Qui pro quo

Люди не меняются… Эту мысль Уэнсдей Аддамс усвоила в самом начале своей сознательной жизни. Она с природной проницательностью сразу поняла простую истину — люди, с которыми она росла, став взрослыми, оставались, в основном, такими же, какими она помнила их в детстве. Они сохраняли постоянство в пристрастии к своим привычкам, убеждениям и поведению. Повзрослев, Аддамс лишь утвердилась в мнении, что ленивые и глупые, эгоистичные и злые дети, как правило, вырастают в ленивых и глупых, эгоистичных взрослых, ведь никто из ее детского окружения не изменился и взрослом возрасте. Можно добавить даже больше, некоторые люди с возрастом становились только хуже. Такое понимание закономерностей человеческой натуры сыграло в жизни Аддамс и свою положительную роль, ведь стоило ей осознать, что она не может контролировать и менять поведение других людей, Уэнсдей перестала строить иллюзии относительно слепой веры в неограниченные человеческие возможности, резонно полагая, что может изменить лишь себя и свою реакцию на недостатки и слабости других людей. Эта мысль всю жизнь помогала Аддамс принимать людей такими, какие они есть и не ожидать от них глобальных изменений. Она научилась смотреть на людей циничным и трезвым взглядом, при необходимости спокойно выбирая способы обходиться с их недостатками. Она привыкла принимать людей и их возможности как данность. И давно перестала сильно удивляться слабостям и несовершенствам человеческой натуры. Хотя были в окружении Аддамс люди, способные ее удивлять. Эти трое людей из ее семьи, отец, мама и дядя Фестер, именно на их примере она со временем поняла, что проходя через личностные трансформации, осознавая свои ошибки, стараясь изучать и развивать себя, люди все же способны изменять свои ценности и приоритеты в лучшую сторону. Но, эти трое были скорее исключением из общих правил. Большинство из тех, с кем жизнь сталкивала Уэнсдей, сразу открывались не с самой приятной стороны. Не то, чтобы она совсем не верила в человеческий потенциал. По мнению Аддамс, в человеческой природе не все казалось таким уж безнадежным. Ведь раз случались в жизненных правилах исключения, это в целом внушало оптимизм и веру в человечество, не давая ее сердцу окончательно одеться в стойкую броню цинизма и разочарования. И люди иногда удивляли Уэнсдей, проявляя чудеса и потенциал для изменений. Как в сторону улучшения, так и в сторону полнейшей деградации. Единственное — для этого процесса нужно нечто большее, чем просто желание измениться. Человек, по мнению Уэнсдей, менялся по двум причинам: или потому, что кто-то важный случайно открыл ему глаза, или потому, что кто-то нужный нечаянно закрыл его сердце.

***

«…То, что мы называем хаосом — это всего лишь закономерности, которые мы не сумели распознать. То, что мы называем случайностями — это всего лишь закономерности, которые мы не в состоянии расшифровать. То, что мы не можем понять, мы называем бредом. То, что мы не можем прочесть, мы называем тарабарщиной…» Почему-то именно эта фраза, вычитанная когда-то, вертится в голове Уэнсдей в том момент, когда она стоит перед распахнутой дверью, хмуро глядя на незваного гостя. С того самого времени, когда, услышав шум подъезжающего автомобиля и легкий стук дверного молотка, Аддамс опрометчиво открыла входную дверь, проходит уже минут пять. И затянувшееся молчание полуночного визитера начинает ее здорово раздражать. По ее мнению довольно глупо, заявившись непрошенным гостем, стоять истуканом и просто отмалчиваться, делай вид, что растерян и потерял дар речи. Видимо, этот неожиданный визит нервным напряжением окончательно отшиб последние мозги рыжего баристы. По крайней мере, вид у него совершенно потерянный и слабоумный. Пользуясь моментом, Уэнсдей внимательно и напряженно рассматривает непрошенного ночного гостя. Выше среднего роста, одетый в коричневую вельветовую куртку, потертые джинсы и клетчатую рубаху, хозяин кофейни неловко переминается с ноги на ногу. Нервно ерошит копну непослушных каштановых кудрей широкой ладонь, откашливается, словно пытаясь прочистить горло для начала разговора. Смотрит на стоящую в дверях девушку, открывает и словно, передумав, снова закрывает рот. Выглядит он при этом комично, но Уэнсдей почему-то совсем не до смеха. Парень напрягал ее с самых первых минут их знакомства, когда Торп представил ее Галпину пару дней назад в кофейне. Слишком бесцеремонно Тайлер разглядывал ее, еще и неся при этом сущий бред, будто видел ее когда-то. Вызывая в ней стойкое неприятие и раздражение. И сглаживало ее чувства к Галпину лишь присутствие Ксавье. В те разы посещая кофейню, она, сосредоточенная на заполняющие ее чувства к Торпу, почти не обратила внимания на рыжеволосого хозяина Флюгера. А сейчас Тайлер стоит не говоря ни слова, как соляной истукан, на пороге ее нового дома. И своим молчанием раздражает ее так же сильно, словно касается больно своими ненужными ласками открытой, кровоточащей раны. — Unbidden guests are welcome when they are gone! — говорила ее бабка Фрамп. Так некстати вспомнив о своей семье, Аддамс решается все же проявить усвоенную годами жизни с Мортишей вежливость и сыграть роль гостеприимной хозяйки. Стараясь сохранять спокойствие, она шире распахивает дверь и кивком головы приглашает Тайлера войти. При этом, всей кожей чувствует разливающееся в воздухе напряжение, пронизывающее ее неприятными мурашками с ног до головы. Присутствие и странное молчание Тайлера вызывает у девушки стойкое чувство жжения на коже и разливающийся дискомфорт во всем теле. Она, охваченная раздражением, даже не старается понять, зачем Галпин так неожиданно оказался в особняке глубоко за полночь. — Входи, — решается она, наконец, прервать затянувшееся неловкое молчание. Галпин медленно переступает порог, не произнеся при этом ни слова. В его синих холодных, как арктический лед, глазах явно читается нежелание быть здесь, словно девушка своим вымученным приглашением зайти в дом, заставляет парня совершить что-то против его воли. — Уэнсдей Аддамс, верно? — зачем-то уточняет Галпин. Он останавливается возле светлого огромного дивана, нервно засунув руки в карманы куртки. Уэнсдей сразу замечает, что его ладони сжаты в кулаки. — Все верно, — не сдержавшись, усмехается девушка. — У тебя хорошая память, Тайлер Галпин! — она уже справилась с своими раздражением и нервозностью и теперь с интересом наблюдает как парень