вела себя достойно, раз они позволили ей уехать в столицу и оплатили обучение, которое было далеко не дешевым.       Мысли Норико переключались с новой проблемы на очередную, когда она перерыла весь свой рюкзак, отодвигая в сторону тетради и учебники в попытке найти свой дневник. Она даже заглянула в крайний отсек, где хранила листы и ручки, но ничего, что напоминало её потолстевшую записную книжку, не было поблизости. Она помрачнела и уже стала нервно выкладывать содержимое на парту, не обращая внимания на то, как те с хлопком прилетают на деревянную поверхность и как надоедливая библиотекарша делает ей замечание. Наружу полетело абсолютно всё, пока она не увидела чернеющее днище с крошками мусора от цветных закладок, колпачков и прозрачной обертки от упаковки из-под канцелярии. Дрожь пронзила ее пальцы, когда она неряшливо стала складывать всё обратно и спешно соображать, где могла оставить свое имущество. Она перелистывала в архиве памяти все помещения университета, где была, откидывая варианты женского туалета и столовой.       Уэно удивлённо смотрела на спешку своей подруги и наконец-то догадалась спросить её о причине такого хаоса, с досадой отметив то, как непробиваемое спокойствие Оойси рушится в одночасье:       - Ты чего?       - Дневник забыла где-то, - небрежно ответила брюнетка, закинув на плечо лямку и подхватив телефон. – Подожди тут – я найду, и мы закончим.       - Дневник? – уточнила Зуко, поразившись, что этот жалкий набор страниц и чернил, не хранивший в себе ничего более, чем расписание дел и заметки по поводу учебы, мог так всполошить подругу. Блондинка сама заерзала от поведения Норико и невольно задалась внутри себя вопросом, было ли нечто особенное в этом дневнике, чтобы брюнетка так изводилась. – Да ладно тебе, это же просто… - Зуко не успела закончить фразу, как студентка вылетела из библиотеки, наткнувшись плечом о косяк двери, отчего громко выругалась, и ей в спину прилетел упрек от библиотекарши. – Ну и дела…       Шизуко устало вздохнула и покачала головой, не спуская взгляда фиалковых глаз с пустой фанеры поверхности, за которой только-только исчезла её соседка. Блондинка цокнула и вернула свое внимание к учебнику, собираясь поскорее покончить с этим бесполезным делом и направиться домой, где её ждала сладкая кровать и заслуженный отдых. Однако в голове её продолжал твориться беспорядок, вызванный такой реакцией на пропажу. Ей как-то не особо верилось, что Норико стала бы так психовать из-за книженции, если бы в ней не было ничего особенного. Только вот что?       Норико на протяжении пятнадцати минут бегала по полупустому университету, взволнованно оглядывая каждый кабинет, в котором еще витал запах студентов и оставался гул пройденных занятий по юридическим дисциплинам. Но раз за разом её встречала тускло освещенная комната, пустые парты и криво поставленные стулья, без единого намека на то, что где-то тут лежала её вещь. Она досконально проверяла пол, подоконники, если имелись – полки шкафов, мусорки, даже стол преподавателя, наплевательски отодвигая ящики с макулатурой и ручками, перерывая всё и раздраженно громыхая задвижкой обратно. Нутро никак не могло успокоиться, когда она следовала от двери к двери, каждый раз нервничая сильнее. Ей было бы сто раз наплевать на этот дневник, если бы не заветный кармашек, в котором хранилось письмо. То самое письмо, которое не должен был видеть никто. Она злилась из-за пропажи всё сильнее, пока в затылок ей шептало дурное предчувствие того, что будет если он попадет в чужие руки. Она справится с насмешками, огрызнется в ответ и ударит, если дело доведут до предела. Но нечто внутри, дрожащее за потерю сокровенной бумажки, буквально вопило о том, чтобы она как можно скорее нашла пропажу.       Она не думала о том, что его мог украсть кто-то из её компании. Если бы оно было так, ей было бы плевать в два раза сильнее. Но если они сделают что-то с письмом…       Оойси сама не понимала полностью, почему так трясется над ним, учитывая, как изначально отказалась от мерзкого признания Минги о его искренней любви. Но по итогу ведь она сохранила его. И она страшилась утвердить мысль, что оставила послание только из-за того, что побоялась согласиться с самой собой, что одинока до треска в костях. Этот жест, сделанный несколько лет назад, воззвал к чему-то потаённому, спрятанному между рёбрами и лёгкими, прилипшего к сердцу вторым слоем. Ведь после Ги никто больше не делал ничего подобного…       Норико влетает в очередную аудиторию и первое, что слышит, — это звук рвущейся бумаги.       Замерев, она насторожилась и оглянулась в сторону источника звука, находя во мраке помещения высокую фигуру Минги, что стоял над партой, склонив свою лохматую голову и сгорбившись. Он тяжело дышал, сжимая в ладонях разорванный надвое пергамент. Глаза его странно блестели и глядели словно в никуда, что означало о том, что случилось нечто неладное, заставившее юношу войти в оцепенение. Его ресницы трепетали, а сухие губы безмолвно шептали под нос. На его спину падал остаток солнечного закатного света, пробивавшегося через двойное стекло окон, за которыми покачивались обнаженные ветви кустов и деревьев, среди которых затесались мутно-зеленые проплешины елей.       Оойси так и застыла, разглядывая его и пытаясь отдышаться. Он не заметил её, явно погруженный в водоворот безумных мыслей, что терзали его череп, впиваясь острыми иглами в разум, искажая его картину мироздания. Но японке было едва ли интересно, что такого произошло с ним. Она скривилась, не желая подходить к нему, но необходимость найти дневник была выше, а потому она стала подниматься по ступенькам поточной аудитории, с дотошностью разглядывая мрачные поверхности отполированного и покрытого каштаново-коричневым лаком дерева. Краем глаза она обнаружила, что Сон наконец-то заметил её присутствие, встревоженно рассматривая её приближающуюся личность, что не была заинтересована в нем.       От того, как он пялился на неё, брюнетка соизволила поднять на него суровый взгляд и вскинуть бровь. Но стоило её вниманию упасть на предмет в его руках и подметить раскрытый дневник на парте, около которой возвышалась фигура юноши, как холод спал с её карих глаз, сменившись замешательством. Она остановилась, едва не упав со ступеньки и встретившись с очами парня, в которых плескался громкий вопрос, но он молчал. Его полные мягкие губы подрагивали, уголки рта дергались, но он не спрашивал ничего, путаясь в том, что конкретно ему стоит произнести.       - Какого хрена ты сделал? - шепнула Оойси. Она снова смотрела на разорванное надвое письмо в руках корейца. Норико ощущала, как внутри все стянулось от несвойственного ей отчаяния и разочарования, с которым она быстро преодолела расстояние между ними и рывком потянулась к бумаге. Но Минги быстро отступил и отвел руки от её цепких пальцев, комкая несчастное и без того настрадавшееся послание сильнее.       - Почему ты это сохранила? – оглушительно спросил он надорвавшимся голосом, смотря на японку расширенными от шока и неверия глазами. Они стояли в метре друг от друга, разглядывая с разными, но такими одинаковыми эмоциями непонимания, отвращения и огорчения. – Почему оно у тебя? – Сон затряс разорванным надвое письмом.       Он нашел дневник Норико первым, не подозревая о том, кто владелец этой невзрачной записной книжки, но когда открыл переплетную крышку, чтобы прочитать имя хозяина, то остолбенел. Спрятав вещь до нужного момента, он намеренно нашел отдаленную аудиторию и стал изучать записи, чтобы найти что-то полезное, но острым почерком каждая страница была заполнена лишь расписанием и никчемными заметками. Когда он добрался до кармашка, то выпотрошил его, спеша отыскать хоть нечто нужное, но так и замер, когда его длинные мозолистые пальцы сомкнулись на знакомом листе. Он узнал его сразу. На сетчатке его глаза навечно остался тонкий материал, на котором он старательно выводил порочное признание в любви человеку, который не заслуживает его. В его памяти всё ещё звучали жестокие слова и насмешки. Он был свято уверен в том, что она выкинула письмо. Это письмо, по чьему существованию он лил слезы и улыбался, как дурак. Он даже проверил его, раскрыв и перечитав строчки, переполненные его детской наивностью и надеждой. И от того, что он увидел его, от того, что притронулся к тому, что связывало его с минувшими годами, переполненными страданием, разочарованием и унижением, он сорвался, разорвав свое признание надвое. Он хотел его сжечь, растоптать, похоронить под слоями октябрьской стылой почвы и предать забвению. Но теперь она стояла тут и тянулась за этим письмом, смотря на него со злостью… За что? За то, что он уничтожил его?       - Отдай мне! - рявкнула на него японка и снова потянулась, как Минги в очередной раз увернулся, больно стукнувшись боком об угол другой парты, но не издал и звука. Он терялся в смешанном водовороте чувств, каждое из которых противоречило другому. - Какого хрена ты наделал, идиот?       - Почему ты его сохранила? – кореец её не слышал, спрашивая в третий раз то, что терзало его душу. Его пальцы дрожали, ногти впивались в бумагу, опасно натягивая тонкий материал. – Ты тогда сказала, что не получала ничего!       - Тебя это волновать не должно! – она наконец-то вырвала бумагу из его рук, но не учла то, что Сон до сих пор крепко цеплялся за эхо его израненного детства. Бумага натянулась и пара клочков осталась между пальцами юноши.       Они остолбенели, рвано дыша, и рассеянно глядели на то, что осталось от послания, распотрошённое между ними. Невинная память была изуродована, потеряв свой облик и превратившись в набор кривых паззлов, сложить которые можно лишь с использованием скотча. Но даже это не вернет ей былое очарование и незаменимость. Тем более ни тогда, когда сокровенная тайна была обнаружена тем, кого она больше всего опасалась, потому что предчувствовала такую реакцию и не хотела слышать эти вопросы, ответы на которые сама не знала.       Норико сглотнула слюну, чувствуя, как колотится её сердце и как дрожат кисти, когда она с чем-то, напоминающим сожаление и обиду, глядела на пожелтевший обрывок в её руках. Аромат чернил и какао смешался с едким запахом одеколона Минги. Сон стоял таким же потерянным. Адамово яблоко скользнуло вверх и вниз по крепкой шее студента, когда он сделал шаг назад, потерянный окончательно от того, что случилось. Его темные рассеянные глаза уставились на девушку подле, разглядывая, как она укладывает свою тайну на парту и с тоской смотрит на то, как измялись линии хираганы и кандзи, какой уродливый излом образовался на месте безликой почтовой марки, которую Минги лично приклеивал для антуража любовного письма, чтобы ей понравилось, чтобы она оценила его старания и креативность.       - Я-я починю, - заикаясь, промолвил он, сам не понимая, зачем говорит это. Он посмотрел на огрызки в его вспотевших ладонях с сожалением от того, что его маленькая версия точно бы огорчилась тем, как он уничтожил собственное детище, ведомый яростью. Но больше его тронуло до изнеможения то, как Норико сама трясется над этим письмом. Она не выкинула его. Она сохранила. Она дорожила тем, что он подарил ей. – Скотчем. Я-я починю.       Он продолжал говорить, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в черепке клубится туман, в котором он неумолимо теряется. Он заикается и протягивает Оойси, что стояла к нему боком, обрывки фраз, в которых он предлагал ей встретиться несколько лет назад, клянясь принести конфеты. Он тогда в действительности купил их – самые вкусные, которые знал и которые лично обожал, простояв с пакетом в кармане парки ровно до того момента, пока горизонт не поглотил солнце.       - Я исправлю, - шепнул Ги, сам укладывая бумагу, стараясь не касаться рук Норико, смотря на то, как подушечки её кривых пальцев с короткими ногтями упираются в ровную поверхность стола, изгибаясь так, что она вот-вот их сломает. Но он всё равно случайно задевает её холодную кисть, отчего они оба мелко вздрагивают. Он видит её гордый профиль, что во мраке аудитории теряет свою силу и бездушность, сменяясь уязвимостью и слабостью. Тень потери легла под её глазами, где застыли мешки от бессонницы и усталости. Светлые пряди свисали вдоль её скул, на которых только-только сошли синяки. – Я всё исправлю.       Оойси ничего не говорит, хватает свой дневник и захлопывает его, зажимает обложку в руках и быстро уходит прочь, ощущая, как всё внутри неё переворачивается от комка обиды. Стук кроссовок по паркету отдается эхом от стен аудитории, проникая в закутки ушной раковины и соединяясь с подскочившим пульсом. Она грохнула дверью и оставила Минги в одиночестве и смятении на пару с разорванным письмом, которое она уже точно оставила, не собираясь лично собирать его по кусочкам.       Юноша вздыхает и хватается за свои волосы, что отливают синевой, погружая длинные пальцы с кольцами до корней и сжимая их. Он водит глазами по вещам вокруг, не задерживая внимание ни на чем, и глубоко дышит. Он чувствует, как сердце его стягивают незримые нити, опутывая избитый орган в новой изощренной пытке, отчего он жмурится и с отвращением чувствует, как влага подбирается к глазам. Сон моргает несколько раз, старается убрать эту позорную эмоцию, вызванную случившимся, как можно скорее для самого себя.       Его ватные руки соприкасаются с письмом, уже бережно поглаживая выведенные черными чернилами слова и фразы, улавливая аромат пергамента вместе со сладким запахом какао, которое его милая нежная мама приносила ему каждый раз, когда он нуждался в этом. И еще он чувствовал её запах. Он забился в ноздри, как едкий дым, от которого его желудок стягивался в тугой узел и от которого хотелось то ли выблеваться, то ли запечатлеть это ощущение навсегда, вплести его в своё нутро, втереть в кости, что несколько раз ломались и заживали с большим трудом.       Минги сделал прерывистый вздох и осторожно сложил обрывки письма друг на друга, за этим потянулся к своей сумке, которую носил на одном плече, и достал оттуда папку с распечатками. Раскрыв ее, он отодвинул макулатуру и спрятал послание между ними, чтобы оно не пострадало окончательно.       Собрав вещи и проверив пол, столы и стулья, чтобы не упустить из виду очередной кусок пергамента, тот поспешил покинуть стены университета.       Его шаги были быстрыми и широкими, когда он прослеживал путь по пустым коридорам, освещенным лучами закатного солнца, танцевавшего на его смуглой коже лица, переливаясь в иссиня-черных взъерошенных локонах, поблескивая на браслете и кольцах, что надежно сидели на его фалангах. Иногда его потертые кроссовки поскрипывали о вымытый пол, нарушая молчание учебного заведения.       Так же быстро он прошел вниз по ступенькам на первый этаж и вышел на холодную улицу, застегивая свою куртку и накидывая капюшон кофты на голову, чтобы коварный ветер октября не надул его уши и череп, в котором до сих пор не стихала баталия памяти, обязанности и чувств, смешивающихся в комок дерущих друг друга цепных псов. Невольно глаза парня пробежались по двору одного из корпусов в не озвученной надежде увидеть Норико. Он пытался задушить это желание, напоминал о боли и ненависти, которую получал от неё и её друзей на протяжении обучения в средней школе. Он травил эмоции, пробудившиеся в нем диким ураганом, сметавшим былую уверенность, что прошлые ошибки его открытости так и остались прошлым.       Но сколько бы он не отталкивал образы и мысли, они все равно возвращались к ней. К её равнодушному лицу, что была маской совершенно другого человека, ранимого и умеющего сострадать. Перед ним все еще стояло то, как она отчаянно бросалась за письмом, как трепетала над ним и как кинулась прочь, хотя могла сорваться на него, ударить, оскорбить и угрожать. Но она сбежала. Она никогда не сбегала. Уходила — да, как это было в тот день, когда они слили в беседу курса фотографию с Ямагучи. Но не бежала прочь, не зная, что делать дальше. Словно она только что показала ему нечто новое; нечто, что могла обнажить на пару с ним, хоть и не желала этого. Будто бы… Будто бы на подсознании она могла доверить другую скрытую часть её существа, к которому его тогда и влекло больше всего: она прятала это от всех, чтобы не потерять то, что возвела вокруг себя стеной с трещинами сквозь которые и пробиралось это «что-то» - её чувствительность, доверчивость и тепло, которого ей не хватало от неправильных людей.       Когда Минги пересек границу университета, то направился к припаркованной машине, за рулем которой сидел Ёсан и настраивал магнитолу, хмурясь и бормоча проклятия себе под нос, пытаясь настроить кассету. Зачем он возился с этим барахлом – Сон не знал, но не критиковал. Если Кану нравилась эта ретро-атмосфера, то пусть будет так. Кто он такой, чтобы лишать его этого приземленного удовольствия?       Открыв пассажирскую дверь, Минги наклонился, усаживая свое высокое тело внутрь и устраиваясь на кожаном сидении, отодвигая его чуть назад, чтобы уместить длинные ноги в широких темно-синих джинсах, низ которых отяжелел от воды, когда он по дороге на учебу вляпался в лужу.       - Нашел что-нибудь? – спросил Ёсан, не отвлекаясь от своей работы, слушая, как друг пристегивается ремнем безопасности и укладывает свою сумку на колени.       - Что? – переспросил он, хлопнув ресницами и уставившись на юношу, который нахмурился в ответ и так же поглядел на него с растерянностью.       - Ну, ты писал, что нашел дневник той девчонки, - напомнил Кан, заводя двигатель свой старой машины и наконец-то вставив кассету в проигрыватель, слушая, как устройство щелкает и тихо урчит. - Нашел что-нибудь?       - А, - Минги рассеянно открывает рот и облизывает губы, снова моргая и смотря в лобовое стекло, пытаясь собраться с мыслями. – Нет… Ничего не нашел. Просто тупое расписание дел и заметки, не связанные с чем-то, что помогло бы нам.       - Бля… Жалко, - цокнул Ёсан и снял ручник, после чего надавил на газ и стал выезжать с парковки. Между бровями молодого человека залегла тень обеспокоенности и вдумчивости. Он заметил замешательство Сона сразу, но не стал допрашивать его, поскольку, если бы оно было связано с их врагами, то его друг не стал бы молчать – сказал бы всё как есть. Ги доверял им, а они доверяли ему. Однако нутром юноша ощущал, что было нечто большее за всем этим. Явно не связанное с учебой, усталостью и его тренировками по боксу, на которых он готовился к соревнованиям. – Эй, Рокки, - обратился он к нему с прозвищем, которое они ему придумали, когда друг впервые поделился, что стал ходить на упомянутый вид спорта, - что сегодня делать будем?       - Что?       - У тебя пластинку заело? – Ёсан отвлекся от дороги и недовольно зыркнул на него, подмечая, как приятель никак не мог вырваться из лап дымки задумчивости, погруженный в неё до макушки своей шальной головы. – Я спрашиваю, что мы сегодня делать будем?       - А, это... - Сон замялся, перерывая то, чем они могут заняться в общей квартире с парнями, чтобы скоротать время и оставить учебные и личные заботы за пузырем их безделья и покоя. Но он не мог думать ни о чем, кроме того, что по приходу домой ему необходимо исправить свою оплошность и восстановить по кускам письмо, придав хотя бы отдаленный форму его изначального вида. И пока он думал об этом, ему ярко захотелось написать ещё одно письмо. Может даже повторить текст изначального, хоть он и утратит оригинальность и уникального своего собрата. А потом он подсунет его обратно Оойси. Зачем только всё это... - Не знаю. Вы что хотите поделать?       - Я бы посмотрел что-нибудь, - пожал плечами Кан и выругался сквозь зубы на проскочившего мимо них непутевого велосипедиста, ведь совсем рядом была обустроена велодорожка. - Уён с Саном тоже пока не знают ничего. Сан жаловался, что Уён-щи весь день витает в облаках... Вы вдвоем сегодня дурные и невнимательные какие-то... - Ёсан смолк, обдумывая следующую фразу, перестраиваясь в крайний правый ряд, чтобы потом свернуть на нужную улицу. В салоне машины играла легкая японская музыка, записанная на проигрываемой кассете. - Слушай, точно сегодня ничего не случилось? Точнее... Ты точно ничего не находил в дневнике той суки?       - Она не… - Минги запнулся, покачав головой на пренебрежительное наименование Норико, но одернул себя, понимая, что слова друга звучат более чем вероятно. Хотя он не мог сопоставить два этих значения вместе. Шизуко – да, сука. Но не Оойси. - Нет, ничего не нашел. Но я пересекся с ней в… коридоре, - солгал он совершенно неумело и продолжил. - Из-за этого и такой… такой.       Кан принял это, кивнув головой и вернувшись к управлению машины, выворачивая руль и нажимая сцепление с газом, следуя по дороге в сторону их небольшой холостяцкой квартиры в одном из спальных районов Токио. Их убежище было небольшим, как и все жилые площади в столице. Но учитывая относительно приличную стоимость и отсутствие тараканов, жить в ней было приятно. Всё равно лучшего варианта они еще долго не смогут найти, а жить в общежитии было как-то не по себе. Как минимум Кану, который ценил личное пространство и возможность уходить и приходить, когда ему вздумается. А учитывая его подработку, которая могла затянуться до самой ночи, то вариант драться с правилами проживания был унизительным и чрезмерно проблемным.       