Я умираю от скуки.

      В небольшом стерильном помещении царило молчание, нарушаемое шарканьем ручки по бумаге, поскрипыванием стула под весом пациента и лечащего врача, а также переливающимся пением весенних птиц, облюбовавших ветки ели, что росла прямо у окна кабинета сурдолога. Норико смотрела пустым взглядом на свои потрескавшиеся ладони с ярко выраженным переплетением вен, прикрытых тонким пергаментом кожи. Она чуть двигала пальцами, бесцельно загибая и разгибая их, демонстрируя обломавшиеся и частично погрызенные от нервов ногти. Губы были сухими, и ранка в левом нижнем уголке напоминала о себе мягким пульсированием, от которого она инстинктивно облизывала их, пытаясь унять дискомфорт.       Краем глаза студентка видела колено своего врача, закрытого белой тканью халата, выглаженного так, что на нем не было ни единого залома. Обут он был в теплые носки и желтые кроксы с прикрепленными резиновыми побрякушками в виде мордочек собак. Этот вид был настолько странным и неестественным в атмосфере серьезной и страдающей больницы, что ей на минуту показалось, будто она вообще не находится в реальности. За последние несколько месяцев она привыкла к трем вещам: слабости, отсутствию самостоятельности и писку, который пронзал ее череп время от времени, напоминая о ее новом способе существования. Изначально треск в черепной коробке раздражал до параноидального желания разбить себе голову, расчесать макушку и вырвать причину ее злости. Когда же дни превращались в недели, а недели в месяцы, она свыклась, перестав обращать на это внимание.       В ноздри раз в несколько суток бился аромат спирта и лекарства, которые ей приходилось принимать по рекомендациям врача, а раз в несколько недель ей приходилось надевать на голову наушники и прожимать стертую кнопку, чтобы ответить сурдологу о том, какая частота воспринимается ее слухом. Норико почти приняла тот факт, что она теперь не обычный человек, а, как ее называли сердобольные медсестры, «особенная». Правда, была бы ее воля, она бы эту особенность выкинула далеко и надолго, оставшись навек простым серым смертным.       Оойси чуть подняла взгляд остекленевших от бессонницы глаз на своего врача, наблюдая, как мужчина лет тридцати продолжает заполнять ее карточку, переписывая данные после очередного обследования. Его взгляд, скрытый за плотным стеклом очков, свисающих с небольшой горбинки на носу, был сосредоточен. Каштановые, мягкие на вид волосы упали на лоб, покрытый линиями образовавшихся морщинок, подсказывающих о глубоком мыслительном процессе и задумчивости. На бейджике, свисающем с его шеи, была вставлена фотография специалиста с его именем, записанным катаканой: «Чон Юнхо».       - Подождите еще немного, Оойси-сан, - попросил он мелодичным приятным голосом, слегка приподняв подбородок, чтобы глянуть на свою молодую пациентку. Он не был уверен, что она расслышала его, но, судя по кивку, она вполне распознала его послание. Юнхо улыбнулся и указал на вазочку с леденцами, предлагая девушке угоститься, но она не пошевелилась, продолжая сидеть статуей.       Норико вздохнула, отчего ее грудь поднялась и опустилась, слегка сдавив диафрагму. Её ребра порой стреляли болью после того, как ей сломали несколько костей. Процесс заживления был долгим, а последствия еще неприятнее – запрет заниматься тяжелой физической нагрузкой и носить каркас, поддерживающий ее фигуру. Даже сейчас под слоем одежды проглядывалось очертание плотной повязки, от которой она периодически ерзала на месте, пытаясь подобрать удобное расположение тела. Ее ноги вытянулись вперед, обутые в потрепанные серые кроссовки с почерневшими шнурками. Она давно думала их постирать, но каждый раз откладывала эту простую бытовую обязанность.       Японка вновь облизнула губы и перевела свое внимание на открытое окно, в котором уже наблюдались признаки первого месяца весны. Конец осени и вся зима прошла мимо нее, включая заключительную для первого курса сессию, которую она догнала днями ранее, наверстывая упущенное и наведываясь к преподавателям, что с удивительным пониманием и даже снисходительностью оценивали студентку, выслушивая ее ответы и не задавая лишних вопросов. Может быть, это был запрос свыше, чтобы никто не валил ее, давая свободно пройти дальше, а может быть, это был общий порыв альтруизма, к которому она не знала, как относится: с одной стороны хорошо, что ее судьбу никто не стал усложнять, с другой - это было очередным напоминанием о ее ничтожном состоянии.       Самым горьким последствием избиения стало осознание того, что путь в кикбоксинг ей теперь навсегда закрыт. Ей больше нельзя было заниматься боевыми искусствами. Не столько из-за запрета напрягать ослабленный организм тяжелыми упражнениями, сколько опасностью получения повторной травмы головы, которая приведет к летальному исходу. У нее буквально в глотку поднималась тошнота от осознания своего хрупкого состояния: одно неверное движение — и она труп.       Ее состояние здоровья было шатким. После реабилитации и нескольких месяцев на больничной койке она потеряла в весе; мышцы ушли, а восстановление формы, которой она добивалась годами, казалось испытанием, которое ей никогда не пройти. Вместе с тем она заработала анемию, от которой также лечилась, глотая таблетки три раза в день. Ее кожа стала бледнее, постоянно чесалась и сыпалась вокруг глаз. Руки потряхивало, когда она пыталась держать обыкновенную кружку из-под чая или бутылку энергетического напитка, стремясь восполнить свою бодрость в период подготовки к зачетам и экзаменам. Аппетит у нее стал пропадать, отчего кормилась только тогда, когда ее прижимало вконец или когда она заставляла себя открыть холодильник, чтобы найти что-то съестное. Девушка после выписки пожила неделю дома у отца, что поднял свои связи, чтобы разобраться с нападением на свою дочь, а после вернулась в съемную квартиру к Шизуко.       Еще одним нововведением ее судьбы стало поведение Уэно. Блондинка поменялась… Можно сказать, в лучшую сторону в отношении своей подруги. Она навещала ее в больнице, таскала ей конспекты и объясняла вопросы, которые не могла усвоить Оойси. Да, теорию она не умела толковать должным образом, однако сама суть того, что Зуко тратила на нее свое время и терпение, было чем-то странно освежающим. Сама же блондинка заставляла подругу кушать и напоминала про лекарства, с любопытством поглядывая на то, как Оойси с торможением воспринимает информацию или додумывает ее. Единственное, что вообще не изменилось в Зуко, – циничность и привычка совать нос не в свое дело. Повышенное внимание к своей персоне Оойси объясняла также нездоровым любопытством подруги к ее травме и вопросам, которые не было прилично задавать даже близким приятелям. Она почти ощущала волнение блондинки, ее жадное желание узнать все подробности, и каждый раз отпихивала руку девушки, когда она тянулась к ее голове, чтобы потрогать часть сбритых на виске волос и уха, обрамленного техникой.       - Оойси-сан…       Норико вздрогнула, когда пальцы доктора слегка коснулась ее колена, привлекая к себе внимание. Девушка повернулась в сторону мужчины и кратко извинилась, ощущая, как открывается ее рот и как напрягаются связки, чтобы произнести слово. Её карие уставшие глаза с покрасневшими веками уставились на Юнхо, ожидая то, что он скажет дальше.       Врач кивнул, довольный тем, что наконец-то смог достучаться до пациентки, а после аккуратно наклонил ее голову набок, откинул пряди назад, чтобы получить доступ к слуховому аппарату. Японка замерла, давая господину Чону сделать свою работу, ощущая, как легкое давление сказывается на ее ушную раковину и как ободок прилегает к настрадавшейся коже, к которой в том числе касались одетые в перчатки пальцы мужчины. Легкий писк усилился и сошел в прежнюю тональность. Звуки стали громче, достигая ее перепонки.       - Вот так лучше, - подытожил кореец и вновь вернул руки к бумаге, но для того, чтобы отложить ее на стол и пару раз постучать по тонкому пергаменту. – Как и предполагалось, ваш слух… становится слабее со временем. Этот процесс неотвратим, но мы делаем все, чтобы замедлить его. По крайней мере вы можете улавливать звуки и настройки вашего слухового аппарата нет необходимости повышать в ближайшее время.       Доктор снял с лица очки, чтобы потереть переносицу, на которых остались розовые следы от оправы.       - Я знаю, что для вас эти новости ни в каком смысле не будут позитивными, Оойси-сан, однако… Я повторюсь, что после вашей травмы, перелома височной кости, это не самое худшее из возможных последствий. Большой процент людей с такими повреждениями либо… умирают, либо их парализует на одну сторону. Вы же… скажем так, отделались меньшим. По крайней мере, медицина располагает всем, чтобы ваше состояние не оставалось совсем уязвимым. И если мы продолжим придерживаться курса лечения и поддерживанием вашего нынешнего положения, то полная потеря слуха произойдет через несколько десятков лет.       Пока Юнхо повторял все то, что Норико слышала много и много раз, девушка сидела мраморным изваянием, молча поглощая слова специалиста. Для нее уже давно были сделаны мрачные выводы относительно будущего, которое, как ей казалось, погасло так же, как гаснет звезда на небосклоне после своей смерти. Сплошной мрак, пустота и холод, который сковывал ее хрупкие кости. Она не могла представить, как ей дальше двигаться по жизни, что делать с образованием и последующей профессией. А что самое главное – как убежать от скуки, что стала напоминать дикого вечно голодного зверя, бредущего по ее следам, откусывая частицы плоти, чтобы под конец оставить ничего. Она была отрезана от всех тех вещей, что помогали заполнить брешь в ее душе, если она и существовала в ее уязвленной оболочке. Её развлечения теперь ограничивались просмотром фильмов с субтитрами, чтением книг, прогулками по району. В ночи она лежала в вакууме, куда не попадали звуки улицы и храпение Шизуко: все, что она могла слышать — это взлеты и падения ее грудной клетки, биение неспокойного сердца и шум крови в голове. Больше не было спорта, в который можно было вылить всю накопившуюся тяжесть и извести себя до предела.       - …и вы помните, что тяжелой нагрузки стоит воздержаться. Никаких подъемов тяжести, кикбоксинга, любой деятельности, где можно получить травму. Лишь гимнастика, легкие упражнения, йога, растяжка, чтобы держать себя в форме, - продолжал Юнхо, наблюдая за тем, как меркнет студентка напротив. Чон сочувственно поджал губы, однако он уже привык к такому поведению со стороны своих пациентов: кто-то плачет, кто-то пытается шутить, а кто-то безмолвно принимает свою участь калеки. Сам врач пытается даже в уме не использовать это уничижительное слово «калека», однако в душе он понимал, что так оно и есть. Нет в мире слов, чтобы поставить на ноги людей с подобными потерями. Удар по моральному здоровью всегда сильный и надолго сбивает рассудок тех, кто еще пару недель назад был полноценным в своем физическом достатке.       Девушка кивала автоматически на слова мужчины, перебирая ткань своих штанов, что болтались на ее похудевших бедрах. Она чуть наклонилась на своем месте и глубоко вздохнула, к собственному отвращению ощущая запах спирта и медикаментов, от которых ее еще несколько лет будет выворачивать наизнанку. Вся эта больница была сплошным серым пятном в ее биографии, навечно отпечатавшись в памяти уродливым гротескным изображением потерянности и отчаяния, заполнявшего все ее существо каждый раз, когда она переступала порог муниципального учреждения. Каждая частица пространства здесь была пропитана всем тем, что она бы хотела навечно вывести за черту забвения.       - И еще, - Юнхо всё продолжал говорить, несмотря на полное отчуждение со стороны его собеседницы, - вам крайне советую начать учить язык жестов. Можете воспользоваться курсами, предусмотренные в рамках социальной поддержки, найти частного учителя или обучаться самой по справочникам. И лучше, в любом случае, если ваши родные и близкие присоединятся к вам в этом занятии, чтобы вы могли общаться без слухового аппарата и без письма.       Норико нахмурилась и поджала губы от досады. Юнхо предвидел такую реакцию, а потому снова поспешил объясниться перед пациенткой:       - Да, я понимаю ваше недовольство. Но, поверьте мне, лишним не будет. Вначале может показаться странным, даже смущающим, но это делается для вашего удобства. Чем раньше начнете, тем легче.       Оойси через пару мгновений согласилась. Она с сомнением, но пониманием отнеслась к рекомендациям врача, потому что иного выхода у нее не было: он был одним из немногих, кто направлял ее в новой реальности и подсказывал, что делать.       - Славно, - постарался улыбнуться Юнхо и потер свои воспаленные от недосыпа веки. Врач потянулся к столу и сделал глоток воды из стакана, а после потянулся к вазочке с леденцами и взял горстку конфет, чтобы протянуть их японке, наблюдая, как та из вежливости принимает угощения и слегка склоняется на своем месте. – И еще, госпожа Оойси. Постарайтесь исключить стресс из своей жизни. Это, конечно, сложно для студента вроде вас. Я сам прошел через все круги ада во время получения высшего образования, но тем не менее, помните, что любое давление на ваш организм, будь оно физическое или ментальное, будет не очень хорошо сказываться на вашем здоровье. Дайте себе отдохнуть как следует. Ни одна проблема не заслуживает сорванных нервов.       - Да, постараюсь, - ответила ему тихим хрипловатым голосом девушка в ответ и спрятала леденцы в карман своей плюшевой кофты.       - Отлично, - одобрительно хлопнул в ладони врач. Юнхо вернул на лицо очки, поглядел на время на своих наручных часах и взял бумаги в руки, сложив их в файл и передав Норико, чтобы та отнесла справки в свое учебное заведение. Другие документы он оставил при себе, чтобы передать в регистратуру для личного дела девушки.              Между ними повисла неловкая тишина, нарушаемая шорохом одежды и раздвигающимися ящиками стола сурдолога. За окном всё так же вили свою замысловатую непонятную песню первые весенние пташки, скрываясь в густой темно-зеленой кроне сосны.       