Чужая жизнь в моей ладони

Это непросто осмыслить и ещё сложней сформулировать, что-то на уровне подсознательных ощущений, таких же фантомных и неуловимых, как неясные сны в предрассвете: ХРАЗ больше похож на человека, чем на бездушный ИИ. Здесь определённо есть какой-то подвох, подтекстом гнилая фальшь, нужно только добраться до сути. Возможно, майор Нечаев и выглядит как громила без извилин, годный только на то, чтоб крепко держать в руках оружие и крушить-крошить врагов в мясо – но он не тупой. Майор Нечаев может и в логику, и в аналитику, а времени на обдумывание самых разных вопросов в ходе выполнения боевой задачи у него завались. Пока руки машут топором или нажимают на курок дробовика, мозг работает в усиленном режиме, анализируя всё – от будущего «Коллектива 2.0» и судьбы альфа-бета-коннекторов до философского «В чём смысл жизни». И в последнее время он всё чаще обращается мыслями к перчатке, тесно обнявшей его руку. Нет, в самом начале у Сергея не было поводов для сомнений, всё кристально ясно и просто: Дмитрий Сергеевич выдал ему экспериментальную разработку нейрополимерной перчатки с искусственным интеллектом и голосовым модулем. Ясно и просто: всего лишь ещё одно оружие, помогающее при выполнении задания и мощно воздействующее на противника, в качестве дополнительных функций способное развлечь беседой или озвучить необходимую информацию – механическим голосом, безэмоциональным тоном. И в самом начале Сергей так к нему и относится – обязанность роботов помогать человеку, ну так вот и помогай. Бесполезная хрень – ХРАЗ – опять не можешь вскрыть чёртов замок. Заткнись, и без тебя всё понятно, не лезь под руку. Заебал твой занудный бубнёж, тупая перчатка. Пошёл нахуй. Он как-то видел на улице – ещё задолго до всего этого пиздеца – как группка пацанов-подростков в одном из залитых солнцем дворов со смехом пинала Рафика-мороженщика, осыпая несчастную железку таким трёхэтажным матом, что, честно говоря, подивился даже сам Сергей. Но он тогда не сделал им замечание, как следовало бы любому сознательному советскому гражданину, а прошёл мимо, только коротко хмыкнув – потому что сам, в сущности, такой же пацан, точно уверенный, что у робота просто нет никаких чувств, он не может обидеться или дать сдачи – если, конечно, это не прописано его алгоритмом. Нравоучения в духе «Как вам не стыдно, а ещё пионеры!» – то ещё лицемерие, если самому так и хочется презрительно и грубо огрызнуться на очередную механическую реплику, послать нахуй, чтобы выпустить пар, чтоб стало легче. Роботы для того и созданы, чтобы облегчать жизнь. Человек – венец творения, да-да, и всё такое. А потом, когда он позорно проёбывает задание, проёбывает доверие Дмитрия Сергеевича, и злится, злится – перед глазами всё ещё стоит картина с безголовым трупом Петрова, сссука – и в очередной раз грубо отзывается на какие-то слова ХРАЗа, тот в ответ выдаёт реакцию – спокойно, вроде бы просто интересуясь и вовсе не звуча обиженно, но что-то внутри у Сергея остро щемит – наверное, это укол совести? – да он сам чувствует себя в этот момент мелким хулиганом, которому сделали замечание взрослые. — Я в чём-то виноват перед вами? Почему вы срываете на мне зло? — Извини! Твоей вины нет, я… на себя злюсь. Не хватало ещё только перед искусственным интеллектом извиняться, блядь. Но он извиняется, находясь тогда в слишком растрёпанных чувствах, ему отчаянно хочется с кем-то поговорить – пусть даже с ХРАЗом, пусть даже тот начинает нести какую-то чушь про то, что «академик Сеченов вечно всем недоволен, ему не угодишь». К слову, после этого короткого разговора легче нихуя не становится. Это первый звоночек, отправная точка: в интонациях ХРАЗа слишком много человеческого, в его речах слишком много инициативы и собственного мнения, чего обычно не бывает у ИИ. Не исключено, конечно, что это просто Дмитрий Сергеевич сделал его таким уж чересчур умным, наделил человеческими чертами и подарил ложное ощущение свободы личности, он же всё может, он же Волшебник, а это экспериментальная модель, и может быть, когда-нибудь роботы будут совсем неотличимы от людей и внешне, и по своим суждениям – так что Нечаев благополучно забивает на свои сомнения по поводу ХРАЗа, до определённого момента откладывает их в долгий ящик, сосредотачивается на миссии. Вплоть до следующего «тревожного звоночка». Они на станции «Солнечная» совсем недалеко от ВДНХ, и, угандошив очередного бесящего «Вовчика», Нечаев восхищённо оглядывается вокруг – честно, масштабность некоторых проектов его поражает: они могли бы выглядеть как самые смелые мечты писателей-фантастов о городах будущего, если бы не были – настоящим. — А тут красиво. Прямо как в Москве. — И даже лучше, — в голосе ХРАЗа сквозит гордость