старательно изображает амнезию, делая вид, что с трудом вспоминает ее имя. — Что ты здесь делаешь? — парень, наконец, задает интересующий его вопрос. — Могу спросить тебя о том же, — сузив карие бездонные глаза, парирует Уэнсдей. Ей хочется разом покончить с этой нелепой ситуацией, просто указав непрошенному гостю на выход. Но, поразмыслив несколько секунд, она все же решается сменить гнев на милость. Уэнсдей вспоминает, что вчера в редакции газеты Торпа в той заметке про исчезновение Гуди и Гарретта упоминался помощник шерифа Донован Галпин. И возможно, само провидение привело его сына, Тайлера, этой ночью в ее дом. Она плавным движением отводит длинную челку со лба набок и чуть заметно вздыхает. — Предлагаю начать сначала, — очаровательно играет ямочками на щеках Уэнсдей, — Тайлер, добро пожаловать в поместье. Что привело тебя в мой дом в такой безбожно поздний час? Галпин, окончательно сбитый с толку резкой переменой в ее поведении, словно копируя недавний жест девушки, нервно отводит свисающую на лоб прядь волос. Он явно растерян и никак не может собраться с мыслями, чтобы внятно объяснить цель своего визита. Наконец, прокашлявшись, он, отводя в сторону блеклые глаза, неуверенно сообщает: Вообще-то, я просто ехал мимо и увидел свет в окнах. Я знаю, что мисс Гейтс давно выставила особняк на продажу, и дом стоял пустой эти месяцы. Вот и решил проверить, не завелись ли в доме незваные гости! — Звучит не очень правдоподобно, — напряженно ловит себя на тревожной мысли Уэнсдей. Но вслух с непроницаемым лицом произносит: Понятно. Я выкупила особняк у Лорел Гейтс сегодня утром. Теперь я — владелица Красного клевера. — Вот как! — в лице Тайлера сразу читается неприкрытое любопытство, смешанное с досадой, — На мой взгляд, странная покупка для известной писательницы. Он чуть склоняет голову набок, словно пытается своим скудным мозгом понять причину по которой девушка потратила значительную сумму на приобретение загородной недвижимости. — Давно мечтала о тихой деревенской жизни, знаешь ли, — усмехается одними глазами Уэнсдей, внимательно глядя в растерянное лицо парня, — Для писательского вдохновения бывает полезна провинциальная тишина загородного дома! — Вот уж никогда бы не подумал, что такую яркую и умную девушку как ты, привлечет деревенская скука и сельский образ жизни. Я живу в Саут-Хиро почти всю жизнь и сильнее всего хотел бы уехать отсюда, — Тайлер переминается с ноги на ногу, исподлобья глядя на стоящую за диваном Уэнсдей. — Ты здесь родился? — Аддамс давно надоело водить разговор вокруг вежливых, ничего незначащих фраз. Она мысленно прикидывает как продолжить диалог с рыжим баристой таким образом, чтобы вывести его, наконец, на откровенность о собственном отце. — Да, — странным образом оживляется Галпин, — Всю жизнь торчу тут, в этом Богом забытом месте. Мой отец несколько лет назад был в городе помощником шерифа, а потом и шерифом. — И ты никогда не пытался уехать отсюда, чтоб начать новую жизнь? — Уэнсдей улыбается, старательно показывая деланную заинтересованность в разговоре. Мортиша всегда говорила: проявляя искренний интерес к жизни другого человека, можно получить ответы на любые волнующие тебя темы. Главное при этом, правильно задавать нужные вопросы и ловко расставлять ловушки! — Все не так просто, — мнется на месте Тайлер, — После ухода мамы я не хотел бросать отца одного. Вот и остался. — Ты что же, помогал отцу с работой шерифа? — Аддамс аккуратно задает этот вопрос, как охотник искусно подманивает жертву, старательно подводя Галпина к интересующей ее теме. — Было дело, иногда помогал ему в офисе, — с гордостью докладывает ей Тайлер. Ему явно льстит внимание стоящей рядом, красивой девушки. — В таком тихом и мирном городке как Саут-Хиро у шерифа наверняка было не так много работы? — глубокие бархатные глаза девушки радостно вспыхивают от неожиданного поворота их разговора в нужную ей сторону. Но, Тайлер принимает её заинтересованность на свой адрес, самодовольно улыбаясь Уэнсдей. — Да за время службы он, в основном, возился с бумагами и отлавливал бездомных бродяг на заброшенных фермах в округе, — снисходительно говорит Тайлер, — в этом скучном городке никаких запоминающийся событий никогда и не случалось. Уэнсдей с облегчением отмечает, что у Галпина расслабились не только мышцы лица, но и разжались ладони, все ещё спрятанные в карманы куртки. — Повезло, конечно, твоему отцу служить шерифом в самом тихом городке штата. Но, я вот недавно нашла в местной газете статью про трагическую историю, произошедшую с людьми, которые когда-то жили в этом доме, — и, произнеся эти слова, Уэнсдей будто перед опасным прыжком напрягает все мышцы тела, — Это случилось как раз в то время, когда твой отец был помощником шерифа. Ты что-нибудь помнишь об этой истории? — Ааа, ты о тех пропавших людях? — резко поворачивается к девушке Галпин. И быстро, напряжённо начинает тараторить, словно боится что его поймают на откровенной лжи, — Я почти ничего не помню о тогдашней истории. Тем более, уже больше тринадцать лет прошло. Он искренне старается придать тону своего голоса равнодушные интонации, но выходит это у него из рук вон плохо. По последней произнесенной парнем фразе, по его бегающему взгляду, по тому как напряжённо он поджимает губы, Уэнсдей чётко понимает, интуицией чувствует — он лжет. — Первый раз — случайность, второй — совпадение, а третий окажется закономерностью, — хмуро думает Уэнсдей. Второй раз при упоминании о той трагедии она сталкивается с неприкрытой, откровенной ложью. Первый раз ей солгала хозяйка Красного клевера. В этот раз врет рыжеволосый Тайлер, чей отец тринадцать лет назад был помощником шерифа и напрямую участвовал в поисках людей. Вряд ли его папаша оказался настолько скрытным профессионалом, что ничего не рассказывал своему двадцатилетнему сыну о той трагедии. В задумчивости Уэнсдей аккуратно трогает тонкими пальцами серебряное украшение, висящее на её груди. И решается спросить Тайлера напрямую. — А ты знаешь Лорел Гейтс? — Уэнсдей подходит чуть ближе к Тайлеру, внимательно глядя ему в лицо. — Хозяйку Красного клевера? Мы с ней nodding acquaintance и давно не общаемся, — щеки Галпина тут же заливает легкий румянец, и он, понимая, что с головой выдает реакцией тела только что произнесенную им очередную ложь, стараясь скрыть бегающий взгляд, резко отворачивается от девушки к лестнице, ведущей на второй