Юнхо отодвинул очередной ящик, после чего ойкнул и спешно порылся в своей макулатуре, пока не извлёк оттуда помятый пакет с несколькими печатями и марками. Он сверился с надписью, и, лишь удостоверившись, что это то, о чём он резко вспомнил, мужчина передал почту несколько удивлённой Оойси. Норико приняла конверт из рук корейца и вопросительно поглядела на мужчину, ожидая его пояснений касаемо предмета в её ладонях.       - На адрес нашей больницы с запозданием пришло это письмо, - начал мягким голосом объяснять ситуацию Юнхо, - вроде, в тот период, когда вы лежали в стационарном лечении, произошла техническая ошибка во внутренней системе почтовых отправлений, поэтому многие письма и посылки либо несколькими неделями лежали в сортировочных центрах, либо вообще были отправлены не туда. Если посмотрите, то на вашей корреспонденции есть печати из Йокогамы, - Чон показал пальцем на несколько отпечатков синей краски на пожелтевшем пергаменте, пропахшим пылью и чем-то еще. – Когда вы выписались, на адрес нашей больницы пришло письмо для вас, но мы все время забывали вам сообщить об этом и передать лично при вашем визите. Поэтому я только сейчас смог вручить вам письмо от вашего… э-э, друга?       - Д-друга?       Девушка спешно перевернула другую сторону конверта, пытаясь разобрать, кто был адресантом. В ее голове резко появился клубок мыслей, пока она пыталась понять, кто вообще мог отправить ей письмо из круга ее знакомых. Ответа, впрочем, не находилось, поскольку все, кто сколько-то волновался или пытался показаться вежливым, навестили ее в палате лично, начиная от Шизуко и Акио, заканчивая малознакомыми ровесниками из ее университета, чьих имен она не знала. По итогу, отгадка содержалась в строчке, написанной на катакане, от которой ее сердце упало вниз, а кисти дрогнули.

От кого: Сон Минги

      - Что-то не так? – учтиво поинтересовался Юнхо, заметив неоднозначную реакцию своей пациентки на письмо. Он внимательно наблюдал за тем, как ее пальцы чуть сомкнулись на пергаменте. Брови врача взметнулись вверх, ожидая ответа девушки, а его любопытство резко проснулось, грозясь сорвать вычищенный образ профессионала.       - Н-нет, - дрогнул голос девушки, что тут же прочистила горло и повторила уже тверже. - Нет, все нормально.       Норико спрятала письмо за файлом с выданными бумагами, чувствуя некоторое изменение в поведении мужчины. Неловко поерзав на месте, Оойси спросила у Чона:       - Я могу идти? Это все?       - Да... Вы можете идти, Оойси-сан, - подтвердил Юнхо и тряхнул головой, чтобы вернуть себе образ правильного врача. Он сложил перед собой руки в замок и уткнулся локтями в колени, чуть наклонившись вперед и вперив доброжелательный взгляд в студентку, что плавно поднялась на ноги, прижимая к груди бумаги. – Увидимся через две недели.       - Хорошо, - ответила она ему и пошла в сторону выхода, на котором было вывешено расписание приема. Остановившись и коснувшись гладкой поверхности черной ручки, японка повернулась и глубоко поклонилась в знак уважения и прощания мужчине, что откликнулся ей сдержанным поклоном, и лишь после этого она выскользнула в прохладный коридор больницы.       Закрыв за собой дверь с тихим щелчком, японка сделала глубокий вдох, невольно втягивая проспиртованный аромат учреждения. В один миг все ее заботы по поводу ее плачевного состояния, страх перед неизвестным будущем и неутешительные слова Чона ушли на задний план. Все, что сейчас волновало ее – это прижатая к груди корреспонденция, которую ей необходимо прочитать немедленно.       Не теряя и минуты, Норико направилась по коридорам в сторону туалетов, проходя мимо закрытых палат и пустующих сидений, которые во время обеда часто занимали пациенты, беседуя друг с другом либо просто просматривая вывески на стендах по поводу здоровья и профилактики. Ее кроссовки, одетые в бахилы, поскрипывали от каждого шага, а сердце гулко билось о грудную клетку с каждым моментом и преодоленным метром, разделявшим ее и волнующую тайну послания от человека, на которого она не должна была так бурно реагировать. После травмы она издали видела очертания Сона, но едва ли удерживала на нем внимание, погруженная в кокон других людей, включая ее компаньонов, что в первые дни чересчур чутко обходились с ней, пытаясь помочь и адаптироваться. Она не привыкла к повышенной заботе и сентиментальности, и от того невольно пугалась.       Свернув за очередной угол, Оойси попала в туалет и прошла к дальней кабинке. Прикрыв за собой свое временное убежище и щелкнув замком, та опустила сидушку унитаза и без совести забрала на нее с ногами, поджав к себе колени. Файл, выданный врачом, она отложила на бочок, пока ее пальцы разрывали бумагу конверта, чтобы достать сокровенное содержимое. Внутри оказался сложенный вдове простой листок, чей вес был ничтожным и в то же время невероятно громоздким. Развернув письмо, она с затаенным дыханием вперила свой нетерпеливый взгляд в выведенные буквы и замерла, а после невольно издала долгий звук, «а-а?».       На хрустящей бумаге было написано только одно слово «Dear,» и… все. Ничего, кроме начала странно-нежного обращения, которое не могло соответствовать отношениям, в которых состояли по сей день японка и кореец. Больше на листе ничего не было. Оойси даже покрутила его туда-сюда и наклонила на свету, чтобы попытаться разглядеть стертые ластиком остатки карандаша или потёртости, которые могли бы свидетельствовать о том, что было еще что-то.       С разочарованием девушка еще раз проверила бумагу, хмурясь и бормоча под нос несвязные звуки, а после резко ощутила прилив обиды и злости. Она фыркнула, выкинула конверт в рядом стоящую мусорку, а после схватилась обеими руками за письмо, порвав его на две части и скомкав.       Уже желая выкинуть бесполезную вещь туда же, она застыла с поднятой рукой, вперив пустой взгляд в пол под ней. В смутном отражении кафеля проглядывался серо-коричневое пятно, являющееся тенью японки. Ее кисть дрожала не то от эмоций, не то от накатившей слабости, порожденной всплеском чувств и новостей, однако пальцы не расслабляли хватку, не давая клочьям упасть вниз.       Оойси сделала глубокий вздох, поморщилась от резкого аромата женской уборной и закашлялась, ощущая, как содрогаются ее ребра и сжимается глотка. Прождав конец недомогания, она смахнула выступившие слезы на глазах, а после расстегнула большую молнию рюкзака, перебрав свои немногочисленные вещи внутри и сунув обрывки в кармашек. Туда же она спрятала файл с бумагами от врача и, оглянувшись на мусорку, та потянулась к ней и вытащила конверт брезгливо тряхнув его и оглядев, убедившись, что на нем не остались следы от выброшенной использованной туалетной бумаги других посетителей уборной. Его она также оставила при себе, затем провела рукой по волосам, задев выбритую часть на виске, где остался шрам от проведенной операции по восстановлению височной кости. От прикосновения к уязвленному месту, японку передернуло, и она спешно убрала ладонь, словно ошпарившись.       