и какое-то непонятное самодовольство. — Более футуристично и более масштабно. Моя идея. — Твоя что?! — Лингвистическая ошибка, — сходу механически рапортует ХРАЗ в ответ. — Это моя любимая идея архитекторов. Какая нахрен «лингвистическая ошибка», разве может ИИ ошибаться? Он что, его вообще за идиота держит?! Ему кажется, что они врут ему все: баба Зина со своими хитрыми недомолвками, запутавшая его ещё больше; Сеченов, в добрых намерениях которого у Нечаева никогда не было ни малейших поводов сомневаться, а теперь приходится признать, что некоторые моменты действительно подозрительны; ХРАЗ… «Нейрополимерные перчатки не умеют обманывать, не так ли?» Ага, хер там. Обычные, может, и не умеют – но ХРАЗ точно не простая перчатка. Блядь, да уж если на то пошло, в их тандеме даже сам Нечаев как-то больше похож на робота: беспрекословное подчинение командам товарища Сеченова, запрограммированность на выполнение заданий, честность и прямолинейность – чтоб прямо в лоб, без всяких там интриг. А ХРАЗ – ехидный, язвительный, хитрый; юлит, зараза, неуловимо на что-то намекает и путает следы, только подталкивает его незаметно в нужном направлении, заставляя самостоятельно прийти к нужной мысли, и вроде бы этот путь мышления верен – но Сергей чувствует, что может оказаться перед обрывом. Он запутался, он боится ошибиться в очередной раз. — Дело в том, что изначально мы… то есть академик Сеченов не был уверен в том, что особые полномочия внутри «Коллектива» вообще нужны. «Мы». Ну вот опять. Что, скажешь, опять лингвистическая ошибка? ХРАЗ разбавляет монотонность миссий постоянным пиздежом – ну, разговорами, в смысле. И если раньше Нечаев считал, что это просто нагоняющий тоску нудёж, как проговаривание скучных массивов текста из собрания советской энциклопедии, в которое нет смысла даже особо вслушиваться – то теперь понимает, что слушать нужно, жадно впитывать каждое слово, думать и анализировать. Потому что чем больше ХРАЗ пиздит, тем больше смутных сомнений вызывает. Подозрительны даже его шутки. И воображение Нечаева рисует перед ним образ какого-то гениального профессора или, может, грозного преподавателя университета, который славится своими едкими комментариями, тонким интеллектуальным юмором, независимостью мышления. Этот профессор окидывает стоящего перед ним несчастного студента чуть прищуренным взглядом из-под стёкол очков и с лёгкой насмешкой скептически тянет «Вы уверены в этом?» – намекая этим вопросом на ошибку в размышлениях и предлагая найти её самостоятельно. «Вы уверены в этом, товарищ майор?» Нечаев уже ни в чём, блядь, не уверен. Подозрения порождают мучительное чувство вины; совестно за то, что он подозревает самых близких в сам ещё не уверен чём. ХРАЗ всегда рядом, помогает ему разгребать весь этот пиздец, поддерживает и подсказывает – а он проверяет каждое произнесённое им слово на ложь и двойное дно. И перед ним почему-то даже больше неловко, чем перед Дмитрием Сергеевичем, хотя и тот тоже: жизнь ему спас, относится к нему как отец – а он, неблагодарный названый сын, ещё смеет сомневаться в этом благородном бескорыстном человеке. А он, а он, да как не стыдно. — Слушай, — мучимый этим самым чувством вины, он обращается к ХРАЗу, когда они вбегают в очередной лифт, со скрипом поднимающийся наверх. — Ты, конечно, тот ещё надоедливый чёрт, но, несмотря ни на что, хочу сказать «спасибо». Ты и вправду оказался полезен. Один я бы тут с ума сошёл. ХРАЗ, кажется, удивлён. — Благодарю, взаимно, — и всё равно: чувствуется какая-то наигранность и неестественность в механических переливах его голоса, слишком приторно, сладко. — Без вас я тоже никуда! — Да неужели? — Вы – моя батарейка, — продолжает елейничать ХРАЗ. — Пошёл ты… — Только вместе с вами, товарищ майор. Всё-таки за это короткое время они здорово сдружились, сблизились, стали напарниками в самом полном смысле этого слова. Их беззлобные лёгкие переругивания входят в привычку: Нечаев больше не плюётся агрессией в ответ на его реплики, как в самом начале, отзывается почти ласково. Ему трудно говорить о чувствах и симпатии к кому-то, несмелое чувство благодарности, неумелое «спасибо» – он настоящий мужик, ну, из тех, кому по статусу не пристало плакать или говорить всякую сопливую чепуху, и это косноязычное признание ХРАЗу – верх сентиментальности в исполнении майора Нечаева. Когда они выходят из лифта, мозг вдруг резко прорезает непрошеным мутным воспоминанием откуда-то из прошлой, а может быть, и вовсе чужой жизни: вот он так же мнётся перед какой-то девушкой – на месте лица белое пятно, он не может вспомнить, но знает, что она красавица, и почему-то одета в военную форму – и с неловкостью говорит ей: — Ты, конечно, та ещё чёртова заноза в заднице, но