этаж. Пару секунд рассеянно смотрит куда-то вверх, а затем, сузив холодные как лед голубые глаза, тут же меняется в лице… Вся природой данная краска разом пропадает с его кожи, даже рыжие веснушки становятся почти белыми. В его синих глазах отражается весь первобытный ужас, о который вдребезги разбивается его недавняя уверенность. Он будто насквозь пронизан заразительным паническим страхом, и его лицо, такое живое и выразительное пару секунд назад, мгновенно превращается в застывшую маску ужаса и отчаяния. Отступив от девушки на пару шагов назад, Тайлер судорожно хватает ртом воздух, беззвучно открывает и закрывает рот, будто рыба, выброшенная на берег. Он пытается сжать ладони в кулаки, желая собраться с мыслями и вернуться в реальность, но его руки остаются висеть вдоль тела как слабые, безжизненные плети. Уэнсдей с жалостью и долей презрения видит, как блестящие капли пота выступают на рыжих висках парня. Тайлер сбивчиво и часто дышит, словно загнанный дикий зверь, попавший в смертельную ловушку. На его лице отражается все блуждающее безумие и непонимание. И Уэнсдей, неприятно удивленная, брезгливо морщится, исподлобья глядя на стоящего рядом парня. Заметно что Галпин быстро теряет контроль над собой. Его синие глаза, ранее полные сияющей яркости и неподдельного интереса к стоящей рядом девушке, теперь выглядят пустыми и безжизненными. В их стеклянной голубизне отражается только бездонное отчаяние и страх перед чем-то увиденным на лестнице. Он изо всех сил пытается сдерживать подступающие слезы, часто моргает, словно резкими движениями век пытается прогнать видение, настигшее его в этом доме. Неприятно удивленная такой резкой переменой в состоянии парня, Уэнсдей замечает как мелко дрожат его руки и ноги. И хотя он старается унять судороги, видно, что он с трудом может стоять на ногах. Смотрит неподвижно в одну точку, словно не может оторвать взгляда от чего-то манящего и одновременно пугающего, находящегося наверху на лестнице. Аддамс, проследив направление взгляда Тайлера, краем глаза замечает лишь светлую дымку, мелькающую на верхней ступени лестницы, ведущей в полутемный коридор второго этажа особняка. Так мимолетно замечаешь падающие солнечные лучи от проникающего через стекло яркого света. Уэнсдей внезапно ощущает движение воздуха, словно прохладный, непонятно откуда дующий ветерок мягко трогает ее обнаженную кожу и бережно, легко, плавно шевелит пряди смоляных волос, обрамляющих ее лицо. Чувствует, как неприятно болезненным зудом бегут по всему телу мурашки. И болезненно ёжится, словно оказалась без одежды на жгучем уличном морозе. — С тобой все в порядке? — Уэнсдей непонимающе смотрит на парня, и, видя, как расширяются зрачки его глаз, поглощая чернотой страха всю небесную яркость его радужки, беспокойно продолжает, — Тайлер, слышишь меня? Ты что-то увидел там на лестнице? К его губам поднимается лишь беззвучный крик, а язык отказывается подчиняться его желанию произнести хоть слово. Секунды тянутся медленно, словно играют злую шутку с его сознанием, и весь мир кажется ему одним сплошным кошмаром. Он пытается отвернуться, убежать от жуткого видения, доступного лишь его зрению. Переступает ослабевшими ногами на месте, застыв в смертельном ужасе. Капли липкого пота стекают по вискам. Он с силой прижимает ладонь к дрожащему горлу, словно воздух вокруг него острыми иголками втыкается в его легкие. И тихим, неестественно тонким голосом, как будто его глотку сжимают невидимые руки, лишая дыхания, отвечает: Мне нехорошо, я хочу уйти отсюда! Как можно скорее! Она не понимает, что происходит с Тайлером. Только что, несколько секунд назад они мило болтали, а сейчас она ощущает нечто зловещее и напрягающее, как чувствует все живое плавающую в воздухе духоту из-за низко повисающих молекул воздуха перед надвигающейся грозой. И парень, который до этого спокойно, даже кокетливо отвечал на ее вопросы, внезапно ведёт себя как испуганный небесным громом ребенок. Стоит немым истуканом на подгибающихся ногах, вцепившись обессиленными руками в спинку дивана и ничего внятного не может выдавить из себя в ответ на ее вопросы. Девушка тревожно замирает на месте, растерянно размышляя о происходящем, не зная, что же ей делать дальше. Она чувствует, что нечто важное происходит в ее новом доме. Состояние Тайлера, загадочное, пугающее, становится для нее угрожающим и непонятным. Тайлер, наконец, собрав последние силы, делает пару нетвердых шагов в сторону входной двери. Шатаясь, словно при сильном опьянении, медленно волоча ноги и вытянув перед собой руки, будто слепой, двигается к выходу. В этот момент Уэнсдей замечает мелькающие за темным окном, расположенном рядом с дверью, яркие отблески прыгающего света от автомобильных фар, и до ее слуха доносится четкий шорох гравия, распадающегося из-под колес подъезжающего к дому тяжелого автомобиля. С облегчением выдыхает, втайне надеясь на то, что это, наконец, вернулся Ксавье. Тайлер, на подгибающихся от страха ногах почти добравшийся до двери, протягивает дрожащую руку, чтоб повернуть металлическую ручку и выйти на волю. В этот момент черная входная дверь распахивается, едва не ударяя его по лицу, и в темном проеме Уэнсдей с облегчением видит высокую стройную фигуру Ксавье. Торп стремительно заходит в гостиную, почти сталкиваясь на пороге с рыжим хозяином кофейни. Недовольно морщится от бьющего в лицо яркого света, прикрывая ладонью глаза, и не сразу понимает кто перед ним. Моргает несколько раз, привыкая к яркому освещению. И лишь через пару секунд осознает в кого он только что чуть не врезался. Уэнсдей замечает как резко меняется выражение лица Ксавье. Она впервые видит его настолько напряженным и злым. Опасным, почти змеиным взглядом он впивается в лицо стоящего возле двери мужчины, и выражение глаз Ксавье, его сжатые кулаки не предвещают для рыжего баристы ничего хорошего. — Какого черта ты тут делаешь, Галпин? — грозно спрашивает Ксавье, бросая тяжелый взгляд на растерянного гостя. Интуитивно понимая намерения Торпа и не желая доводить ситуацию до мордобоя, Уэнсдей мгновенно принимает единственно верное решение и стремительно делает несколько шагов в сторону Ксавье. Мягко берет его за руку. Ей совершенно не хочется становиться свидетельницей того, как разъяренный парень вцепится в непрошенного гостя. И, она готова вмешаться и не допустит драки не ради сохранения физической целостности трусоватого