Вернувшись в квартиру, Минги сразу почувствовал себя более спокойным и собранным, приветствуя шумных друзей и стягивая с себя обувь. Но перед тем, как присоединиться к ним на кухне, где Уён и Сан спорили по поводу того, чем они сегодня будут ужинать, Сон зашел в свою с Ёсаном комнату и подобрался к рабочему столу. Усевшись на кресло с колесиками, что жалобно скрипнуло под весом юноши, он включил лимонный свет настольной лампы и убрал мусор и мешающие вещи, скинув их на второй стул, за которым обычно сидел его сосед. За этим он потянулся к своей сумке и извлёк папку. Щёлкнув кнопкой, тот раздвинул бумагу с заданиями для семинаров в университете и по очереди извлёк пострадавшее письмо, разложив его на столе в нужной последовательности.       Уставившись на зов своего прошлого, тот слегка помедлил, методично пододвигая один рваный конец к другому, наблюдая, как должен будет выглядеть последующий результат его исправлений. Удовлетворенно кивнув самому себе, он извлёк из верхнего ящика стола скотч и ножницы. До его слуха доносились голоса его друзей, гул телевизора, по которому шло какое-то глупое шоу с нелепыми вставками смеха и повторения одного и того же момента с дурацкими надписями, свист чайника и отдалённый рёв машины, водитель которой явно был полным придурком.       Процесс починки для Сона превратился в какую-то терапию, когда он оттягивал скрипевшую прозрачную ленту, отрезал нужную длину и накладывал шов на раны смятой бумаги, исправляя свою вспышку гнева. Пока он продолжал свою работу с педантичной точностью, по несколько раз проверяя, чтобы края присоединялись друг к другу вплотную, его глаза пробегались по тексту. Каждое слово, каждая фраза отправляла его в тот день, когда он кропотливо выводил чернилами каждый знак, каждую завитушку, каждую круглую точку в конце предложения. Он осязал исходившую от письма заботу и воодушевление, которого не пытал никому с того периода. Словно всё остановилось в его личном мире на этом сокровище. Будто бы всё свое драгоценное внимание и любовь он вылил щедрым кувшином в эти строки, опустошив себя до самого конца.       Он не любил. Не мог позволить себе эту роскошь, боясь того, что незажившие шрамы разочарования и предательства вскроются. Он боялся этой боли больше, чем физической. Тело можно залечить, потому что были все способы для этого в любой хорошей больнице. Терзания души не поддавались медицине. Он ходил после средней школы к психологу, но не рассказывал ему достаточно, содрогаясь от одной мысли, чтобы пережить каждое надругательство раз за разом. Он был слаб тогда – сейчас он стал сильнее. Может, недостаточно, чтобы противостоять этой своре шакалов в одиночестве, но он был не один. Рядом были его друзья, готовые поддержать в любом начинании. И он отплачивает им тем же.       Его левую скулу пронзает время от времени эфемерная боль. Словно призрачное касание бьет по этому месту, куда прилетел мысок ботинка Норико в последний день пребывания в средней школе. Это был самый ужасный момент в его жизни. Он все еще ощущал их руки, их ругательства, их угрозы. И он помнил вопреки всему этому мраку её лицо. Она стояла и смотрела, не вмешивалась, но и не помогала. Она была каким-то светлым пятном в водовороте темных фигур, что частично прикрывали вид на неё. Но он всё ещё видел. Всё ещё чувствовал этот угасающий фитиль надежды. Всё ещё ощущал её касание пальцев, когда она проверяла его пульс. Он не был в сознании тогда, но на пороге жизни отпечаталось это дрожащее, непривычно ласковое, боязливое проявление беспокойства.       Он не знал, была ли это скрытая забота или просто страх за ответственность, которая последует за ними, если бы их избиения привели к летальному исходу.       Он не понимал, какого черта сидит за своим рабочим столом и пялится на это проклятое письмо и опять думает о том, что случилось, и о ней. Она не заслуживает этих мыслей, но вызывает их. Вызывала тогда, когда он лежал в больнице, когда оказался в старшей школе в совершенно другой префектуре, когда он увидел список имен на поступление. Он не верил тогда своим глазам. Но когда осознал, то хотел лишь найти и отомстить слепой местью всем подряд. Он до сих пор хочет этого, но за исключением.       Он теряется в тяжелых хаотичных думах, одновременно ненавидя всем сердцем и желая разгадать, что же происходит в действительности.       Эта неопределенность мешает и ставит барьеры для достижения его цели.       Он не был озлобленным человеком. Он так и остался глупым наивным Минги, но только способным постоять за себя и за близких. Он так и остался, видимо, слепым Минги, которому запала в душу уродливой гнилой симпатией его одноклассница.       Сон горько усмехнулся себе под нос и взял в руки письмо, наблюдая, как свет от лампы переливается на гладкой поверхности скотча и высветляет часть фраз. Он бродил в догадках, почему она сохранила его. Почему не выбросила. Почему…       Минги простонал и убрал бумагу на стол. Его локти вжались в ровную поверхность, он наклонил голову и зарылся пальцами в волосы, перебирая свои темные пряди и вздыхая домашний запах, пропитавшийся им и его друзьями. В квартире было уютно и тепло, что согревало его душу сильнее, чем любой луч солнца в середине июля, когда небесное светило стояло в зените.

***

      Когда Норико и Шизуко вернулись в квартиру, то последняя тут же стала собираться на прогулку со своими подружками. Они спонтанно решили наведаться в караоке-бар, посещение которого у Оойси вызывало большой вопрос в полезности этого мероприятия. Они шлялись туда каждую неделю, наверное, перепев большую часть предложенных в списке композиций. А беря во внимание то, что достаточным голосом обладала лишь одна из свиты блондинки, то у студентки было еще больше вопросов о том, как это занятие может кому-то нравится. Сидеть, голосить, перемывать косточки знакомым и жрать казалось ей самым глупым времяпровождением из возможных.       Со своей кровати брюнетка следила за тем, как худая фигура Шизуко мечется по квартире в бежевом лифе, контрастирующем со смуглой от природы кожей Уэно, в темных капроновых колготках, что не были подходящими для прохладной осенней поры, и в юбке, которая достигала колен, но не обеспечивала нужное тепло. Зуко прихорашивалась, закалывала свои мягкие блестящие локоны обворожительными розовыми заколками с рисунками, открывая вид на накрашенное личико с притворно-невинными глазками, обрамленных пушистыми длинными ресницами. Сама Шизуко не замечала своей подруги, решив не разговаривать с ней после того, как она вернулась в библиотеку в смятении и быстро неразборчиво стала доделывать их задачу, даже не удосужившись ответить ни на один вопрос своей ровесницы. А после они опять поругались по поводу квартиры и денег. Блондинка не могла взять в толк, почему Норико такая упрямая и принципиальная по отношению к своему отцу и его подачкам. В конце концов родители на то и существуют, чтобы обеспечивать своего ребенка, пока он сам не попросит их перестать финансировать его. Она уже позвонила своей матери и выклянчила тысячу йен на развлечения, затянув разговор и успевая препираться с ней до того момента, пока довольно не захихикала и не поблагодарила, сбрасывая трубку.       - Я долго сегодня, - бросила Шизуко, когда уже стояла на пороге и натягивала на ноги теплые белые ботинки, сочетающиеся с её нарядом. Она соизволила выглянуть из угла и посмотреть в сторону Оойси, которая продолжала лежать на кровати с очередной книгой в руках, едва ли проявляя интерес к тексту, погруженная в свои мысли.       - Ладно, - только и ответила ей Норико, подняв уставший пустой взгляд на соседку и вернув внимание к чтиву, слыша, как подруга фыркает. Прошелестела одежда, скрипнула входная дверь, впуская внутрь нагретого помещения прохладный ветерок, что укусил брюнетку за пятки, а после хлопнула, обозначая, что Оойси на этот вечер вновь осталась одна.       Отсчитав пару секунд, Норико положила между листов цвета слоновой кости закладку и закрыла обложку, откидывая печатное издание «Коллекционер» в сторону.       Она откинулась на подушку, вытянула ноги и уставилась перед собой нечитаемым взглядом, перебирая пальцами широкий край черной футболки, сжимая хлопковую ткань и оставляя изломы на полотне. Вокруг неё царила тишина, перебиваемая гудением холодильника с кухни, тиканьем часов, стоявших на полу, и скрипом, доносившимся из соседних квартир. Эта симфония нервировала Норико, заставляя её вздувшиеся нервы пульсировать с новой силой, которую некуда было выбросить. Её бесило абсолютно всё, что случилось: старые воспоминания, безответственность Шизуко, конфликт с Акио, стоявшая перед глазами рожа Миуры, необходимость разобраться с деньгами, не прибегая к помощи отца, а также… Она бы не назвала случившееся с Минги тем, что её раздражало до скрипа в зубах и подергивания в суставах позвоночника. Скорее просто… нечто более простое, но не менее досадное.       Она втянула воздух комнаты, ощущая туалетную воду Шизуко с примесью сигарет, от которых чесался нос и хотелось выветрить и вымыть всё помещение до дыр, и посмотрела в сторону своего рабочего стола, где стояла стопка тетрадей, учебников и возвышающийся над ними дневник. Он был грязным пятном на фоне происходящего, утратив свое значение для японки и толику любопытства к своему существованию. Теперь это был просто набор бумаги с её писаниной и устаревшей информации, которая не несла в себе никакого значения, кроме цифр и напоминаний. Бесполезное и живущее лишь по её прихоти. Сгори он сейчас, утони в воде, окажись в мусорном баке – ей было бы всё равно. Она бы просто завела новый, продолжив вести его тем же образом, также автоматически заполняя линии хираганой, катаканой и кандзи и таская с собой, чтобы он был под рукой.       Его сокровенное значение испарилось в тот же миг, когда спрятанный секрет в корешке с кармашком превратился в порванные клочки.       Норико сама не могла понять, почему ей так обидно за эту потерю. Она слишком переоценивала значение этой тщедушной вещички, отданной ей по явной ошибке и не имеющей ничего общего с тем, что происходило сейчас. Жалкая бумажка с искренним невинным посланием не должна была трогать струны души подобным образом, не должна была заставлять терять контроль над эмоциями и вызывать бурную реакцию. Она не стоила денег, не была добыта долгим трудным путем. Но это была её вещь. Она принадлежала ей с того момента, как Минги опустил её в почтовый ящик. Было неприятно терять что-то, что она долгое время носила с собой, даже если это была глупая бумажка со словами.       