Норико откинулась назад. Ее спина прижалась к бочку унитаза и через несколько слоев одежды она почувствовала холод керамики, который пробирался до её костей. Но ее мало волновал этот дискомфорт, сколько клубок мрачных дум в тюрьме ее сознания. Она пыталась прижиться, пыталась привыкнуть к тому, что ее мир перевернулся и стал совершенно другим, она пыталась найти что-то хорошее в ее существовании, но видела лишь сплошные лишения и упущенные шансы. Девушка с горькой усмешкой потрудилась представить, что в её судьбе может произойти такое, что факт инвалидности сотрется и уйдет на второй план. Все, что хоть сколько-то привносило свет в ее существование, все, что отвлекало ее от скуки и морального разложения, все, что она планировала – этого больше нет. Теперь только оглушительная тишина, нарушаемая писком в ушной раковине и необходимостью носить чертов слуховой аппарат.       А еще теперь учить язык жестов…       Еще никогда в жизни она не была такой слабой и беспомощной. Такой уставшей и разбитой.       И Норико думала… Думала о том, что лучше бы произошел летальный исход, нежели все это.       Если бы она тогда не пошла на ту подработку, если бы заметила нападавших ранее, если бы пошла другой дорогой… Если бы. Если бы. Если бы.       Это «если бы» было заевшей пластинкой, которую она прогоняла каждую ночь, размышляя об этом так часто, словно вселенная могла бы отозваться на это и дать ей шанс проснуться утром в тот роковой день и все исправить, уйти от жестокой судьбы. Но мир так не работал, сколько бы она не желала, сколько бы не молилась, сколько бы не утверждала, что не заслужила все это. Она знала, что не была хорошим человеком, знала, что совершала ошибки, что вредила другим, поступала неправомерно, не вступалась тогда, когда должна была по всем правилам человечности. Но такое наказание было чрезмерно суровым. По крайней мере, именно так ей и казалось.       Норико зарылась ладонями в свои волосы и оттянула отросшие корни, пытаясь привести себя в чувства, оторваться от накатывающего уныния. Ей нельзя было расстраиваться сильнее для самой себя и для своего отца, что уже десять минут, вероятно, ждал ее рядом с больницей. Изао Оойси узнал о случившемся сразу после того, как его дочь доставили в реанимацию по звонку следователя, который приехал на вызов по поводу факта совершенного преступления. Прокурор сорвался в ту ночь с места, успев предупредить свою любовницу о том, что ему срочно нужно в Токио и сел в машину, проведя несколько часов в поездке до столицы. Отец же и просидел у койки дочери несколько суток, будучи первым, кого она увидела после того, как пришла в себя, не слыша ничего, кроме оглушительного стука своего сердца и неровного дыхания. Он успокаивал дочь, которая впала в панику от того, что ничего не понимала, удерживая ее на кровати и нажимая на кнопку вызова медсестры, чтобы она вколола успокоительное.       Выйдя из кабинки, японка прошла к раковине и поплескала водой на свое изможденное лицо, а после посмотрела на свое уродливое отражение. Белый свет падал на ее фигуру, отбрасывая жуткие тени, подчеркивающие посиневшие нижние веки, впалые скулы и заострившийся кривой нос. Ее волосы лежали на плечах и груди секущимися черными кончиками, потеряв свой блеск и гладкость от нехватки витаминов. Карие потемневшие глаза казались еще более глубокими и отяжелевшими, отражая все то, что творилось в ее нутре. Капли воды стекали по ее виску, очерчивая линию щеки и спадая вниз.       Она облизнула свои сухие губы и сделала глубокий вздох, вцепившись пальцами в раковину. Колени ее задрожали вместе с телом от накатившего озноба.       Через пару минут, девушка наконец-то вышла на улицу, поправляя на себе теплую куртку и ступая по вычищенной дороге в сторону парковки больницы. Небо было хмурым в этот день: солнечный свет почти не проникал сквозь нависший занавес свинцовых тучных облаков. По бокам лежал не растаявший снег, на которым были следы от чужих ног и лапок птиц, что скакали по лужайке в поисках еды. Мимо проходили другие люди, что также были с головой укутаны в теплую весеннюю одежду, а также медицинский персонал, возвращающийся после перекура. Резкий аромат табака долетал до ее ноздрей.       Норико дошла до припаркованной серебристой машины марки «субару», после чего открыла пассажирскую дверь и залезла внутрь. Закрыв за собой, студентка откинулась на кожаное сиденье, прижав к груди рюкзак. Ее взгляд был направлен вперед, на лобовое стекло, бессмысленно разглядывая не стертые щетками остатки липкого перламутрового пуха. В салоне автомобиля стояла смесь резкого запаха ароматизатора в виде прикрепленной к зеркалу игрушки в форме ёлочки, и острого одеколона отца, чья фигура заполнила водительское место.       Изао сидел и смотрел на сообщение в своем телефоне, положив одну из рук на ключ зажигания, но не поворачивая его, давая себе время, чтобы вникнуть в суть написанного. Мужчина был одет в теплое черное пальто, из-под воротника которого торчала темно-синяя рубашка с галстуком. Оойси-старший значительно пополнен за эти года, а на его висках появились первые серебристые волосинки подступающей старости. Морщины у рта и на лбу стали отчетливее, а под глазами набухали мешки от недосыпания и стресса. Когда он дышал, из его груди доносилось посвистывание. В кармане верхней одежды можно было различить очертания пачки сигарет, хотя большую часть жизни он не курил.       - Как все прошло? – спросил отец, не отвлекаясь от смартфона.       - М, ничего нового… Как всегда, - неохотно ответила Норико, - врач Чон-сан сказал, чтобы… чтобы я начала учить язык жестов. Для… того, чтобы легче жить… в будущем.       - А, язык жестов? – Изао повернулся и посмотрел мягким ласковым взглядом на свою дочь. Большим пальцем он потушил экран телефона и убрал его в боковой кармашек, чтобы больше не отвлекаться на переписки со своими коллегами в прокуратуре. – Я учил его, когда обучался в академии полиции. Кое-что помню. Учил для себя, ради интереса.       Оойси-старший провернул ключ, отчего машина под ними заурчала, а на панели включились лампочки, подсвечивая индикатор топлива, спидометра, датчик температуры охлаждающей жидкости двигателя и многое другое. Тут же зашумело радио и включило первую волну, по которой передавался прогноз погоды в Токио: обещали небольшой снегопад, пару дней похолодания, после которого наступит долгожданная оттепель. Зима стала капитулировать перед неумолимой сменой сезонов года. Щелкнул коробка передач под твердой мозолистой ладонью мужчины, что плавно вырулил с парковочного места и направил транспорт с подъездной дорожки.       - Давай заедем в книжный по дороге, - предложил Изао, стараясь говорить громче, чтобы дочь точно услышала его. – А после заедем в супермаркет – купим вам с Шизуко еды на неделю, хорошо? Можем с тобой еще заехать и поесть лапши, если хочешь. Что скажешь?       - Да, давай сделаем, как ты предложил, - согласилась Оойси, уткнувшись в окно и наблюдая однотипные виды столицы, которые тускнели на фоне все еще лежавших сугробов и скомканного наста. Прохожие неспешно прогуливались по тротуарам, мимо проезжали другие машины и общественные автобусы, а от одного столба к другому тянулись линии электропередачи. Немногочисленные деревья и кусты все еще были нагими: ветки частично были припорошены тонким слоем белого пушка и заледенелыми сосульками. Черные кучки птиц облюбовали крыши близстоящих высоток, прижимаясь друг к другу на промозглом ветру.       Оойси-старший приподнял уголки губ, отчего морщины вокруг рта стали глубже. Мужчина уверенно вел свою машину по улицам Токио, уже привыкший к ним за тот период, что пробыл в столице, помогая и поддерживая своего родного ребенка. Из радио лилась незамысловатая песня популярной айдол-группы, о которой не знал никто из присутствующих. Порой поскрипывала гладкая темная кожа сидений, когда кто-то ерзал, подвывал двигатель и стучала подвеска, которую Изао все время забывал посмотреть в автосервисе из-за нехватки свободного времени. Ему и так предстояло уже завтра быть дома, чтобы приступить к своим обязанностям районного прокурора. Так что вопрос починки откладывался на неопределенный срок.       Норико же сидела тихо на своем месте, не отрывая пустого взгляда от улицы. В ее голове перетекали из одной чаши в другую поток мыслей: старые и новые, забытые и те, которые не покидали ее разум ни днем, ни ночью.       - С учебой все хорошо? – решил поинтересоваться Изао, когда почувствовал то, что дочь снова стала погружаться в себя. Она и до этого у него была не особо активной, а после случившегося и вовсе стала утопать в тине проблем и испытаний, из которой ему одному было крайне тяжело вытянуть ее.       - М, да, - ответила девушка, не отрываясь от окна, словно какая-то невидимая точка притягивала ее внимание. – Я сдала все экзамены и меня перевели на второй курс. Нужно будет только переписать конспекты за те лекции, которые я пропустила из-за лечения.       - Ах, ничего, напишешь. Ты у меня девочка трудолюбивая и умная. Быстро справишься, - попытался ободрить ее отец, снова улыбнувшись и постучав пальцами по рулю, сворачивая на оживленный переулок, где стояли ряды разнотипных ларьков и хороший книжный магазин, в котором можно было найти всё, что только можно. Изао искал свободную зону для парковки, бухтя себе под нос. - Если что – пиши мне, я тебе помогу, чем смогу с учебой. Я же все-таки не глупый, верно?       - Был бы ты глупым, стал бы прокурором? – уточнила Норико, наконец-то оглянувшись на профиль отца и тихо усмехнувшись. Она потянулась к уху и проверила положение слухового аппарата, чтобы не было перебоев.       - Ну, я тебе так скажу… Везде всякое бывает, - с хитрецой протянул мужчина и наконец-то остановил машину в подходящем месте, заглушив двигатель. – Но об этом потом: не будем сплетничать.       Ближайшие несколько часов скромное семейство Оойси потратили на походы по магазинам. Изао помог дочери купить новые принадлежности для успешной учёбы, а также смог откопать в том книжном магазине справочник для сурдопереводчика и добавил его в корзину под настороженный взгляд Норико. Девушка понимала, что это было необходимо для неё, что это пригодится в новой жизни, однако проклятая книженция выглядела чуждо и омерзительно в стопке тетрадей и ручек. Хотелось схватить её, сказать продавцу, пробивавшему товар, о том, что это будет лишнее, но она и шага не сделала, позволив отцу сделать так, как надо. За этим они доехали до супермаркета, где Изао опять за свой счёт купил всё самое необходимое для проживания своей дочери и Шизуко. Он не обязан был обеспечивать чужого ребёнка, но посчитал некрасивым оставить Зуко в стороне по непонятной для Оойси-младшей логике.       Уже тогда, когда небо стало вечереть и смеркаться, семья прибыла в небольшой ресторан японской еды. Изао провел дочь за столик и передал ей меню, сказав, чтобы она выбрала что-нибудь сытное и то, где будет больше мяса, учитывая нехватку эритроцитов в ее организме. Пока студентка изучала состав блюд, отец успел снять с себя пальто, повесить куртку дочери на вешалку и непринужденно поболтать с владельцем ресторана, которой оказалась приятная невысокая тучная японка лет шестидесяти с забавным пучком на затылке. Он быстро перекинулся с ней шутливыми фразами, прежде чем вернуться за столик и закатать рукава своей рубашки, оголив предплечья со смуглой, теряющей эластичность кожей и серебряными часами, на которые он в последние несколько лет глядел всё чаще и чаще, планируя свое время, чтобы совместить личную жизнь и службу.       - М, Норико-чан, забери волосы, а то они будут в тарелку лезть, - попросил Оойси-старший, вытирая влажной салфеткой свои ладони и вдыхая густой аромат еды, что царил в небольшом приятном помещении, отделанном в типичном японском стиле: избыток дерева и народных декораций с небольшими элементами современности. Их столик был огорожен резной ширмой, на стенах висели картины в стиле нихонга, на полках стояли вазы и керамические статуэтки. Приглушенный свет играл на лицах посетителей, что стучали палочками о посуду и негромко переговаривались, стараясь не мешать другим людям.       Оойси подняла свои глаза на отца, когда до нее долетели его слова. На лице девушки проскочила нерешительность, и она колебалась, думая о том, чтобы сказать, что ей и так удобно. Однако передние короткие пряди, упавшие на ее искривленный нос, говорили сами за себя. Норико вздохнула и потянулась к своему карману, где держала несколько случайно найденных резинок. Медленно и аккуратно она забрала волосы в низкий хвост и нахмурилась, ощущая фантомное покалывание в районе оголившегося виска с уродливым шрамом от операции. Пальцы студентки инстинктивно потянулись и коснулись грубой кожи, а после отдернулись. Кисть прошиб острый электрический ток, зазвеневший в уголке локтя.       Изао следил за действиями дочери с сожалением и тупой болью. Он понимал, что она стеснялась всего, что было связано со случившимся, и каждый раз в его груди поднимался шквал негодования и чистой первобытной ярости. Отеческие чувства требовали не просто справедливости над теми, кто чуть не убил его ребенка, а права самому привести к ответу ублюдков в обход законов. С трудом кто-то мог бы описать его состояние, когда он мчал по трассе, нарушая ограничения скорости с шальной паранойей в голове о том, что если он не успеет, то больше не увидит дорогую Норико живой.       Тем не менее, все, что оставалось ему в этот момент – это увести центр внимания с раны на что-то более приятное.       - Ты уже выбрала что-нибудь? – спросил мужчина и кивнул в сторону меню. Норико произнесла губами «да» и ткнула в верхнюю позицию, указывая на большую чашу гюдона. – А, самое то. Хорошо, я сейчас позову официанта и сделаем заказ…       Через десять минут стол был накрыт горячей едой, пар от которой поднимался вверх, наполняя яркими ароматами ноздри и заставляя невольно собираться слюни во рту. Норико, несмотря на долгое отсутствие аппетита, отодвинула ящичек в столе и достала оттуда упаковку с одноразовыми деревянными палочками, вскрыв ее. Ловко управляясь с хаси, она подцепила первый кусок говядины и отправила его в рот, медленно пережевывая размягченное мясо. Изао напротив также приступил к еде, орудуя столовыми приборами и чуть приподняв тарелку с кацудоном. Рот отца приоткрывался, чтобы засунуть в себя порцию горячего кремового риса и золотистого тонкацу, причмокивая.       - Давно мы так не ели, да? – ухмыльнулся мужчина, напрягая свои связки, чтобы Оойси могла услышать его. Теплые глубокие глаза мужчины уткнулись в лицо своей дочери, наблюдая то, как ее скулы и подбородок заострились, создавая поразительный контраст с малолетней девочкой, которой она когда-то была. Мягкая ностальгия коснулась доброго сердца Изао, вызывая приступ тихой грусти от скоротечности времени. Он и представить себе не мог, насколько быстро придет этот момент, когда дочь станет взрослым человеком. И более того, он не мог представить, насколько коварной окажется к ней судьба в очередной раз.       - Да, мы последний раз так ужинали... года два назад? – нахмурившись, уточнила девушка. Тогда отец привел ее в ресторанчик в их родном городе перед отъездом дочери в столицу, накупив всего и побольше, будто желая ее накормить до их следующей встречи. – У госпожи Ямады, вроде?       - Да, у госпожи Ямады, - закивал болванчиком Изао и посмеялся, - она спрашивала все время, как ты поживаешь и передавала большой привет.       Оойси-старший снова покачал головой по инерции, а после, вспомнив что-то, махнул рукой, отвлекая дочь от ужина. Студентка сосредоточенно смотрела на него и на его рот, на случай, если ей не удастся услышать его с помощью слухового аппарата: за время, как они ужинали, в ресторане прибавилось людей, а вместе с ними пришел и лишний шум, который знатно мешал и нервировал японку.       Изао хитро подмигнул дочери, обтерев руки салфеткой. Сначала он ткнул пальцем на себя, за этим приложил сложенные друг на друга ладони в районе сердца, а третьим жестом - указал на Норико, которая вскинула брови в замешательстве.       - Это - «Я люблю тебя» на языке жестов, - пояснил мужчина и посмеялся с того, как усмехнулась дочь, слегка покраснев от такого признания отца. Студентка облизнула жирные от соуса губы и откинулась на спинку своего стула, слегка сощурившись. – Попробуй и ты.       - Я думала, что это пальцами нужно показывать, а не… вот так, - произнесла девушка, показав раскрытой ладонью на веселого отца.       - Ну, есть и… распальцовка, - согласился Оойси-старший. Мужчина задумался, сосредоточенно нахмурив брови, пытаясь вытащить из закромов своей перегруженной памяти смутные воспоминания уроков сурдопереводчика. Он тряхнул правой рукой, дождался, когда Оойси посмотрит на нее, а после стал показывать следующую комбинацию: сначала он оттопырил мизинец, закрыв остальные пальцы, за этим – раскрыл большой и указательный палец, на третьем моменте – оставил большой палец и вновь оттопырил мизинец, и уже в самом конце добавил к ним вновь указательный палец. – Попробуй.       - Да я и так запомнила, - отмахнулась студентка, снова взявшись за хаси. Однако взгляд отца не отрывался от нее, без слов прося повторить за ним из желания увидеть, что дочь в действительности запомнила его мини-урок, а также в почти необходимой потребности получить порцию любви от своего скромного и замкнутого ребенка.       Устало вздохнув, не в силах противостоять выжидающему взору Изао, девушка повторила с небольшой паузой все то, что он показал ей ранее, а после усмехнулась с того, как широкая кривая улыбка исказило довольное лицо мужчины. Тот похлопал ей в одобрении, рассмеявшись и снова вернулся к еде.       Через пару мгновений мужчина снова заговорил, закинув в рот кусочек свежих овощей.       - Тебе этот жест пригодится когда-нибудь, - лукаво протянул он, - найдешь себе хорошо мальчика…       - Папа, - осадила его дочь, обратившись к старшему низким глухим голосом. Она исподлобья глянула на него, ковыряясь в остатках гюдона, - давай без этого.       - Почему? Норико-чан, ты уже взрослая. В твои годы девчонки давно уже гуляют с мальчиками, - попытался защитить свою позицию Изао, разведя руки в сторону и прижав кисти к поверхности стола из темного дерева, - да и тебе не стоит стесняться меня. Я же твой отец. Для меня важно позаботиться о том, чтобы у тебя все было хорошо, будь это финансовая или моральная поддержка... - Оойси-старший перевел дух и продолжил. – Я знаю, что... не так много времени уделял тебе, почти оставил на воспитание самой себе и другим людям, но я правда хочу сейчас... особенно сейчас быть для тебя лучшим другом и опорой. В конце концов, когда-то появится тот, кто тебе понравится, с кем ты захочешь быть вместе и...       - Папа, хватит. Я теряю слух, у меня сложный характер и мне не до отношений. Я не как Шизуко…       - Вот именно, что ты не как Шизуко-тян. Ты – это ты. И всё, что ты перечислила, не будет препятствием, когда придет момент, когда твое сердце забьется от присутствия кого-то особенного. Даже больше скажу, Норико-чан, - мужчина выпрямился на своем месте и вскинул округлый подбородок с едва заметными следом от щетины, - если кто-то полюбит тебя в ответ, будет испытывать к тебе такие же яркие незаменимые чувства, несмотря на твою колючую натуру и на твою беду, то значит, что это твой человек. Ему все равно будет на твои внешние недостатки. Он примет их, примет всю тебя, поскольку будет влюблен в то, что находится здесь, - похлопал он себя по своей груди, где билось сердце. – А это очень важно, Норико-чан. Не отказывай себе из-за страха и сомнений. Если ты чувствуешь, что кто-то может осчастливить тебя – дай ему шанс. Ведь неизвестность может привести к такому результату, о котором ты даже не догадываешься.       Девушка молча внимала словам Оойси-старшего, давая ему высказать свои мысли и наставления. Ее пальцы незаметно стиснули деревянные палочки. Темные угасшие очи студентки не отрывались от серьезного, но в то же время мягкого лица родителя, который не оставлял ей другого решения, кроме как согласиться, даже если не искренне. Она кивнула, признавая мудрость и разумность, а за этим перевела разговор в другое русло, ощущая дискомфорт от того, что ей приходится обсуждать аспекты отсутствия своей личной жизни с папой.       - Это… Что-нибудь стало известно по поводу Ямагучи-куна?..       От вопроса дочери атмосфера между ними стала мрачной и неразборчиво-тягостной.       - Нет, - признался он, пересказывая то, что ему поведал знакомый следователь, работавший в центральном управлении полиции Токио, - как остановились на том месте, что он сошел с поезда на середине пути, так и замерли на этом. По камерам отследили только часть его передвижения, а после уже глушь. Родители его ничего толкового сказать не могли – они даже не знали о том, что он собирался приехать к ним, не говоря уже обо всем остальном. Допрос ректора университета и студентов тоже ничего существенного не дал, кроме того, что, кажется, у него с твоим другом Акио-куном произошла ссора. Ну, понятное дело, особо никто расследовать не будет личные конфликты между молодыми людьми, если оно не закончилось преступлением. А тебе что говорил следователь на допросе?              - Ну, он написал мне вопросы – я на них отвечала. Когда и при каких обстоятельствах виделись в последний раз, заметила ли я что-то странное в его поведении… Я ему всё расписала, но ничего существенного не было, как я поняла, - поделилась Оойси-младшая, ощущая напряжение между ней и отцом. Пропажа Ямагучи на пустом месте потрясла не особо сильно, но неприятное предчувствие сосало где-то под лопаткой, заставляя ерзать и думать плохое. Событие это, впрочем, было тревожным не столько для девушки, сколько для Акио, который чуть ли не побледнел, когда узнал новость. Японец стал еще агрессивнее и кидался на всех. Мысли его были заняты только тем, чтобы полиция и общественность не узнала о том роковом избиении. Норико же дергало то, что сотрудники правоохранительных органов стали связывать пропажу парня с нападением на нее саму, разнюхав, что она заменяла юношу в подработке, считая, что два этих инцидента не были случайностью.       - Вот как… - протянул Изао и пощелкал пальцами, задумавшись. - Ну и дела творятся… - Мужчина глубоко вздохнул и вновь посмотрел на дочь, но уже под другим углом. В нем зашевелилось сомнение, вызванное опытом работы и природной чуйкой на недосказанность. - А что за ссора произошла между Акио и Ямагучи?       - Они... - девушка замялась, не зная, стоит ли раскрывать детали. Ей на самом деле было все равно, скажется ли правда на Акио и на остальных, кто участвовал в побоях, но самой ей под раздачу попадаться не хотелось. Хотя опять-таки? Она Ямагучи и пальцем не тронула. - Они поссорились из-за того, что Ямагучи-кун оказался... ну, гомосексуалистом. Акио-кун не терпит подобного – они поссорились и подрались. После этого не общались, а Ямагучи-кун перестал ходить в университет.       - Ямагучи-кун оказался гомосексуалистом… - повторил за ней Изао и чуть наклонился вперед, вцепившись пытливыми зенками за дочь, считывая язык ее тела и изменения, которые мелькали на бледном от анемии лице. - А ты рассказала об этом следователю?       - Я просто сказала, что у них была ссора, но не уточняла этого. Да и меня не особо расспрашивали по этому поводу. Наверное, кто-то другой уже объяснил этот момент…       - А должны были, - цокнул языком Оойси-старший и нахохлился, явно ругая в голове ленивого следователя, который не удосужился разнюхать всё и узнать точку зрения у всего круга знакомых пропавшего юноши. Изао уставился на ребенка, а после тряхнул своей башкой и мысленно одернул себя. Как бы он не желал выпытать подробности самостоятельно и утихомирить свое избитое любопытство, он понимал, что это сейчас лишнее. Дочь и без того настрадалась. – Ладно… Давай оставим разговоры об этом на потом. Просто насладимся нашей жизнью, так?       На часах было уже шесть вечера, когда Изао остановил свою машину около многоквартирного дома, где его дочь снимала квартиру вместе с Шизуко. Припарковавшись, мужчина ненадолго заглушил двигатель и включил верхнюю подсветку, наблюдая, как низкий приглушенный свет танцует на поверхности приборной панели машины, переливаясь на коже салона и на взъерошенных темных волосах студентки. Оойси снова распустила свои локоны, прикрывая ими безобразную лысину. Ладони девушки покоились на ранце, который был набит первой половиной всего того, что они купили с отцом этим днем.       - Давай посидим немного, хорошо? А то я и не знаю, когда мы снова встретимся, - предложил Изао и постучал по рулю, наслаждаясь спокойствием и тишиной, которая воцарилась в машине.       Снаружи падал небольшой снег. Белые хлопья кружились в желтом грязном свете уличных фонарей, опадая на тротуар и крыши домов. На дороге остались темные следы от шин и подошвы людей, силуэты которых расплылись во мраке спального района. Откуда-то раздавалось негромкое эхо включенного телевизора, пробиравшегося сквозь тонкие стены новостроек. В окнах горели огни, подсказывая о жизни в высоких коробках, каждая из которых была совершенно разной, но и при этом одинаковой в своей будничной простоте.       Норико наблюдала за отцом, едва уделяя внимание окружающему ее пространству. Ее мало волновала и трогала за душу умиротворяющая обстановка, кажущаяся мрачной и сырой на фоне всего того, что случилось с ней. От вида наста ее уже изрядно тошнило: она никогда не любила это время года за холод и лед, о который то и дело поскальзывалась, а порой и падала, ударяясь о корку застывшей воды с противным стуком. Ее раздражало то, как все темнело, раздражала рождественская и новогодняя суета, суеверие людей, будто бы смена календаря решит все их проблемы. Это просто выдуманная черта, которая ни на что не влияет. Времени все равно на желания и планы человека – оно идет в собственном незримом темпе, под который никто никогда не сможет подстроиться.       Для нее не изменилось ровным счетом ничего после праздника. Казалось, что все становилось только хуже. Глава ее истории не закрывалась, сколько бы не пыталась она перелистнуть эту пожелтевшую, смоченную слезами и отчаянием страницу. Ей хотелось, чтобы наступление весны принесло хоть какую-то радость или облегчение, но март был таким же тусклым и непроглядным, как и предыдущие месяцы. Скука въедалась в ее разум все сильнее и сильнее, оставляя ее со своим грузом тоски и апатии, которую просто так не выкинуть в мусорный бак.       - Норико-тян… - произнес хриплым голосом Изао, вытащив дочь из круговорота дум, в который она незаметно погрузилась, таращась в одну точку. Студентка моргнула пару раз и перевела взор на родителя, мыкнув. Оойси-старший смотрел на нее в ответ, собираясь с духом, а после положил свою ладонь на ладонь дочери и сжал ее молодую кожу, поглаживая грубые костяшки пальцев в утешающем, поддерживающем темпе. – Я знаю, что тебе все кажется сложным и запутанным… Но просто знай, что я всегда буду рядом, и мы справимся с этим вместе, хорошо? – он перевел дух и продолжил, заглядывая в потускневшие глаза своего ребенка. – Ты не одна в этом мире. Как бы трудно и тяжело ни было, напоминай себе, что у тебя есть я. Я… может физически не всегда с тобой, но мысленно – я тут. Куда бы ты ни пошла, чтобы ни делала, о чем бы ты ни говорила – мое незримое присутствие всегда будет рядом. Пиши мне в любой момент, чтобы попросить помощи, совета или просто поболтать.       Японка вслушивалась в каждое слово отца, что звучало оглушающе в буйном стуке ее сердца и уютном освещении салона машины. Она почувствовала знакомое щекотливо-колкое чувство в горле, от которого прокашлялась, стараясь прогнать вставший поперек глотки комок. Ласковое напоминание Изао омывало ее приливной волной, укрывая от палящего солнца, что съедало ее раскрасневшуюся кожу, охлаждая шрамы и ожоги.       - Мы вместе пройдем через это. Вместе поможем тебе снова чувствовать себя хорошо. Я найду самых хороших специалистов, найду деньги на лечение… А после того, как ты закончишь университет – помогу устроиться на работу, - все говорил и говорил Изао, наблюдая сверкающими родительской любовью очами за тем, как подрагивает губа дочери. Над нижним веком Норико стали скапливаться прозрачные хрустали непролитых слез, которые она сдерживала из последних сил. – Ты моя кровь и плоть. Я взял на себя ответственность быть твоим отцом – и я буду им до своего последнего вздоха. Я уже прожил свое, устроился в этой жизни и выполнил большую часть от того, что желало мое сердце. Но главная моя задача вне зависимости от того, кто я и где – твое счастье, милая.       Оойси засопела и прикрыла глаза ладонью, чтобы скрыть от отца то, как смочились ее карие глаза. Грудь сдавил камень, наседая на кости и органы, вбивая их в непонятное месиво, что скребло саму душу. Уголки ее рта скривились, когда она сдержала прерывистый вздох, ощущая, как потряхивает ее плечи и кисти.       - Ну-ну, что ты… - прошептал Изао и отстегнул свой ремень и ремень дочери, чтобы обхватить ее руками и прижать к своей груди. Он похлопывал по напряженной спине девушки, стараясь утешить от всплеска эмоций, которые она постоянно давила в себе. Норико вся сжалась, тяжело вздыхая и поскуливая, желая то ли прильнуть к отцу сильнее, как она это делала, будучи совсем маленькой девочкой, не знавшей всю глубину людских пороков и изъянов, то ли оттолкнуть его от себя, уже забывшая о простой ласке и семейном проявлении привязанности. Или же, быть может, она боялась, что тьма и серость, насытившаяся в ее теле, перекинется на отца, заразив его той же напастью. – Все будет хорошо, Норико-чан. Я тебе обещаю. Ты мне веришь?       - Верю… - прохрипела стертым от плача голосом она, уткнувшись лицом в воротник рубашки отца, что был пропитан терпким запахом его одеколона, потом и табаком, что щипал ноздри. Она с силой сжала веки, отчего перед глазами заплясали кляксы-фейерверки. – Прости, что доставила тебе проблем…       - Ну не глупи. Не твоя вина в этом, - запротестовал мужчина, продолжая прижимать к себе своего ребенка. Его сердце тянуло вниз, будто кто-то повесил на него невидимый стальной груз. Кровь застывала в его теле от одной мысли, что случилось бы, если бы не удачный фактор. Норико в понимании Изао все еще была той маленькой одинокой девочкой, от которой отвернулась собственная мать и родственники; была его малышкой, которую он сам воспитывал, ухаживал и помогал, наблюдая, как она растет на его глазах. И одна доля воображения о том, что все эти года были бы погребены в прахе крематория, становилась для него сродни гильотины с затупленным лезвием. - Ты бы знала, как я был рад, когда ты очнулась. Я тех ублюдков своими руками бы придушил...       Оойси-старший продолжал качать в своих руках дочь, давая ей выплакаться и успокоить расшатанные нервы. Он ни на секунду не покидал девушку, давая точку опоры в этом безумном непредсказуемом мире и время осознать, что чтобы ни произошло – он будет на ее стороне и протянет руку помощи. Мужчина почти слышал, как бешено стучит сердце ребенка, повторяя стук его собственного изношенного, бьющегося только для своих близких и родных.       Когда последние слезы впитались в шерстяную ткань его пальто и стихли одиночные всхлипы, Изао позволил Норико отстраниться. Ее веки покраснели и распухли, на щеках мерцали в приглушенном освещении машины следы влаги, а губы были искусаны. Черные ресницы слиплись, пока Оойси терла глаза, стараясь прогнать дымку слабости, охватившую ее тело в один момент, рожденный доверием к родителю, не перестававшему держать ее за ладонь.       - Лучше? – спросил он.       - Да. Спасибо, папа…       - Всегда для тебя, милая, - нежно усмехнулся он и поправил прядь ее волос, прикрывая шрам. Он еще раз проверил, что дочь пришла в порядок после безудержного плача, а после этого потянулся к бардачку и щелкнул им, достав оттуда небольшую коробочку с бантиком и положив поверх ранца Норико, встретив ее непонимание. Губы Изао растянулись в скромной улыбке и тот объяснился. – Это твой подарок на прошедший Новый год. Откроешь дома, хорошо? – японка на это согласно кивнула, бережно взяв трясущимися пальцами презент. Мужчина неспешно погладил ребенка по затылку, приглаживая сбившиеся черные локоны. – А теперь иди, отдыхай. И не забудь с Шизуко-тян убрать продукты в холодильник, чтобы не испортились.       Оойси-младшая нехотя вышла из машины и закрыла за собой дверь с мягким хлопком. Поправив на себе сумку и удобнее обхватив пакеты с едой, она отошла от транспорта и направилась в сторону своей квартиры. Под подошвой кроссовок трещал снег. Японка на пару секунд обернулась назад, чтобы посмотреть, как включаются передние фары, прорезая белым светом темноту улицы, и остановилась. Со скрипом колеса машины поддались вперед и развернулись, выезжая с парковочного места и направляясь прочь. Из окна водительского места мелькнуло лицо отца, что быстро улыбнулся и махнул рукой на прощание. Его движение отразила сама девушка, наблюдая, как серебристый «субару» расплывается в мареве мартовского вечера. Когда последние красные огоньки сгинули между стенами многоэтажек, девушка глубоко выдохнула и задрала голову кверху, разглядывая, как в золотой вуали уличного фонаря вальсирует снегопад, опадая своими белыми пушинками на ее темные волосы, застревая между непослушных прядей холодными жемчужинами.       Постояв еще немного, бесцельно глядя в небо, японка наконец-то отдернула себя и направилась домой. Ноги ступали по лестнице, поднимая ее на второй этаж открытого коридора. Мимо нее мелькали темные панели с номерками и зашторенные окна, сквозь которые просачивалось приглушенное сияние домашнего уюта, царившего у соседей. Добравшись до своей квартиры, Норико достала из нагрудного кармана ключи и в пару щелчков открыла дверь, внося внутрь пакеты и саму себя. Небрежно захлопнув ногой вход в дом, японка напрягла связки и крикнула, ожидая, когда навстречу выйдет подруга:       - Шизуко-тян, я дома!       Оойси стащила с плеч тяжелый ранец и стала разуваться, присев на корточки. Отложив мокрую обувь в сторону и выпрямившись, Норико поняла, что Уэно так и не откликнулась, хотя на кухне была включена лампа.              Выругавшись под нос, девушка взяла продукты, и сама потоптала в сторону комнаты, уже планируя узнать, почему ее не удосужились встретить. Однако стоило японке пересечь порог, как ее взгляд остановился на согнутой над котацу фигурой. На поверхности стола валялись остатки еды, вскрытая бутылка саке, а также пачка сигарет.       Окурки тухли в кружке, из которой поднимался извилистыми линиями сизый дым, наполняя комнату едким противным душком.       Шизуко громко всхлипывала, сотрясаясь своим худым телом, одетая лишь в майку и домашние штаны. Ее волосы были взъерошены и всклочены, словно кто-то с силой дергал за них. Тушь размазалась по щекам, а затравленный взгляд, который она подняла на брюнетку был до того пронзительным и уязвимым, что Норико невольно отшатнулась. Губы Оойси изогнулись, чтобы задать вопрос, что случилось, как Уэно определила ее, произнеся сиплым убитым голосом то, отчего колени соседки подкосились:       - Норико-тян, Ямагучи умер… Его нашли повешенным в Аокигахаре.