Галпина. На Тайлера ей тотально наплевать. Она впервые в своей жизни боится за дорогого для нее человека. Не желает видеть как последующий гневный взрыв поглотит Торпа и он совершит непоправимую ошибку, бросившись на ее защиту. Это последнее из того, что ей нужно сегодняшним бесконечно долгим вечером. — Тайлер уже уходит! — выдыхает Уэнсдей, второй рукой обхватывая Ксавье. И сразу ощущает облегчение, надеясь, что успела своими действиями погасить вспыхнувшую, как сухой порох от спички, агрессию парня. Торп обеспокоенно смотрит на нее, собственнически обнимая свободной рукой за талию. Черты его лица немного смягчаются, когда он понимает, что его дорогая Уэнсдей цела и невредима, стоит перед ним и привычными движениями тонких рук обнимает его. Она, чуть вытянувшись на носочках, успокаивающим жестом легко сжимает своей тонкой прохладной ладошкой его руку и с нескрываемой нежностью ближе придвигается к парню. — Я в порядке, Ксавье. Все хорошо, — чуть выдохнув, спокойно говорит Уэнсдей. — Я узнал её… Я так и знал что она ещё тут… И будет изводить меня… — трагическим шепотом шелестит сухими губами Галпин. И после этих слов, тихо, словно невесомая тень себя самого, выскальзывает за дверь в кромешную темноту ночи. — О чем это он? Этот рыжий придурок не тронул тебя? — в потемневших от гнева и беспокойства за нее глазах Торпа все еще мелькают вспышки злых молнии. — Нет, заявился как только ты уехал. Я так и не поняла, зачем он приходил, — Уэнсдей, словно ласковый котенок, мягкой щекой прижимается к твердой груди Ксавье, с удовольствием вдыхая знакомый мужской аромат, — Я думала расспросить его о той истории с пропавшими Гуди и Гарреттом, надеялась, что он расскажет что-то важное об этом. Ведь поиски вел его отец. Но, он солгал мне, сказал что ничего не помнит. А потом он что-то разглядел на лестнице, то, что сильно его напугало. Ты вернулся как раз вовремя, я уже и не знала, что мне делать с этим странным гостем, — уголками губ усмехается девушка, трогательно прижимаясь к парню. Несмотря на пережитое тревожное волнение из-за недавнего загадочного визита Галпина, его последних, очень странных слов, Уэнсдей безумно рада возвращению Торпа. Загадка появления Тайлера в доме уже покинула её мысли, и она, наслаждаясь теплой близостью вернувшегося Ксавье, двумя руками обхватывает парня за талию, прижимаясь к нему с трогательной доверчивостью. Впервые она готова открыто и бесстрашно показать другому что чувствует. И это самый приятный момент ее жизни. Уэнсдей закрывает глаза от удовольствия, словно лишая себя зрения, она ярче впитывает мгновения их близости, ощущая как ей безумно, бесконечно хорошо рядом с Торпом. Знакомый мужской аромат наполняет каждую клеточку ее тела, принося с собой волну умиротворения и блаженства. Ксавье, отпуская, наконец, свою тревогу за её безопасность и злость на неожиданное появление в доме Тайлера, улыбается, с упоением глядя на счастливое девичье лицо. Он рад, что вовремя вернулся, счастлив, чувствуя как трепещет и льнет к нему любимая им девушка. Он успел соскучится без нее за эти два часа вынужденного отсутствия. Ощущает, как нежность к ней привычной волной накрывает его с головы до ног. Уэнсдей счастливо вздыхает, и от ее дыхания все его чувства сладкой музыкой начинают играть в воздухе. Она поднимает своей лёгкой рукой его ладонь, и словно маленький ребёнок, доверчиво и нежно прижимается щекой к его руке. Когда её прохладная кожа соприкасается с его поднятой ладонью, он забывает кажется как дышать. За эти дни Уэнсдей столько раз одаривала его своим вниманием, что он глупо решил, что уже привык к ее присутствию в своей жизни. И вот сейчас она простой лаской дарит ему совершенно новые ощущение. И он, будто впервые, обнимает и ласкает её, захлебываясь от внутреннего урагана из чувств. Он своей нежностью как покрывалом окутывает ее всю с головы до ног, от темной макушки до хрупких пяточек накрывает её своим теплом. — Я так тебя ждала, Ксавье… — тихо выдыхает она, закрывая глаза и крепче прижимаясь щекой к его ладони. С каждым словом аромат ее дыхания проникает все глубже и глубже в его сознание, вызывая страстный трепет и будоража все его тайные желания. — Я безумно без тебя скучал! — отвечает Ксавье, с улыбкой глядя на нее. Он обнимает ее, мягко целуя в темные волосы, словно этими нежными касаниями губ пытается стереть из памяти часы их разлуки. — Я люблю тебя, Уэнс! — Ксавье готов повторять эти слова снова и снова, страстно, нежно, почти до боли прижимая девушку к себе. Уэнсдей улыбается, чувствуя, как ее сердце растворяется от счастья. Она всем телом, прохладной щекой, упругой грудью, подрагивающим животом прижимается к нему крепче и ближе, словно боится, что он исчезнет, если она хоть на секунду отпустит его. И он, не выдержав, подхватывает ее на руки и медленно начинает подниматься со своей драгоценной ношей наверх. Ее голова оказывается прижатой к его груди, и она слышит, как громко колотится его сердце. В полумраке лестницы он кажется ей почти незнакомцем, несущим ее куда-то в непроглядной тьме, черной, как смерть. Он и сам подобен смерти и уносит ее на руках, сжимая почти до боли. Она вновь выдыхает, издавая тихий стон, и он вдруг останавливается на площадке, быстро поворачивает ее у себя на руках, наклоняется и целует ее так глубоко и страстно, с такой неожиданной силой, что она забывает обо всем, кроме темноты, в которую стремительно погружается, и вкуса его губ на своих губах. Он дрожит, как от сильного ветра, его губы спускаются от ее рта к нежной коже, открывающейся вырезом джемпера. Он что-то глухо бормочет, но слов она не может различить, его губы пробуждают неведомые ей раньше чувства. Она в эту минуту становится самой тьмой, и он погружается в эту тьму, и всего, что было раньше, больше не существует, все исчезает, остаются лишь тьма и его губы, прижимающиеся к ее губам. Она пытается заговорить, но он вновь закрывает ей рот поцелуем. В ней вдруг возникает незнакомое возбуждение: радость, безумие, волнение, покорность рукам, сжимающим слишком сильно, губам, целующим слишком страстно, судьбе, надвигающейся стремительно и неотвратимо. Впервые в жизни Уэнсдей сталкивается с чем-то, что оказывается сильнее ее. Сама не зная, как это случилось, она уже обнимает его за шею, ее губы с трепетом отвечают на его поцелуи, и они вновь поднимаются по лестнице во тьму — в мягкую, головокружительную, всепоглощающую тьму.