Вздохнув и помассировав виски, Норико собиралась подняться и сесть за ноутбук, как услышала стук в дверь квартиры.       Так и замерев, она нахмурилась, поскольку гостей сегодня никто не ожидал, впрочем, как и всегда.       Выругавшись сквозь зубы, она без страха или осторожности вышла к коридору и дернула железную ручку, распахивая панельную преграду, чтобы увидеть перед собой лицо Ямагучи. Парень так и замер с приподнятой дрожащей рукой, явно намереваясь постучаться снова, до того момента, пока не появилось озадаченное, но не лишенное холодной надменности лицо японки.       Юноша был одет в широкие штаны, кофту и темную куртку. Его взъерошенные волосы были прикрыты капюшоном, а на лице все ещё рассасывались последствия встречи с гневным Акио. На подбородке был наклеен пластырь, скрывая красную полосу, из которой когда-то сочилась алая кровь. Глаза его были поникшими и пустыми, темными от усталости и переживаний. Однако, несмотря на свой внешний вид и явно не настроенную на диалог девушку, тот улыбнулся краешком губ и качнул головой в приветствии, не в силах преодолеть ком в горле, что мешал ему говорить. Он топтался на месте, поправлял распахнутые края своей одежды и облизывал опухшие губы с фиолетовыми пятнами.       Когда же он наконец-то заговорил, понимая, что терпение Норико не вечное и она не будет стоять и глазеть на ничтожество вроде него, когда на улице было так холодно, голос его был хриплым и упавшим:       - Привет, - начал он, наблюдая, как та едва заинтересовалась в его приходе, прислонившись плечом к косяку двери и сложив руки на груди, - это… Во-первых, я хотел тебе отдать конспект по истории, который ты мне одолжила тогда, - с этими словами он потянулся к своей сумке на плече и извлёк тетрадь с помятыми краями, - он немного пострадал в тот день, но все записи сохранились, - Ямагучи произносил это со стыдом и виной, протягивая конспект девушке, что придирчиво оглядела его, но приняла, стараясь не соприкасаться с пальцами молодого человека. – Спасибо, что одолжила его тогда. Жаль, что так и не пригодился, - он криво усмехнулся, хотя ничего смешного в его ситуации не было. – А… - он запнулся, собираясь с мыслями и не зная, как на это отреагирует брюнетка, - второе… У меня к тебе просьба… В общем, - он глубоко вздохнул, отчего его грудь приподнялась и рвано опустилась, выдавая его нервозность, - я завтра уже уеду в Хиросиму. Я не буду ждать дня, когда меня отчислят. Катсухира уже там. Уехал… когда узнал, что случилось со мной, - когда он это говорил, то не испытывал страха за своего парня, убеждённый в том, что Оойси не разболтает о побеге остальным, - и тут дело такое. У меня завтра вечером последняя смена в магазине. И мне некого просить, чтобы меня подменили, а своего работодателя, господина Като, подводить не хочется. Он… был добр ко мне, - Ямагучи почесал свой опухший нос, жмурясь от боли. – Но не думай, что это всё просто так и я пользуюсь твоей благосклонностью ко мне, если её можно так назвать. Я договорился с ним, так что вся моя зарплата за три недели будет отдана тебе. У меня уже всё куплено для отъезда, так что…       Оойси нахмурилась, вслушиваясь в его просьбу и взвешивая подступивший вариант получить деньги в короткий срок, чтобы покрыть аренду квартиры. С одной стороны, всё подозрительно удачно складывалось для её странной и непредсказуемой жизни, а с другой стороны, нечто витиеватое внутри неё, плохое предчувствие, просило отказать и вернуться к своим делам. И Норико напрягало то, что уже какую неделю шестое невидимое чувство тянуло её назад по той дороге, по которой она слепо следовала за судьбой, натыкаясь на камни и корни, спотыкаясь, больно падая и расшибая колени в кровь, но продолжая брести дальше без единой мысли повернуться и пойти своим собственным путем.       - Там не сложно, - произнес Ямагучи, увидев сомнение на её лице и четкую линию морщины между бровями ровесницы. - Расставить продукты, постоять у кассы, просчитать выручку и записать в блокнот. Перед моей сменой есть девушка, Айко-тян. Она быстро подскажет тебе, что делать, - быстро проговорил он, стараясь уместить свои слова в истлевающее время их разговора, который девушка явно не ожидала и не собиралась в нем задерживаться дольше, учитывая то, как дергался уголок её рта. - Ну... Просто. Вдруг тебе нужны деньги... Я-я... Я знаю, что мы с тобой не крутые друзья, учитывая случившееся. Но... Мне больше некого просить.       Она стояла и смотрела на него дальше, вперившись взором в его безобразную внешность, закрывающий наряд и подмечая, как трясутся его пальцы. Он явно беспокоился и непременно ждал, что она вот-вот захлопнет дверь перед его носом.       - Завтра? – переспросила она.       - Что? – он заробел, удивленный тем, что она, кажется, только что согласилась на его просьбу-предложение. Однако он быстро исправился и прочистил горло, мотнув подбородком. – А, да-да, завтра. Часов в пять вечера начинается моя смена. Нормальное для тебя время?       - Ага, - Норико кивнула, прикидывая в голове, есть ли у неё завтра тренировка, но, вспомнив, что завтра день пустовал, тут же ответила. – Пять часов нормально.       - Круто, - он выдохнул и позволил себе простодушную улыбку, после чего достал из кармана штанов смятый листок с адресом места, где он работал, а также с контактным номером господина Като, который уже был проинформирован об отъезде его работника. – Вот. Тут вся информация, которая нужна.       Оойси вскинула брови, но забрала бумажку, пробежавшись по ней глазами. Она хотела задать вопрос, почему нельзя было просто написать ей сообщение или позвонить по этому поводу чуть позже, но, учитывая нынешнее состояние парнишки, она промолчала. Вложив лист в тетрадь с конспектами, чтобы не потерять его за один вечер на захламленном столе, та вернула своё внимание к Ямагучи. Глаза упали на то, как он подергивает уголками губ и как его зенки загорелись слабым угасающим блеском, от которого по спине японки пробежалось стадо неразборчивых мурашек. Она повторно ощутила кислый привкус того, что вся ситуация какая-то подозрительная. Но что могло быть не так?       - Спасибо, Норико-тян, - Ямагучи сделал шаг назад и поклонился ей глубоко, отмечая то, как девушка повторила его движения, как это требовало их национальное воспитание. Он слабо улыбнулся ей, дернув себя за подол своей толстовки, и нерешительно попросил еще об одной услуге: - Норико-тян, можно я тебя обниму?..       Японка закономерно вскинула бровь и со скептицизмом поглядела на него, явно показывая, насколько негативно относится к такому роду проявления чувств, даже если это был не посторонний человек, а тот, который до недавного времени вроде бы носил гордый твердый статус «приятель». Она открыла рот, собираясь послать его куда подальше с такими заявлениями, но нечто тонкое и чувственное внутри неё дёрнуло за струны очерствевшей души. То ли это была совесть, то ли остатки детского мягкого поведения, то ли простая человечность, что не была исключена из её отчужденного к обществу облика. Но чтобы оно ни было – оно мешало оттолкнуть Ямагучи в этот момент, когда он смотрел на неё с тихой надеждой и кричащей просьбой в своих остекленевших от отчаяния глазах.       - Только немного, - сухо разрешила ему Оойси, выпрямляясь и раздвигая руки, чтобы парень мог прильнуть к её телу, укрытому толстыми штанами и темно-синим лонгсливом. Она ощущала, как содрогается его изувеченное туловище, как он просится к людскому теплу и пониманию, без которого он издыхал изнутри. Он чах на глазах, как цветок, оставленный на грязном подоконнике в тухлой бледно-желтой воде с отсутствием необходимого солнечного света. Он посерел, потерял лепестки своей юношеской беззаботности и страсти, с которой жил до рокового дня. Но он все еще был живым, трепетно прижимаясь к груди девушки и укладывая свой подбородок на её крепкое плечо, закрывая глаза на мгновение, в которое она положила свою руку на его спину и пару раз похлопала в утешительном жесте. Ямагучи изо всех сил кусал губы, чтобы не попросить о большей помощи, не попросить её укрыть в своей защите и покровительстве, доверяя ей остатки своего достоинства, от которого остались бесцветные осколки. Но он понимал, что уже поздно. И обременять Оойси новыми проблемами, что были чужды ей, он не хотел. Он желал сделать хоть раз что-то правильным. Хоть раз ощутить себя иначе.       Несмотря на то, что Норико позволила ему это касание лишь на пару мгновений, они продолжали стоять, прижавшись друг к другу, молчаливо обмениваясь общей тяжелой судьбой и усталостью от происходящего. Японка вздохнула и прижала Ямагучи к себе крепче, удерживая его слабую спину своей рукой, привыкшей к жестокости и работе, а не к нежности и чувственности. Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз стояла вот так, обнявшись. Точно не с Шизуко и кем-то еще. Может быть, с отцом, когда он провожал её на скоростной поезд до Токио. Но в тех объятиях не было той непоправимости, которой захлебывался Ямагучи, вытягивая из неё крупицы понимания и снисходительности. Он был безмерно благодарен ей за то немногое, что она сделала. За то, что не оттолкнула его в этот момент. За то, что не возненавидела его слепой, глупой, лишенной смысла ненавистью, от которой личность распадалась на атомы и превращалась в морозную звездную пыль, присоединяясь к хороводу горящих в ночном небосклоне далёких огней.       - Спасибо тебе… За всё, - прошептал Ямагучи, в последний раз прижавшись к Норико и отступив от неё, вновь ощущая, как плащ изгоя опадает на его сутулые плечи. Он улыбнулся в последний раз чистой, искренней улыбкой, оттягивая уголки разбитых губ с синяками, показывая одну ямочку на левой щеке и щуря свои глаза, в которых не осталось смысла. - И береги себя, Норико-тян. Не дай ничему в этом мире победить тебя. И... беги тоже. Просто беги от всего этого дерьма. Пусть остальные потонут в нём, но не ты. Ты другая, - он сделал ещё шаг назад, поправляя капюшон на своей голове, из-под которого торчали спутанные волосы, - прощай.       Норико смотрела ему вслед, наблюдая, как невысокая худая фигура японца идет по открытому коридору многоквартирного дома, сливаясь с темнотой, появляясь лишь в те моменты, когда неряшливый желтый свет падает на его одежду, подчёркивая утомленность в каждом движении. Она смотрела на него ровно до того момента, пока макушка, прикрытая теплой тканью толстовки, не скрылась на лестнице, ведущей на улицу. Она продолжила стоять на пороге своего съемного жилья еще немного, подняв глаза на небо лишь для того, чтобы увидеть, как первые снежинки кружатся в горечавково-синем мареве, сыплясь с грузных черных туч, через которые пробивался молочный лик луны.

***

      - Вы Норико-сан, так? – спросил у Оойси низкий японский мужчина с крючковатым носом и маленькими глазками, когда та зашла в небольшой магазинчик на углу улицы, одетая в свою уличную одежду с ранцем и кепкой, чей козырек прикрывал её румяное лицо. Она кивнула на его слова, поздоровалась и поклонилась. – А, очень хорошо. Здравствуйте, Норико-сан, я Като – владелец этого скромного заведения. Ямагучи-сан отписался мне по поводу тебя. Что же… Очень приятно познакомиться. Может быть, если вам понравится, то вы останетесь на дольше, - господин Като хрипло захихикал, явно намекая на то, что ему нужны новые сотрудники. – Ладно, шутки в сторону, у вас скоро смена. Через… - он поднял левую руку и поглядел на механические часики с поношенным кожаным ремешком, опоясывающим его дряблую смуглую кожу, - полчаса. Я выдам вам фартук, а после Айко-тян кратко расскажет тебе, что тебе нужно делать и как пользоваться кассой и терминалом. Ничего сложного нет. У нас не так много посетителей, поэтому можете и своими делами позаниматься, только следите, чтобы никто ничего не украл, и не разозлите покупателей.       Господин Като посмеялся с собственной несуразной шутки, призывая Норико следовать за ним по кремовому кафелю небольшого магазинчика. Флюоресцентные лампы отбрасывали белый резкий свет на их лица и освещали каждый закуток помещения, заставленного полками с продуктами, холодильниками и морозилками, чье гудение сочеталось с навязчивой мелодией, льющейся из колонок, прикрепленных под потолком. Подошва кроссовок слегка скрипела от ленивой походки Оойси, пока та безынтересно разглядывала обстановку, едва ли задерживая взгляд на упаковках еды, бутылках и жестяных банках с напитками от простой воды до саке. Некоторая часть полок была отведена под предметы первой необходимости по типу туалетной бумаги, платков, мыла и так далее. У кассы, за которой стояла невысокая пухлая японка, производя расчёт с покупателем, были всякие сладости и жвачки.       Зайдя в небольшое подсобное помещение, где был кожаный подранный диван, тумбы с мини-холодильником, раковиной и микроволновкой, на котором стоял горшок с кактусом, стол с парой пластиковых раскладных стульев и генератор, Норико стянула с себя куртку и повесила на вешалку, чтобы в следующий момент принять фартук с логотипом заведения от хозяина и надеть на себя, ощущая, насколько неуместно для нее было носить нечто подобное. Больший дискомфорт ей доставляла сама мысль, что она вынуждена будет провести здесь некоторое время на своей первой случайно подработке, вызванной поспешным отъездом Ямагучи. Пальцы девушки с пластырями завязали тонкие лоскуты ткани на спине и на затылке, после чего она отдернула его и закатала рукава своей толстовки, ожидая следующих указаний от господина Като.       - О, отлично и смотрится хорошо, - хохотнул мужичок, оглядывая Норико. Японка же в свою очередь кинула свой взгляд в заляпанное зеркало и нашла свой нынешний облик очень глупым. - Так, коротко пробежимся по основным моментам, - тут уже тон господина Като стал более серьезным, но не утратил искорки задорности, - ваша смена, Норико-сан, будет с пяти часов вечера ровно до десяти часов. Ваши основные обязанности: следить за чистотой прилавка, обслуживать покупателей, складывать их продукты в пакет, производить расчет, сохранять чеки и делать записи в журнале, чтобы потом правильно подсчитать кассу, ну и следить за тем, чтобы какой-нибудь наглый гражданин не улизнул за двери с неоплаченными продуктами. Сегодня вечером никакой выгрузки не будет, но можете расставить банки газировки в холодильник, когда не будет гостей. Это понятно? - Оойси кивнула. - Отлично! Не беспокойтесь, Айко-тян вам все покажет, а если что – я буду в соседнем здании. У меня там свой офис: номер телефона есть на прилавке. Звоните – не стесняйтесь. И второй момент, - тут мужичок склонил голову и сделал мысленную заметку, - по поводу зарплаты. Я её выдаю наличными. Ямагучи-кун сообщил, что не против, если я выдам на руки деньги за его отработанные смены и за эту - вам. Я правильно же его понял?       - Да.       - Ну хорошо тогда, - закивал крупной мясистой головой господин Като, - я, правда, был удивлен, что он так резко решил уволиться и уехать. Вроде бы все нормально шло, а тут раз – и пришел на работу какой-то побитый и как будто безжизненный. Я аж перепугался. Расспрашивал его, а он мне всё отвечал, что пустяк. Но ведь не пустяк, - развел руками мужичок, не замечая то, как осунулась фигура Оойси и как потемнел её взгляд, пока она слушала его рассуждения. Девушка чуть сместила вес на правую ногу, - от пустяка такого не бывает. Я жизнь эту прожил и многое увидел, так что верить ему не стал, но принял объяснения, чтобы не тревожить парнишку… Так к чему это? Норико-сан, а вы не знаете, что такое случилось? Вы же с ним друзья – он должен был вам рассказать. Вы не подумайте, что я сплетник. Просто Ямагучи-кун хороший паренек: у меня сердце за него болит.       - Он просто с другом поссорился… Сильно, - уклончиво ответила Норико, не открывая своих глаз от маленьких глазенок взрослого, ощущая неудобство от того, куда зашёл этот диалог. Обсуждать жизнь Ямагучи с кем-то было для нее последним делом, которым она хотела заниматься вообще. Он уехал, он ушел, его больше нет рядом, поэтому поднимать тему конфликтов компании и юноши было бессмысленным занятием. Какой толк перемалывать косточки произошедшего, если это уже не изменить? – Подрались. Он расстроился из-за этого.       - Ну, это же дурость, - бухтел господин Като, нахмурив свои брови и похлопав тонкими ресницами, - друзья могут ссориться, конечно, но не до такой же степени. Иначе это уже не друзья, а так… проходимцы.       Оойси молча обдумывала слова мужчины. С одной стороны, ей было все равно на то, что он говорил, как рассуждал и чем руководствовался при подборе слов и обсуждении этой истории. А с другой стороны, она невольно проникалась его умозаключением, находя его обозначение того, чем стала компания, совершенно верным. Точнее, то, чем она всегда была. Они все были случайной кучкой молодых людей, собравшихся по забаве судьбы, объединенные лишь тонкой нитью общей потребности в том, чтобы извлекать радость бытия от страдания других: кому-то нужно для животного развлечения, кому-то для своего эго, кому-то для скуки, как ей. Только вот она уже давно ощущала себя главным лишним звеном этой пищевой цепи. На интуитивном уровне она не видела ничего общего со своими приятелями, не наблюдала в их занятиях и хобби хоть что-то, чтобы было приближено к её пустоте внутри. Держалась близ них она от привычки и из-за Шизуко, к которой привязалась на короткий поводок, который она то послабляла, чтобы они держались отдельно и занимались своими делами, то притягивала ближе, отчего они жили в одной квартире, делили быт и дни, путаясь в противоречиях друг к другу и полуживом отклике товарищества. Уэно была удобной, потому что не требовала многого, кроме терпения и послушания в нужные моменты времени. Но с тем, она была и пробкой в её жизни. Блондинке не хотелось искать замены, потому что это было слишком ленно и без толку. И все же… После вчерашнего Норико ощущала, как она устала от нее. Присутствие Зуко в её жизни сравнивалось с насосом, когда Оойси была резервуаром, в который забывали подливать воды для поддержания состояния.       - Ладно, будем надеяться, что Ямагучи-кун будет счастлив на новом месте и не будет больше общаться с такими идиотами, - разорвал поток размышлений брюнетки господин Като. Он расправил плечи, приосанился и пригладил свою проплешину на голове, слегка постучав пальцами по морщинистому загорелому лбу. – У нас работа, Норико-сан, - он хлопнул в ладоши. Звук отразился от пустых облезлых стен, приводя в чувства их обоих после диалога.       Господин Като отвел девушку обратно в главное помещение магазина и представил её той самой пухленькой коротконогой девчушке по имени Айко, которая тут же заулыбалась и поклонилась новой знакомой, пылко приветствуя её и представляясь по всем стандартам японской культуры. Несмотря на явную усталость, девчушка продолжала держаться бодро, чтобы произвести впечатление на молчаливую и сухую Оойси, а также не заставить усомниться господина Като в том, как ответственно и четко подходит она к выполнению своих обязанностей, где необходимо было поддерживать приветливый тон.       Оставив девушек одних, мужичок в последний раз напомнил, что он в шаговой доступности, если будут проблемы, и удалился на вечернюю улицу, укрытую покрывалом синевы и отдаленного малинового света уходящего солнца. В магазине остался напев музыки, гул вентилятора и холодильников, а также живой скрипучий голосок Айко, которая снова привлекла внимание рассеянной девушки к себе. Брюнетка мотнула головой и кивнула на её предложение быстро пройтись по азам, пока у них было свободное время.       До пяти часов девчушка показала ей все основные моменты, в ее присутствии на примере покупателя показала, как работает кассовый аппарат и система терминала, за этим дала пример того, как заполнять учетный журнал и где взять тряпки и ведро, которым она должна будет промыть полы после смены. Оойси брела за ней, слушала внимательно и иногда задавала уточняющие вопросы, просила показать снова, а после уже села на табурет с мягкой желтой обивкой, тут же выслушав, что лучше этого не делать часто, так как продавцам по правилам нужно стоять на ногах всю смену. Господин Като, конечно, не считал нечто подобное обязательным, но все же настаивал на общих правилах поведения, которые были восприняты Норико со снисходительностью. Какая разница, если посетителей нет на месте? Да и работа заключается в обслуживании, а не в позировании бестолковой статуи.       В пять часов с лишним Норико уже стояла за прилавком, провожая глазами одетую фигуру Айко, которая прощалась с ней, широко улыбаясь своей кривой улыбкой, от которой пухлые щеки японки становились еще больше, напоминая грызуна по типу хомяка или белки.       - А, и еще, Норико-сан, - проговорила Айко, посмотрев на девушку с порога. – Улыбайся, - она поднесла к своему лицу указательный и большой палец, растянув их и вслед этому показав зубастую улыбку, - так принято.       Оойси проследила глазами за её движением с хмурым лицом, однако сдалась и через силу растянула неподъемные уголки рта, показывая что-то отдаленно напоминающее то, чего от нее сегодня ждали. От этого жеста брюнетка ощущала себя глупой и не в своей тарелке, но жаловаться не стала, увещевая свое скучающее нутро тем, что за это они получат деньги и решат очередную проблему, а вечером вернутся в квартиру и лягут спать. На этот раз, как надеялась Оойси, крепко и быстро, без приставшей липкой бессонницы, от которой виски стягивало стальным обручем и давило на черепушку.       - Ну… Есть еще над чем работать, - беззлобно хихикнула Айко и растворилась за дверью, наверное, навсегда исчезая из жизни брюнетки, что лениво проследила взглядом за её удаляющимся покачивающимся силуэтом в широком окне магазина.       Оказавшись наедине с собой, Норико вздохнула и провела по своим уложенным в небрежный пучок волосам, собираясь с мыслями и пытаясь абстрагироваться от шума, который стал сильнее и тягучее в замкнутом пространстве торгового зала. Каждый стук морозильника, каждое прокручивание винта и каждое журчание труб, расположенных под натяжным потолком, вызвали дрянную симфонию скуки и бездушия. От этого Оойси потянулась к карману своих штанов и достала беспроводной наушник, вставив его в ухо с индастриалом и выбрав песню на своем телефоне. Однако от этого решения всё, казалось, только стало хуже: надоевшая музыка сочеталась с убожеством её нынешнего местоположения, отчего хотелось оглохнуть разом и не воспринимать эти звуки никаким образом.       В нос бился запах чистящих средств, которым моют кафельные полы, тихий бурный аромат еды, который просачивался через плотную герметичную упаковку продукции, а также что-то, напоминающее плесень.       Вздохнув, девушка откинулась на табурете, прижавшись лопатками к стенду с журналами позади себя, и сложила руки на груди, уже ведя отчет того, как закончит свою первую и последнюю смену.       Шли минуты. Минуты сменялись часами, в которые Оойси обошла весь магазин, поставила на полки холодильника банки с газировкой, о которых упоминал господин Като. Выстроила все упаковки с продукцией в нужном порядке, поправила их так, чтобы названия были прямо перед лицом покупателя, несколько раз вытерла прилавок, приняла семерых покупателей, которым пришлось улыбаться слабой улыбкой и с фальшивой вежливостью, пробивать товары и складывать в пакеты. Она работала с людьми несколько долго, вспоминая, куда нужно нажать, как снять сдачу и активизировать терминал, отчего посетители по несколько раз рвано вздыхали, наблюдая за долгой работой новой сотрудницы, но все же терпя это из врожденного чувства уважения, перекрывающего их собственное возмущение и недовольство.       Норико уже на последнем посетителе за свою смену перестала любезничать, быстрым движением обслужив его и отдав пакет с уставшей рожей, на котором задержался взгляд пожилого японца, что буркнул себе под нос о невоспитанной молодежи и шаркающими шагами удалился прочь.       Оойси выдохнула и посмотрела на время на телефоне, замечая, что до закрытия осталось всего лишь двадцать минут. И эти двадцать минут по ощущениям напоминали самую долгую поездку от острова Хоккайдо до Кюсю, в котором отекали все конечности, болела голова от невозможности лечь нормально и саднило в ногах и ягодицах, застывших на бесконечные часы в одном положении. Невозможно, нет никакого удовольствия, развлечения и шанса отдохнуть. Единственная радость, которую заметила за собой японка, коротая мгновения в одиночестве и осточертевшем шуме, что будет жужжать в её ушах еще пару дней, – это то, что она забыла обо всем, кроме своей скуки. Она не вспоминала то проклятое письмо, дурость Шизуко, конфликт с Акио и Минги. Они словно испарились из её жизни, остались за стерильным куполом её рабочего пространства, замерли в ожидании, чтобы потом обрушиться на её макушку точным болезненным ударом. Труд и попытки унять ноющее ощущение под ребрами, что скреблось, стонало и извивалось, выбивало любую дурь и переживания, которых стало чересчур много за последние месяцы. Она утопала в них, не замечая того, как черная вода забивается в рот и ноздри, наполняла ее легкие и желудок, утаскивая на дно потерянности и слепоты, с которой она шарилась по новой реальности. Ей не было страшно, но стучащая в затылке насторожённость заставляла ерзать на месте, прокручивать в голове каждое событие и искать в них отгадки. Она не будет принимать никаких решений, пока не почувствует, что терпение достигло точки невозврата. И даже после этого она не сделает ничего, кроме как уйдет.       Прошло пять минут, и до конца смены осталось всего пятнадцать жалких поворотов стрелки часов на стене магазина. Усталость сваливалась тяжким одеянием на её плечи, голова гудела от резкой смены привычного темпа жизни, а пальцы не переставали барабанить по поверхности стола. Уголок губ дернулся, когда Оойси опять прислушалась к своему невидимому внутреннему «я», стучавшемуся в её сознание и предупреждавшему о том, что во всем происходящем было что-то не то. Что-то, что заставит ее пожалеть, но «я» не уточняло, что именно, оставляя девушку в догадках и напряжении. Щекотливое чувство прошлось по её спине, покусывая позвонки, скрытые слоями одежды. Оно вонзилось клыками в затылок, заставив японку резко дёрнуться на месте и выругаться сквозь зубы.       Последние минуты перед закрытием Оойси вымыла полы, внимательно прислушиваясь к тому, придет ли кто-то еще: об этом оповещала система, встроенная над раздвижными стеклянными дверьми, от которой у девушки в том числе уже звенело в ушах. Промыв большую часть зала и выжав тряпку на швабре, она услышала осточертевший писк. Оглянувшись, девушка тут же расслабила брови, увидев на пороге господина Като, который довольно оглядел переливающийся под белым светом пол и саму студентку. Норико выпрямилась и внимательно посмотрела на мужчину, ожидая то, что он сейчас скажет.       - Очень хорошо, Норико-сан, очень хорошо, - похвалил он, не отваживаясь пройтись по только что вымытому полу, уважая труд брюнетки. Поэтому он продолжил стоять на пороге, сунув руки в свою кожаную куртку серого оттенка, и покачал головой. Его тонкие губы расплылись в мягкой улыбке, показывая два выпирающих зуба, как у кролика. – Думаю, что у тебя отлично сегодня получилось. Это… Как закончишь: занеси журнал в комнатку, где я тебе выдал фартук, и сама туда иди. Ну, как закончишь мыть. Я через заднюю дверь зайду – там и рассчитаюсь с тобой.       С этими словами господин Като вышел и скрылся, обходя невысокое кирпичное здание.       Оойси закончила свою работу, вернула швабру с ведром в подсобку, заперла на ключ дверь магазина и поменяла табличку на «закрыто», после чего проверила кассу и закрыла её, захлопнула тетрадь с учетом и направилась в сторону комнатки для персонала. Там её уже ждал господин Като, нацепив на нос очки в круглой оправе и усевшись на один из пластиковых стульев. Второй из них был отодвинут специально для студентки, которая неспешно прошла к нему и села напротив мужчины, положив на стол журнал учета. Господин Като благодарно кивнул и быстро пролистал его, оценил показатели чисел, соотнес их с чеками, которые также были вложены внутрь, а после отложил бумагу в сторону и глянул на Норико, чуть поддернув подбородком.       - Очень хорошая работа, Норико-сан, - одобрил он её, на что она ответила кивком, ничего не говоря. Её глаза упали на конверт, который изъял из кармана господин Като и положил на стол, передвигая его к девушке. Оойси взяла его и распечатала, а после заглянула внутрь, чтобы увидеть стопку йен, причитавшихся ей за то, что она помогла сегодня магазину и то, что оставил на неё Ямагучи, не пожалев потраченного времени и сил. – Ты заслужила. Теперь ты можешь быть свободна. Но, если все-таки захочешь поработать еще – можешь связаться со мной. Работники мне нужны.       После этих слов Оойси быстро собралась, сунула конверт в карман своего рюкзака, натянула кепку с капюшоном, прикрыв голову так, что можно было увидеть лицо только до носовой перегородки. Застегнув куртку до горла, она поправила лямки на плечах и глубоко поклонилась мужчине, что наблюдал со слабой улыбкой за этой неразговорчивой нелюдимой девчонкой. Он ответил ей таким же поклоном и проводил до задней двери, выпуская на вечернюю холодную темную улицу. Свет фонарей едва ли достигал своими желтыми грязными лапами до ступенек, по которым спустилась Оойси и надела наушники в уши. Студентка в последний раз посмотрела на господина Кота, что пожелал ей хорошего вечера и попросил поскорее вернуться домой, искренне переживая за девушку. Он следил за тем, как её силуэт стал отдаляться, бродя через плохо освещенную местность, после чего плотно закрыл за собой дверь, оставляя Норико под собственную ответственность за свою жизнь.       Девушка шла по сырому от растаявшего снега асфальту неспешно, наслаждаясь минутами покоя и отдыха, слегка морщась от назойливой головной боли, которая всё никак не могла уходить. В воздухе витал запах пожухлой листвы, машинного масла и отдаленного аромата чего-то свежего и бодрящего. Ветерок поддувал в её спину, словно приказывая двигаться вперед быстрее, чего она никак не могла сделать, ощущая усталость в коленях и пояснице. Ей хотелось поскорее вернуться в квартиру и лечь спать, но вместе с тем ей хотелось продлить резко накатившее ощущение умиротворения, родившегося от работы. Пока её кроссовки шаркали по дорожке, во тьме которой утопала её высокая фигура, укутанная бесформенной одеждой, та задумывалась о том, что, может быть, в действительности стоит найти работу. Да, она будет чувствовать себя неуютно от необходимости постоянного контакта с назойливыми и требовательными людьми, не успевать по учебе и поздно приходить домой, но если взамен этого она наконец-то избавится от приторного вкуса скуки, что въелся в её язык и десны, то это того стоит. Стоит, потому что она не думала ни о чем, не волновалась ни о чем, не забивала свою голову воспоминаниями.       Даже музыка в наушниках играла как-то иначе.       За этим она не сразу услышала свист в спину и чей-то окрик, который перекрыл голос певца и приятной мелодии. Не услышала она, как топают вслед за ней чужие ноги, когда ветер задул сильнее, оставляя её полностью глухой к тому, как кто-то удобнее перехватил биту в своей руке, передвигаясь ближе.       - …Ямагучи! – успела она услышать только-только и повернуть голову, когда шестое притупленное чувство наконец-то подало сигнал о том, что кто-то движется сзади.       Она успела лишь оглянуться, как по виску с большой скоростью прилетело крепкое древко.       От силы удара Оойси охнула и оступилась, сгибаясь и хватаясь за макушку, ощущая невыносимую боль, сложившейся в форме чугунного котла: черепная коробка затрещала, отдаваясь несколькими импульсами по всей поверхности коры головного мозга, в который со всех сторон впивались спицы, пронзая мягкое серое вещество до приглушенного крика. Но не успела она оправиться, как по голове ударили снова, отчего она рухнула на землю, ударившись лицом об асфальт и разбив губу со скулой. Она хотела подняться, но ощущала тошноту в глотке и то, как задрожало её тело. Конечности не слушались, будто бы кто-то набил в них вату, не удосужившись заполнить проплешины, из-за которых она не могла найти точку опоры, ползая на земле, как жалкий червяк.       