***

Они стоят в полутемной спальне, ощущая как трепетом возбуждения обжигаются друг о друга их обнаженные тела. Их одежда давно сброшена на пол. Он прижимает свои губы к её уху и шепчет хриплым от возбуждения голосом: Я чувствую себя так, словно не могу дышать без тебя! — Я тоже, — лёгким эхом вторит ему Уэнсдей, в беспамятстве обхватывая его лицо ладонями. — Моя Уэнсдей! Я — твой, и всё, что ты пожелаешь от меня, тоже твоё! — обхватив её хрупкую талию своими большими ладонями, он накрывает своим ртом её губы, одновременно приподнимает ее на руках. Он почти на грани, не в силах больше сдерживаться от разрывающего его чресла жгучего желания, чуть сильнее сжимая ее, удобнее усаживает на своих руках. Она невесомая, лёгкая как перышко, такая нежная и волнующая, чуть подаётся вперёд подрагивающими бёдрами и плавным движением живота красноречиво даёт понять, что тоже изнемогает от желания и готова принять его в себя. И тогда он, внутренне ликуя, покорно сдаётся во власть своей похоти, давно готовый двинуться в её соблазнительное и такое желанное лоно. Но, слышит как она рвано выдыхает и, отрезвлённый заботой о её благополучии, последним усилием воли останавливает себя. Он дал себе слово всегда беречь ее. — Я безумно хочу тебя, Уэнс. Но, тебе наверное все еще будет немного больно? — он чуть приподнимает ее своими руками, чувствуя как она вся трепещет от его слов. Смелее охватывает его шею руками, сама приподнимается немного и шепчет ему в ухо, попутно задевая губами его разгоряченную кожу. От её тихого голоса, от аромата её выдоха, влажных прикосновений её ярких губ у него словно огненная лава растекается по всему телу. — Без тебя мне будет больнее, — и сама первая тянется за смелой лаской, первая губами касается губ парня, — Я хочу тебя, Ксавье! — и дальше плавным движением таза опускается чуть вниз, упругими ягодицами задевая его возбуждено стоящий член. От этого мимолетного касания её кожи его пронзает таким наслаждением, словно она прицельно попала в самый центр его удовольствия. Перед его глазами мелькают ослепляющие искры. Все мышцы внутри наливаются новой, неведомой силой. И в центре его живота, как раз под её трепещущей плотью, огненным шаром раскатывается бешеное вожделение, сдерживать которое у него нет ни сил, ни желания. Он, удерживая её за талию одной рукой, плавно, мягко погружается в нее, ощущая как раздвигаются под его напором горячие упругие складки её лона. И в тот упоительный миг, оказавшись в сосредоточении её экстаза, на пару секунд замирает, прислушиваясь к ее дыханию, внутренне ожидая ответа от девушки. Может ли он дать себе волю и продолжить то, что так жаждет его изголодавшееся по её ласкам тело? Она, ощущая непривычную наполненность внутри себя, охает и сильнее прогибается в пояснице, крепче обхватывая его ногами. Сбивчиво выдыхает, с силой вцепляясь тонкими пальцами в его крепкие плечи. И чуть заметно кивает, утыкаясь полуоткрытыми губами в его шею. Он, быстро считав её движение, продолжает, потираясь своими бёдрами в кругообразных движениях о её стройные ноги, мягко погружаться в неё. Когда она выгибается в пояснице ему навстречу, обхватывая ногами его бедра, он крепче сжимает руку вокруг её талии и углубляет поцелуй. Ее язык неистово врывается в его рот в одном бешенном ритме с нижней частью ее тела, одновременно принимающей его. Напряжение, скрутившее спазмами наслаждения девичье тело, неожиданно взрывается изнутри бешеной вибраций, затопив её самыми изысканными ощущениями какие ей доводилось когда-либо чувствовать. Они яркие и отличаются от тех, что случились тогда в ее квартире утром. Это как самая глубокая дрожь в ее сокровенном месте, безмерно более сильная, и она громко стонет его имя, пока экстазом от его движений волны удовольствия уносят ее за пределы сознания. Он продолжает равномерно двигаться, пока она не ослабевает на его руках, чтоб потом нежно опустить ее на кровать. Потянув её бёдра вверх и на себя, плавно разворачивает, поставив её на колени. Дав ей немного выдохнуть, он снова начинает плавно двигаться внутри ее тесного, обжигающе горячего лона. Ощущая бедрами, как равномерные удары о её горячую, ноющую кожу яркими касаниями, усиливают его ощущения. С каждым пронизывающим движением она всхлипывает, не способная сдержать стоны, и звуки, слетающие с её ярких губ звучат для него как самая прекрасная музыка. Колени Уэнсдей подгибаются, но он держит ее крепко. Его язык порхает на ее коже, и его бедра ритмично двигаются вперед и назад, даря ей то, чего она так страстно желает теперь. — О, Боже, Уэнс! — стонет он. Перекатившись с ней на бок, он обхватывает её талию своими руками и тихо сжимает в объятьях. Застонав, она пытается сопротивляться, но тут же сдается его нетерпеливым рукам. Его язык, проникая в ее рот, начинает двигаться вперед и назад, и она своим языком будто вторит этим ласкающим движениям. У нее судорожно сжимается все внутри. Его губы, скользнув с ее рта, минуя хрупкую шею, сразу обхватывают нежную розовую вершину ее груди, властно прикусывая мягкий сосок. Рукой он слегка сжимает вторую грудь, отчего оба ее розовых соска мгновенно становятся ярче и сразу твердеют. — Еще! — требует она, вцепившись острыми ноготками в его крепкие плечи. Его вторая рука чуть дрожит, властно сжимая её тонкую шею. Он резко встает на колени перед кроватью и, пристроившись на уровне ее согнутых ног и розовых ягодиц, принимается за самые изысканные для него, самые желанные для неё ласки. Свободной рукой он скользит по ее шелковому бедру от колена вниз и пальцами добирается до ее истекающих влагой нежных складок. — Ты такая жаркая, такая сладкая, ты — вся моя! — низким голосом произносит Ксавье, — Я люблю тебя, моя девочка! — его голос раздается глубоким рокотом у её уха, — Я всегда