Оойси охнула снова, когда три пары ног стали пинать её тело, вжимая подошву в её одежду, конечности, отбивая рёбра и не жалея сил тыкали по почкам и икрам. Она хотела сложиться в позу эмбриона, прикрыть голову, по которой также прилете мысок чьих-то кроссовок под приглушенный крик, полный ненависти и жестокой насмешки. Рот наполнился вязкой алой жидкостью, что потекла через раскрытые посиневшие губы, стекая по уголку рта и падая на асфальт, по которому до сих пор топтались нападающие, решив сделать передышку и поглядеть на результат своей работы, созерцая, как высокое тело содрогается от боли в полубессознательном состоянии, как хрипы и приглушенные стоны вылетают изо рта, окропившегося кислой металлической массой, вслед которой подступала тошнота.       Норико дышала с трудом, не видя ничего перед глазами, кроме пляшущих темных пятен, и слыша лишь свое прерывистое дыхание и неугомонный стук сердца, отдававшийся в ушной раковине, груди и животе. Она ощущала, как немеет нога, бившаяся в судороге. Корпус, ребра, бедра и живот изнывали в агонии после полученных травм, но больше всего к мгле её подталкивала невыносимая пытка в черепной коробке. Казалось, что внутри все разрывалось на части, перемалывалось в мясорубке снова, снова и снова. Она слышала в своем сознании лишь пустоту.       - Сука, - выдохнул один из нападавших парней, сплюнув на тело под собой. Харча прилетел ровно на рукав толстой куртки, измазанной грязью и сырыми следами чужой подошвы. Гадкая улыбка расплылась при виде того, как за пару мгновений они отправили человека в никуда, заставляя изнывать от беспомощности и страданий, поглощавших тело секунда за секундой. - Эй, Ямагучи-кун, педик, как тебе такое?       - Ублюдок, - сплюнул второй парень и наступил на трепещущую ладонь, вдавливаясь в кисть с длинными пальцами и подстриженными ногтями, замызганными пунцовыми разводами. Он смотрел на руку с ухмылкой, уже желая переломать пальцы под оглушительный хруст, как резко остановился и наклонил рожу, находя чужие фаланги по строению уж слишком странными и далеко не мужскими. – Погоди-ка.       Второй парень с приплюснутым носом присел на корточки и повернул фигуру за плечо, откидывая её на спину и слушая приглушенные хрипы и бульканье крови, застрявшей в глотке. Грудь Оойси, стиснутая стальными клещами, судорожно дергалась, чтобы выплюнуть преграду, застрявшую в глотке. Красный пузырь надулся и лопнул между её разбитых раскрывшихся губ.       - Какого… Это не Ямагучи, - прошептал второй парень и оглянулся на своих подельников, что также замерли и переглянулись друг с другом, медленно осознавая, что они перепутали свою добычу. Вместо юношеского лица перед ними предстал истерзанный бледно-зеленый девичий лик с трепещущими веками и поплывшими от боли глазами.       - Как не он? – третий парень склонился, чтобы заглянуть под кепку и капюшон. Он сам посерел и беспокойно оглянулся по сторонам, убедившись, что нигде нет свидетелей их фееричного провала. Он испытывал лишь досаду и неловкость, но никак не раскаяние перед студенткой, что медленно стала терять сознание, судя по тому, как стали закатываться её глаза, обнажая розовеющие белки. – Он должен быть тут – он в этом сраном магазине работал! Мы несколько раз проверяли его расписание!       - Блять… Блять. Блять. Блять, - заговорил первый, схватившись за голову и рыкнув. Он быстро сообразил и кинул взгляд в сторону улицы, где стояла их машина, спрятанная от камер. Они всё продумали, изучили местность и способы отступления, чтобы по итогу прибить непонятную девку. – Нахуй сваливаем отсюда.       - А с ней что делать будем? – заголосил второй, разрезая паникой тишину ночи. Он снова посмотрел на лицо японки и повернул её за плечо набок, чтобы она не задохнулась сгустками крови и рвотой, чей кислый привкус уже доносился до его носа, вызывая ответный порыв тошноты.       - Ну, ей повезет, если прохожие найдутся… - кинул третий и уже поспешил по дороге, скрываясь с места преступления. За ним последовали и остальные, в последний раз кинув взгляд на застывшее тело, распластавшееся на черном промозглом асфальте. Тело девушки сливалась во мраке, становясь с ним одним целым, как мусорный мешок, который кто-то поленился выкинуть в нужное место. Только белые кроссовки белели в смуте произошедшего действия, являясь последним маяком надежды для того, кто непременно сдохнет на улице в холоде осенней ночи с полученными травмами.       А Норико так и лежала, находясь на грани забвения и существования, слыша грохот и писк в ушах, неугасающую пульсацию по всему телу, что усиливалась с каждым разом, словно приливная волна, обнимая её бессильное тело огненно-морозным покрывалом агонии. Она не могла сосредоточиться ни на чем, не могла мыслить ни о чем, кроме того, как ей было невозможно в данный момент. На подсознании она хотела сдаться и отпустить все, упасть в никуда, лишь бы прекратить разрывающую голову треск. Она ощущала, как осколки впиваются внутри её разбитого виска, усиливая спазмы, от которых она даже не могла простонать от боли, хватая окровавленным ртом воздух. Внутренности, словно вывернутые наизнанку, вспухли и готовы были взорваться в любую секунду, отчего каждый глоток кислорода сопровождался перекатыванием невидимого стального острого шарика, прослеживающего траекторию по всей её грудной клетке и животу, не останавливаясь и пробивая насквозь сосуды, ткани и хрящи.       Всё, что мелькало в угасающем сознании, — это смесь разных голосов, редкие картинки случайных воспоминаний, а после, уже когда она окончательно выпала из жизни, она ощутила, как на её лицо упала, пропарив в вышине, снежинка, застыв на холодной скуле, окропившись в розовую слезу.

***

      - Пожалуйста, хватит, - молил Минги, получая очередной удар под ребра, отчего заскулил и рухнул на грязный асфальт, закрыв красное от слез и боли лицо ладонями с выбитыми пальцами и содранными костяшками. Он не переставал реветь от немыслимых страданий и унижений, сжимаясь от того, как голые ноги с приспущенными штанами покрываются мурашками от стоявшего мартовского вечера.       Его тошнило, его изводило насилие, чей хоровод продолжали водить его сверстники вокруг, не переставая дергать, рвать, пинать его, обсыпать оскорблениями. Его волосы были всклочены, пара отрезанных прядей лежала на земле, оставив проплешины в шевелюре, которую он наводил для последнего дня его обучения в средней школе и выпускного. Он пришел в парадной одежде, которую подбирал с матерью: новый серый костюм с безупречно белой рубашкой был испорчен и подлежал лишь утилизации, а отцовский сапфирово-синий галстук свисал с ветки растущего рядом клена, чьи голые ветви напоминали ему руки обидчиков: длинные, тонкие и кривые, из которых невозможно было вырваться. Он пытался убежать, у него это получилось бы, если бы не парень по имени Миура, что одним рывком нагнал его, ударил по скуле и утащил за ноги в это проклятое место, где не было ни света, ни прохожих, что могли бы вызвать полицию или приструнить хулиганов.       Сон задыхался от страха за свою жизнь, снова закрывая голову от ног Сумида, что не переставал пытаться растоптать его затылок. Минги ощущал, как его пальцы хрустят под весом другого школьника, как пульсируют выбитые распухшие фаланги, посылая импульсы боли в его кисти и пробегая током по сухожилиям и костям в локоть, а оттуда прямиком в сердце, разбитое на миллионы осколков, подобно его очкам, валявшимся вдали от его тела. Оправа преломилась на две части, одно стекло покрылось трещинами, а другое развалилось на сияющие в заходящем солнцем блики. Он чувствовал, как кровь забрызгала его губы, подбородок, скатывалась неугомонным ручьем по скуле и падало под него, скапливаясь в лужу, что разрасталась каждый миг его линчевания.       Фигуры вокруг смешивались в черную карусель его личных демонов, чьи голоса казались ему искаженными до грохота чудовищной грозы, а физиономии стали гротескным изображением человеческого лика. Он не разбирал уже, кто и как его бил. Он лишь молился, чтобы всё это закончилось, хватался за отголоски надежды и нитку жизни, которая могла оборваться в любой момент, если Сумида топнет сильнее и проломит его висок. Больше всего он страшился, что выживет и станет инвалидом, не способным ни говорить, ни есть, ни справлять нужду самостоятельно.       Он не мог контролировать свои слезы, неумолимую дрожь тела и больше всего дергался от того, как намокает его нижнее белье и в воздух поднимается плотный аромат мочи, от которой стоящие рядом девчонки взвизгнули и прикрыли лица, отходя от него в приступе омерзения. Юноши также скривились, но не отшатнулись, однако сбавили свои нападки, обсуждая теперь то, как жалкая лошадиная морда обоссалась.       - Может, хватит? - обратилась Норико к стоявшему рядом Акио. Она смотрела на всю эту сцену с непроницаемым лицом и ощущала лишь неприязнь к тому, что она видела: не то от того, насколько озверели её ровесники, не то от Минги, наблюдая за которым, что-то внутри неё дёрнулось в просьбе вмешаться, пока это не дошло до края. – Они его убьют.       - Пусть еще помучается, - отмахнулся от нее Ватабе, вбирая в себя каждый крик, стон и приглушенный шепот прекратить все это. Его, кажется, не пугала перспектива избавиться от Сона окончательно, хотя он свято уверял Норико, что они просто дадут ему последний «подарок» на окончание школы. На его лице застыла мягкая улыбка, не имеющая ничего общего с добротой. И от того, как остекленели глаза её приятеля, Оойси передернула плечами и вернула взор на Сона.       До ушей донесся очередной глухой удар ноги по животу, от которого Минги заскулил, и его рыдания напоминали скрип ржавых петель двери.       - Сумида-кун, заканчивай уже, - произнесла достаточно громко Оойси, когда увидела, что названный снова попытался прыгнуть на Минги уже двумя ногами. Тот остановился в позе с согнутыми коленями и отведенными назад руками и оглянулся на девушку с выражением чистого непонимания. Рожа парня была красной от интенсивности его попыток достигнуть желаемого результата, глаза сияли азартом и долгожданным доступом к запретному, которое могли отобрать в любой момент. – Ты его убьешь, идиот.       - Ой-ой, - заголосил вместо Сумида Миура, оторвав свой хищный взгляд от жалкого школьника и вперив его в бесстрастное лицо Норико, между бровей которых залегла темная складка недовольства и напряжения. Темно-карие глаза японки сверкнули в предупреждении, когда она бросила взор на Сумида, что сглотнул и все же отступил назад, не желая связываться с гневом Оойси, несмотря на то что остальные явно поддержали бы продолжение этого издевательства, что уже давно утратило смысл в своем первичном понимании. Это было нечто другое – мрачное, оскверняющее человеческую природу до точки невозврата. – Опять у нашей Норико-тян проснулась совесть. Милая моя, что ты всем настроение портить решила? – ворчал Кота, делая перекатывающиеся шаги к девушке, забыв про существование Сона, к которому пока никто не решался прикоснуться до выяснения отношений внутри группы. – Заткнись и смотри. Это же весело!       - Это не весело, - отчеканила она в ответ, выпрямляясь и не обращая внимания на принуждающий тон Акио, негодующий тем, что она вмешивается. – Это уже переходит рамки всего. Вы с Акио сами клялись, что это не уйдет никуда дальше простого избиения…       - Так оно и не выходит, - перебил её Кота с овечьей улыбкой, наигранно изобразив на лице невинность, отчего уголок рта японки дёрнулся, а пальцы закололо в желании снести эту физиономию как можно скорее. – Вот, смотри. Он до сих пор живой. Даже обмочиться успел. Да, Минги-кун?..       Норико посмотрела в сторону своего одноклассника, наблюдая, как тот свернулся в клубок боли и отвращения к собственной жизни. Она почти чувствовала отчаяние и страх, пропитавшие каждую частицу его избитого тела со сломанными костями, растянутыми связками и синяками с порезами, выделявшимися на фоне побледневшей от потери сил и достоинства кожи. Она почти ощущала, как на губах оседает его горе и громкий, неизученный крик помощи и пощады, разрывающий его душу пополам, оставляя черную кровоточащую дыру. И в тот момент, как Минги снова сдавленно всхлипнул, содрогаясь от спазма в собственном рыдании, она приняла твердое решение.       - Достаточно. С него хватит, - отрезала Норико, оглядев всех присутствующих холодным пронзительным взглядом, ощущая, как враждебность и недовольство вспыхивают вокруг нее, подобно огненному кольцу. Однако ей было все равно на их мнение, желания, протесты. Она точно знала, что если они пойдут дальше, если их не остановить, то этот день станет конечным не только для Сона, но и для них всех. – Собирайте вещи и пошли отсюда.       - Ой, нет-нет, - Кота осклабился и придвинулся обратно к Минги, чувствуя напряжение, охватившее каждую мышцу в непоколебимой фигуре Норико. Она поднялась с каменного блока, на котором сидела, и сделала шаг к ним, намереваясь силой оттащить Миуру от юноши. – Мы еще не закончили с этим куском дерьма. А вот ты можешь идти, поджав хвост, как трясущаяся сучка.       - Она права, - пробасил голос Изаму. Парень, что был выше всех, имел худощавое телосложение и вытянутую рожу с узкими глазами, прислонился к стене и покуривал сигарету, разглядывая собравшихся и не проявляя ни минуты заинтересованности в происходящем, ровно, как и Оойси. Только причина его скуки крылась в том, что ему просто надоела личность Сона. Он уже давно забыл бы о его существовании, если бы не этот день. – Дальше так будет, и мы все под суд пойдем.       - Да кто заметит? – отозвался другой юноша, цокнув языком.       - Заметят, - закатила глаза Изаму и кинула окурок на асфальт, притоптав его мыском начищенных туфель. – Так что закругляйтесь и пошли отсюда.       - Блять, вы смеетесь что ли? – заныл неугомонный Миура, закрутившись вокруг своей оси и высунув язык. Его хитрые глаза опять посмотрели на лицо Норико, и смелая мысль проскочила в его сознании, подпитывая очередную мерзкую затею. – Хорошо-хорошо, мы заканчиваем на этом. Да, Акио-кун? – Кота кинул взгляд в сторону главного зачинщика, что ответил скупым кивком головы, явно не желая останавливаться на достигнутом, однако устраивать потасовку с Норико, что упорно встала между ним и целью непробиваемым барьером, не хотелось. – Вот и ладненько. Но! – говоривший вскинул палец и приблизился к японке. – Последний удар, хорошо? И будет очень символично, если его сделаешь именно ты. Всё-таки ты всё это время оставалась в стороне и просто наблюдала…       - Шизуко и другие девушки тоже не принимали прямого участия, - остановила его Оойси, кинув взгляд в сторону сборища девиц и не удостоив их большим вниманием. - Так что не нужно меня втягивать в это еще сильнее.       - Ну, я просто предложил, - пожал плечами Кота и скривил губы, наслаждаясь тем, как тень злобы легла на лицо его знакомой, очертив синяки под глазами и черноту девичьих глаз. Её губы сжались, а уголок рта дёрнулся в привычной манере, выдавая её раздражение, клубившееся под оболочкой сдержанности и самообладания. – Тогда я сделаю это.       Миура дождался должной реакции, растянув губы в ухмылке: Норико закатила глаза на его слова и повела плечом, сбрасывая с себя яростное желание поменять Минги и Кота местами, выбить из него хрипы и замызгать его кровью эту отвратительную морду, стереть самодовольство и поставить на место. Он был лишним во всем, а теперь он выступает тут как часть единого целого по прихоти Ватабе, что заправлял этим балом, выбирая пешки, следующих по выставленной им траектории глупой игры в командира. Акио не слушался никого, поступая так, как ему хочется. Он пренебрегает мнением своих названных друзей, которые, верно, и не друзья вовсе. По крайней мере осознавала это так Оойси, оказавшись зажатой в этой ситуации: она знала точно, что если Миура сделает задуманное за неё, то точно добьет Минги. Даже не из собственного развлечения, а для того, чтобы насолить ей.       - Заткнись и иди на хуй отсюда, - вырвалось предупреждение с губ японки, когда она сделала шаг к скулящему и беззащитному ровеснику, останавливаясь рядом с ним, едва не наступив ботинком на лужу крови и оставив свой отпечаток на месте преступления. Она боялась попасться. Боялась, потому что в таком случае вся вина и все ошибки её приятелей свалятся на неё лавиной, погребя под тоннами бездушной плотной массы.       Она смотрит на Минги и сжимает зубы, когда Миура решает ей «помочь», хватая захныкавшего Сона за волосы и поднимая его избитое лицо кверху, чтобы он смог посмотреть на того, кто сделает финальный удар. Норико ощущает, как её сердце бросается в пропасть от того, как смотрел на неё Сон сквозь дымку бессознательности, как покраснели его глаза, в которых лопнули капилляры, вспухло левое веко, наливаясь синевой, и как расширились его зрачки, отображая в глубине уставшей и молящей души её бесчувственный силуэт. Она почти задохнулась от пробежавшего по спине страха, родившегося в сердцевине её существа, занывшего в чувстве совести, которое она не испытывала так давно. Ей не было за что. И все же… В глотке встал плотный острый комок, который хотелось немедленно выплюнуть в кого-угодно из присутствующих, но не на Сона, изо рта которого сорвалась скулящая просьба пощады.       Но она не могла остановиться, уже отставляя ногу в сторону и впиваясь глазенками в его лицо, ища место, куда стоит ударить, чтобы он наконец-то потерял сознание. Но не умер. Нет, он не должен умирать – это было очевидно, и сама мысль о том, что она станет одной из причин этого, скручивала желудок Норико. Она чувствовала, как в ней все ломается, сдвигается и перестраивается, как эта затянувшаяся театральная постановка стала ей чужой до ломки в конечностях. Она ведь не была настолько жестокой. Не настолько, чтобы жаждать смерти другого человека. Да, Минги был глупым, наивным, надоедливым и неудачником, раз попался в капкан этой дрянной школы и её обучающихся. Но он не заслуживал этого.       «Прости», — промелькнула сожалеющая мысль в голове японки, когда она замахнулась и впечатала мысок ботинка в скулу юноши, что со стуком откинулся на асфальт в лужу собственной крови и испражнений. Он перекатился на спину и замер. Его голова мотнулась в сторону и застыла, пока из краешка вздутых губ стекала липкая масса крови.       - Ну, вот и все, - похлопал в ладоши Миура.       Но Оойси уже не слышала, что он говорит и о чём говорят другие. Она развернулась к месту, где оставила сумку, заторможенно поправляя карманы, не воспринимая реальность, и не глядела на то, как компания расходится, оставляя тело школьника лежать на мартовском холоде, словно он не был ничем большим, чем сломанная игрушка. Акио прошёл мимо и задел её плечом, но она даже не шелохнулась, медленно натягивая лямку ранца и нерасторопно оглядываясь на спины уходящих товарищей.       Девушка сжала кулаки и расслабила их, заставляя себя последовать за компанией, как снова замерла и оглянулась на одноклассника. Тревожность пронзила её сознание, путая мысли и вынуждая присесть на корточки рядом с ним, чтобы аккуратно и трепетно подхватить целую руку мальчика. Она держала его холодную кожу в своей тёплой ладони, приподнимая, пока пальцы второй руки нащупывали пульс. Она не смотрела на корейца, лицезря бесплодный мрак реальности, тщетно прощупывая признаки его жизни, готовая задохнуться в панике, когда не могла прочувствовать его, вжимая подушечки плотнее к коже ровесника.       - Ну же, - шепнула она совсем тихо и выдохнула, склонив голову, когда слабый импульс прокатился под её хваткой. Норико зажмурилась, сглотнула вязкую слюну в горле и бережно уложила руку Минги на место, слегка задержав свое касание, проведя краем ногтя по синему очертанию вены. – Спасибо…       Она встала с места, отшатнувшись, и приметила валяющуюся оправу очков, принадлежавших однокласснику. Не думая дважды, понимая, что его никто не найдет в этом закутке, наполовину погруженного во тьму рокового вечера, она натянула на руку край своего джемпера, чтобы не оставить следы, и взяла вещь Минги, направляясь быстрым шагом прочь от этого места, пока мороз пробирал её душу и забирал чувства без остатка. Она ощущала то, как трясутся её руки, как голова пустеет в опасном порыве самой позвать на помощь. Но она сдерживает себя и оставляет очки Сона у прохода, надеясь всем очерствевшим бешенным сердцем, что прохожий обнаружит их и решит узнать, что же случилось с их владельцем: найдет Минги и спасет его.       В последний раз оглянувшись на бессознательную тушу своего одноклассника, японка отворачивается и позорно уходит прочь, ощущая, как во второй раз за весь ее подростковый возраст грудь разрывает от бунта проснувшихся противоречивых и удушающих эмоций, и как её восприятие мира плавно переворачивается в обратную сторону, где нет места всему тому, с чем она жила до этого дня, начиная отчет того момента, когда её персона станет совершенно новым неузнаваемый человеком.