теперь часть тебя, — его пальцы, имитируя только что сделанное им действо, скользят в нее и быстро двигаются вперёд в глубину и назад. — Да! — Она чуть откидывает голову назад и ее губы раздвигаются словно в стремлении принять в себя как можно больше. Она хватает его за шею, рывком приближая его лицо к своему. Ее язык жадно скользит в его рот. От этого ее движения в его груди зарождается глухое рычание, словно он заявляет о настоящем, безумном голоде. Этот хриплый голос заставляет ее соски снова затвердеть, а упругие мышцы внутри неё сладостно сжаться вокруг его пальцев. — Ксавье! — восклицает она. Вожделение горячит ее кожу, а ноздри заполняет густой пряный мужской запах. Знакомый ей аромат, знакомый до того, что узнавание заставляет все ее мышцы сильнее сокращаться. Его рука, соскользнув с шеи, ложится ей на грудь и стискивает ее, мгновенно усиливая наслаждение. У нее приятно немеют ноги и руки, однако он крепко удерживает ее, и все это время ласкает ее рот дурманящими движениями языка, в такт которым он двигает вперед-назад бедрами, порочно имитируя то, чего на самом деле страстно желает. Уэнсдей тихо выдыхает, глаза ее плотно закрыты из-за разлившегося по всему телу жара. Кажется, такого переизбытка чувств ей просто не выдержать. Когда Ксавье длинными гибкими пальцами скользит в ее лоно, она глубоко вдыхает и впивается ногтями в его предплечья. Пробормотав что-то почти неслышно, он убирает свои пальцы, заглушив ее тихие протесты своим поцелуем. Кончиком одного пальца, смазанного жидкостью из ее лона, он проходится вокруг ее самого чувствительного бугорка и уверенными движениями растирает его. Уже подготовленная к оргазму тем, что он проделывал с ней ещё в коридоре, Уэнсдей с громким криком кончает, ощущая как миллионом молекул экстаза разливаются бешеной эйфорией от ее живота по всему телу. Торп держит ее в объятиях и с нежностью поглаживает до тех пор, пока наслаждение не оставляет ее и она обессиленно не обмякает в его объятьях. Когда Ксавье бережно укладывает ее поперек кровати. Уэнсдей обнаруживает что думать она не способна вовсе, и хорошо еще, если ей удаётся справиться с собственным дыханием. Её грудь красиво вздымается и опадает в бешеном темпе, в такт отчаянно колотящемуся внутри сердцу. Она может лишь смотреть из-под налившихся свинцом век, как он, раздвинув ее ноги на краю постели, снова опускается на колени. — Пожалуйста… — шепчет она, ощущая вновь всколыхнувшее возбуждение. Его большие ладони ложатся на её стройные бедра, раздвигая их еще шире. Цвет его кожи, такой загорелой по сравнению с ее, порождает в ней дрожь. Жар его дыхания, проникающий сквозь её увлажненную страстью кожу, заставляет ее напрячь каждую мышцу. — Ксавье! Я не могу больше! — выдыхает она, кусая яркие губы. — Да ты просто таешь! — хриплый крик вожделения вырывается у него, когда он пальцами раздвигает ее нежные складки. Спина Уэнсдей выгибается плавной дугой, когда он медленно ласкает языком ее горячее лоно и отстраняется, чтобы снова посмотреть на нее. Потом он вновь проводит языком по узкому входу в ее тело, слизывая светлые капли ее наслаждения, выделившиеся при недавнем оргазме. Она стонет, тонкими пальцами вцепившись в бледно-бежевое одеяло. Ксавье забрасывает ее стройные ноги себе на плечи, чтобы проникнуть еще глубже, и, словно смакуя вкуснейший десерт, языком совершает быстрые поступательные движения. Уэнсдей, схватившись руками за тонкое одеяло, выгибается, теснее, сильнее прижимаясь к его рту трепещущим низом живота. Рыча от удовольствия, Торп не отрывая губ от вожделенного девичьего лона, мягко сжимает ладонью ее грудь, не прекращая при этом ласкать горячим языком ее нежную кожу, подводя девушку к очередному яркому оргазму. — Да! — шепчет она, подмахивая бедрами навстречу его ритмично движущемуся языку, — Не останавливайся! Чуть покрутив твердыми губами вершину ее наслаждения, он как самую изысканную сладость всасывает ее, кончиком горячего языка ласкает и трет самый чувствительный ее нервный узелок. Уэнсдей, тихо вскрикнув и выгнувшись вверх, ощущает как острыми спазмами наполняется все ее тело. Он, однако, прекращает свою сладкую пытку не сразу, а лишь вняв ее тихой мольбе. Плоть ее набухает, обретая особую чувствительность. Отстранившись, Ксавье с порочной ухмылкой облизывает губы. — Ну вот, теперь ты расслабилась. Это как раз то, что мне нужно, — довольно урчит он. У нее нет сил даже пошевелиться, а он уже поднимается и встает между ее раздвинутых ног. Его обнаженное тело для нее является самым эротичным зрелищем, какое ей доводилось когда-либо видеть. Все его движения столь выверенные, столь сосредоточенные, взор направлен туда, где горячая, гладкая головка его члена мягко скользит, вдавливается в нее. Из тогда из её горла вырывается нечленораздельный звук, воплощавший безмерное, страстное желание. Ксавье, утратив контроль над собой, с безумным блеском в почти черных глазах, яростно, больше не сдерживаясь, проникает в нее, раздвигая пульсирующие ткани ее лона. Она извивается, стараясь вобрать его в себя глубже, но все же обеспокоенно выдыхает: — Ксавье… — Доверься мне, — он напрягает все мышцы своего тела, сосредоточенно смотрит на её лицо. Уэнсдей и хочет ему возразить, но обнаруживает, что не в состоянии произнести ни слова. Она давно пребывает в глубочайшей уверенности относительно того, что он ни при каких обстоятельствах не причинит ей вреда и не подвергнет опасности. Его прикосновения, само его присутствие оказывают на нее успокоительное воздействие, как будто она ждала всю жизнь только его, как сегодня вечером ждала его возвращения. Она воспринимает его как утраченную, а теперь восполненную часть своей жизни, хотя понятия не имеет, как и когда могла произойти эта утрата. — Обещай мне, что запомнишь это, — голос его звучит хрипло, словно продранный наждаком, руки, держащие ее бедра, дрожат, — Запомнишь, каково бывает, когда мы сливаемся воедино. И будешь вспоминать, когда у нас пойдет разговор о том, почему я здесь. Но она уже все помнит. Ощущение того, что они уже делили постель раньше, столь сильное, что не может оказаться простым дежавю. — Да… — она тихо стонет. Он, качаясь бедрами, плавно входит в нее так, как, она это знает, делал и мог делать лишь он один. Ощущение, наполняющее ее, настолько чудесное, просто божественное. И когда он склоняется над ней, Уэнсдей притягивает его ближе, чтобы вобрать его в себя как можно глубже. — Не спеши, — он прикусывает ее за мочку уха, и мгновенный укол лёгкой боли заставляет ее удивленно дернуться, — Можно, я буду бывать в тебе чаще, чем вне тебя. И наяву, и во сне. Но я не хочу причинить тебе вред. — Ты мне так нужен, — ее ногти впиваются в его плечи, когда он, проникая еще дальше, принимается ласкать головкой члена ту чувствительную точку внутри, которая так нуждается в нем. Уэнсдей тянет его за крепкие бедра на себя, одновременно подавшись вверх, навстречу ему, так что наполняется им до основания. — Уэнс, — хрипло выдыхает он, содрогнувшись, и смотри на нее почти черными, бездонными глазами. Все в нем дышит ошеломляющей страстью, — Господи… Это… лучшее, что может со мной происходить! Она почти не слушает, о чем он говорит, это почти не имеет для неё никакого значения. Важен сейчас только Ксавье, который, сцепившись с ней пальцами, заводит ее руки ей за голову и с разрывающей сердце нежностью целует её. — Уэнсдей… — звучание ее имени, произнесенного с этим дивным придыхание, исполненное такого томления, что у нее выступают слезы. — Пожалуйста! — молит она, самозабвенно целуя его в ответ. Тело ее словно плавится в огне, внутри живота мышцы полыхают и сжимаются вокруг его пульсирующего члена, а откуда-то из подсознания всплывают воспоминания об их прошлой близости. — Пожалуйста… — выдыхает она снова, отчаянно прижимаясь сосками к его груди. — Тссс, — звучит в ответ, и она точно знает, что уже слышала то же самое при схожих обстоятельствах. Торп начинает двигаться, подаваясь то вперед, то назад, медленно и размеренно, что ничуть не умаляет его пышущей страсти. Зацепившись лодыжками за его спину, Уэнсдей всячески старается побудить его двигаться в ней еще сильнее и быстрее, однако он слишком хорошо владеет собой. Когда она облизывает пульсирующую жилу на его шее, Торп издает громкий стон, но с ритма не сбивается. Его бедра совершают размеренные движения вперед и назад. Под своими тонкими икрами она чувствует, как сжимаются и расслабляются при этих движениях мышцы его упругого зада. Прижавшись губами к ее уху, Торп шепчет ей как обезумевший: Я люблю тебя, моя девочка! Боже, как же сильно я тебя люблю! Ее нутро подрагивает вокруг его члена на грани нового оргазма. Он знает ее так хорошо, словно был её давним любовником, привыкшим всегда заботиться о ее наслаждении. Отпустив ее руки, Ксавье упирается локтями в матрас и сжимает ладонями ее грудь. Затем выпрямившись, он подводит руки под ее ноги и приподнимает ее бедра, что позволяет ему входить в нее еще глубже. В тишине комнаты слышны только ритмичные удары ее плоти о его плоть, и звуки эти столь эротичны, что заставляют ее сжиматься вокруг него еще туже. Она смотрит на него из-под отяжелевших век, вбирая в свою память его упрямо стиснутые челюсти и упавшую на лоб пепельную прядь волос. Его живот напрягается и расслабляется, золотистая кожа поблескивает от пота. — Ты так прекрасна! — хрипит он и выдает этим, с каким трудом ему удается сдерживать себя. Его слова оказываются той последней малостью, которой ей не хватало до нового удовольствия. Уэнсдей охает, отчаянно глотая воздух, все ее тело напрягается, выгибая все мышцы упрямой стрелой. Мир внутри нее разрывается на тысячи мелких, острых осколков, вонзаясь в каждый нерв ее тела огненной болью наслаждения. Торп, зарычав, из последних сил двигается в ее содрогающееся в спазмах экстаза тело с еще большей силой, так что их тела бьются друг о друга при соприкосновении, доводя дело до того, что он уже и сам чуть не лишается дыхания. Она чувствует как его член становится еще больше и твердеет еще сильнее. И, наконец, Ксавье ревёт как раненный зверь её имя. — Уэнсдей… Он толкается в нее, горячую и влажную, насколько может, быстро выходит и весь извергается, прижимаясь к ее горячим бедрам. Взрывается изнутри миллионами ярчайших звезд, разом уносящих его бездыханное тело на вершину эйфории, но при этом не издает ни звука. Тело его содрогается, челюсти сжаты, а почти черные с ярко зеленой каймой глаза прожигают ее насквозь. Она ощущает все: его подергивание, его жаркие излияния, согревающие теплом кожу ее бедер, отдающие глубоко в неё биением его сердца. Ее глаза увлажняются, зрение затуманивается. Опустошив себя, Торп со свистом втягивает между зубами воздух. Охнув, он мягко перекатывается рядом с ней, обхватывая ладонями ее лицо и, утирая большими пальцами слезы, покрывает её влажные щеки поцелуями. Его восхитительный голос нашептывает ей какие-то неведомые слова, из которых понятно лишь ее имя. Повторяет его снова, снова и снова. Потом он приподнимается ее, так что ее голова оказывается под его подбородком, и перекатывается, прижимая её к себе. Они лежат вплотную, их расслабленные тела так и остаются соединенными. — Не могу поверить, — шепчет Ксавье, пылко прижимаясь губами к ее мокрой макушке, — что я здесь с тобой, в тебе — наяву. — Может быть, это сон, — тихо, расслабленно бормочет Уэнсдей, подумав, что, возможно, она просто умерла и угодила на небеса. — Исключено, — решительно заявляет он, обняв ее еще крепче. — Поверь мне, ни один сон не может быть так прекрасен!

***

Второй раз в жизни Уэнсдей засыпает в постели не одна. После их потрясающей близости, она обессиленно, с ломающей все тело истомой, вытягивается на смятых теплых простынях. В ее теле будто не осталось ни одной твердой косточки, а в сознании — ни одного яркого чувства. Торп такой же расслабленный и сытый как она, громко зевая, ловко сгребает Уэнсдей в охапку своими сильными руками и, притянув к себе, своим теплом накрывает ее как пуховым одеялом. И она без лишних эмоций и глупого сопротивления, сразу с облегчением закрывает слипающиеся от усталости глаза. Доверчиво утыкается парню в горячую шею и мгновенно проваливается в счастливый, спокойный сон. Ощущение, рождающееся в ней, еле уловимое, гораздо более спокойное, чем биение ее сердца, — сладость чистого единения, чистого наслаждения друг другом. Все в ней сейчас рядом со спящими парнем спокойное, расслабленное, умиротворенное. Она дышит неглубоко, словно боится нарушить установившуюся между ними гармонию и покой этой ночи. Ночная свежесть прохладной лаской сквозняка чуть колышет на окне бледный тюль, плавной волной двигая кружевную ткань дуновением легкого ветра. В тишине их спальни убаюкивающей колыбельной слышится лишь шелест листвы за окном. Падающий из окна лунный свет светлыми полосами делит спальню на ровные черно-белые части. Ксавье чутко спит, иногда крепче прижимая к себе мирно сопящую во сне Уэнсдей. Он, даже в таком дремотном состоянии, оберегает ее, плавно касается губами ее лба, когда она чуть слышно, тонко выдыхает во сне. От его ровного дыхания плавно шевелятся тёмные легкие прядки волос у ее лица. В их комнате трепетно, темно и тихо. В середине ночи Уэнсдей шевелится во сне, чуть приоткрывает глаза, ощущая как сильно ей хочется пить. Мягко высвобождается из теплых объятий Ксавье, тихо садится на постели и несколько секунд с нежностью смотрит на спящего парня. Он расслабленно лежит на спине. В деликатном лунном свете черты его красивого лица окутаны мягким полумраком. Торп, внезапно утратив тепло ее хрупкого тела, хмурится, чуть сдвинув к переносице светлые брови. Глубоко вздохнув, не просыпаясь, переворачивается на живот, подмяв под себя тонкую простынь. Уэнсдей неслышно соскальзывает к краю кровати, ступает теплыми босыми ногами на прохладный пол. Поёживается обнаженным телом, разгоняя мурашками по коже ночную прохладу воздуха. Подхватывает брошенную в порыве их страсти серую футболку Ксавье, быстро натягивает ее на себя и бесшумно выскальзывает за дверь. Смешно шлепая босыми ногами по ступеням, ловко спускается по лестнице вниз. Щелкает выключателем световой ленты под висящими шкафами и чуть щурится, пока ее глаза привыкают к мягкому освещению кухни. Вытягивает с полки высокий прозрачный стакан. Вывернув ручку крана, наполняет бокал наполовину. И тут же замечает лежащий рядом с раковиной забытый черный телефон, отчаянно мигающий белым огоньком. Любопытство берет верх над желанием поскорее вернуться в постель. Уэнсдей чуть отпивает из стакана и ставит его на стол рядом. Смахивает пароль на экране телефона и погружается в чтение пришедших несколько часов назад сообщений. Большая их часть от матери, буднично интересующейся как ее дела. Остальные сообщения от Бьянки. Ничего примечательного, Мортише она ответит утром. А Барклай перезвонит, если будет желание и свободное время. Уэнсдей, не глядя, по памяти протягивает за стаканом с водой руку. Но, почему-то ловит тонкими пальцами пустой воздух. Удивленно смотрит на столешницу. И понимает, прозрачный стакан стоит совсем не на том месте, куда она его поставила пару минут назад. Он явно отодвинут на десяток дюймов дальше. Уэнсдей чуть наклоняется всем телом в сторону, сжимает хрупкое стекло в руке, задумчиво отпивает и снова ставит стакан на стол. Плавным движением руки отводит челку набок. И слышит доносящийся из темной гостиной странный шум. Такой тонкий звук, скорее похожий на противный скрип несмазанных дверных петель. Уэнсдей резко поворачивает голову к источнику шума. Внимательно и тревожно вглядываеться в темноту соседней комнаты, но все вокруг нее в доме по-прежнему тихо и сонно. Уэнсдей вслепую тянется к стакану с водой, но с неприятным замиранием сердца, снова ловит ладонью воздух — прозрачная высокая склянка словно невидимыми руками небрежно передвинута на дальний от нее край стола. Уэнсдей четко видит прозрачные полукруглые лужицы пролитой на столешницу из стакана воды. Молча, чуть сжимая от напряжения губы, она неподвижно, словно под легким трансом, смотрит на стоящий стакан. Пытается найти рациональное объяснению этому, на ее глазах разворачивающемуся, загадочному событию. Тревожно, дерганными движениями головы, обводит взглядом полутемную кухню. И краем глаз замечает чуть заметное шевеление в углу возле высокого кухонного шкафа… Сердце в груди Аддамс делает бешенный скачок, разгоняя кровь паническими толчками, сбитое тахикардичным ритмом дыхание пропадает на миг, словно невидимые руки прихватывают ее за тонкую шею. Она часто моргает, словно пытается движениями век прогнать видение, явственнее проступающее на полутемной стороне кухни. Там, скрытая полумраком, переминаясь с ноги на ногу, стоит та самая бледная и худенькая девочка из ее кошмарных снов! Мнется на месте, чуть склонив черноволосую голову на бок и сжимая в тонких руках рваную куклу с грязным фарфоровым лицом. Пристально, не мигая, черными как могильная земля, глазами пялится на Уэнсдей. — А когда ты меня вспомнишь, мы сможем поиграть, Миддли? — тонким голоском, страшно кривя рот, спрашивает девчонка, протягивая Уэнсдей свою испачканную в чем-то черном куклу. Аддамс отшатывается назад, рефлекторно сжимает кулаки, ногтями больно впиваясь в нежную кожу ладоней. С силой прикусывает до крови нижнюю губу. Вспышка резкой боли отрезвляет ее сознание, окатывая ледяным пониманием разум. Ведь во сне никогда не бывает так больно! И это означает одно. Уэнсдей не спит. Она видит девочку из своих кошмаров наяву. И это вселяет в нее настолько мучительный, дикий ужас, что самые жуткие ее сновидения кажутся легкими ночными приключениями…