спасибо, на том задании без тебя я бы… Воспоминание быстро рассеивается, когда сбоку на него с жутким рёвом налетает очередной зомби-мутант с плотоядно раскрытым уродливым побегом вместо башки, и Сергей моментально вырывается из кокона собственных мыслей – у него отличная реакция – со всей силы замахивается топором, а после, когда порубленный монстр грузно валится к его ногам тяжёлым мешком мертвечины – уже не может поймать ускользнувшую мысль за хвост. Чёрт, вот же блядь. А ему почему-то так жизненно важно узнать, что ответила тогда эта девушка. ХРАЗ вызывает острое чувство противоречия: не сметь доверять ему, но вместе с тем – прислушиваться, видеть в нём друга, отчаянно хотеть довериться хоть кому-то. Особенно в ёбанном театре, в полутьме коридоров с какой-то жуткой нездоровой атмосферой и абстрактными афишами, среди какофонии отскакивающих от стен истеричных воплей Петрова, где психика Нечаева начинает опасно шататься и стремительно давать крен. Они делают передышку в одной из комнат отдыха, хотя бы временно дарующей нестабильное ощущение безопасности; Нечаев измотанно бухается на диван, бросает команду: «Расскажи о театре», поднимая левую руку ладонью вверх и позволяя жгутикам ХРАЗа свободно покачиваться в воздухе, как маленьким змейкам. И пока ХРАЗ механическим голосом озвучивает короткую справку о театре имени Майи Плисецкой и постановке «Мирный атом. Сердце робота» – Сергей, внимательно слушающий и погружённый в свои мысли, задумчиво гладит пальцами другой руки эти изгибающиеся проводки, нежно и аккуратно, невесомо, словно бы совсем не осознавая, что делает. ХРАЗ непонимающе замирает под этими ласковыми касаниями – изгибается в подобии знака вопроса: — Товарищ майор, вы меня слушаете? – и огоньки в замешательстве начинают мигать так же вопросительно. — Да, да, — Нечаев, будто резко стряхнув с себя весь груз мыслей, моментально убирает руку, почти смущённый. Неловко кашляет в кулак. — Бубни своё, чего ты там говорил. — Я говорил, что балерины здесь не только балерины. Тема робосексуалов сейчас на пике популярности среди советской элиты, — как ни в чём не бывало машинно продолжает ХРАЗ, и Сергею хочется мучительно застонать и от души побиться головой о стол: блядь, ну он же не специально перескочил на эту тему именно сейчас? Сука, пусть это будет всего лишь совпадением, а не каким-то тонким намёком. Иногда, нервничая, Сергей просто любит вертеть что-то в пальцах, вот и сейчас задумался и, наверное, именно поэтому начал касаться его, других причин нет – но как же хуёво, если блядский ХРАЗ увидит в этом почву для подъёба. Или вовсе расценит этот жест как-то неправильно. — Робосексуальное лобби стало весьма могущественным, и, по всей видимости, в театре процветала торговля подобными услугами. — Как думаешь, шеф… об этом знал? — А сами как считаете? — ХРАЗ любит отвечать вопросом на вопрос. В сознании снова всплывает образ того самого университетского профессора, который вот таким способом вынуждает размышлять и самому приходить к какому-то выводу. — Ну, учитывая, каких именно роботов он выбрал себе в ближайшую охрану… Получается, он и сам робосек, — Сергею самому не верится, что он сам так спокойно озвучивает эту мысль. Ему отчаянно не нравится эта тема – скользкий лёд, где очень опасно оступиться и рухнуть под воду. Его бесит, что товарищ Сеченов, которого он так боготворит, может оказаться обычным человеком с низменными плотскими потребностями и весьма специфичными вкусами, – развенчанное божество. Бесит, что он сам сейчас, бездумно оглаживая пальцами ебучие проводки этого торжества науки, не желая того, абсолютно случайно, наверное, выставил себя таким же. Но блядский ХРАЗ не унимается – всё тем же невинным тоном (в котором Нечаев теперь уже отчётливо слышит насмешливость, только вот непонятно – посмеивается он над Дмитрием Сергеевичем или над ним самим) зачитывает цитату: — «Робосек» – по Ожегову – насмешливое определение человека, вступающего в интимную связь с механизмами, как правило, полирующего себе… — Тихо-тихо-тихо, ладно, не моё это дело! — Сергей едва не вскакивает с дивана; уши горят, и что-то подсказывает ему: это точно камень в его огород, а не Сеченова. И ещё что-то подсказывает: часть с «полирующего себе» – отсебятина несусветная, нет такой хуйни ни в одном словаре, уж будьте уверены. Он потом зайдёт в библиотеку и лично проверит. Чёртов блядский ХРАЗ!.. ХРАЗ, который снова нихуя не ощущается искусственным интеллектом. Нечаев составляет карту эмоций ХРАЗа, спектр несвойственных ИИ интонаций от паники («Осторожнее!», «Мы все умрём!») до смущения («Видите ли…»). Упорядочивает его черты: блестящий ум, свободомыслие, смелость суждений, доходящая до свободной критики своего создателя, инициативность, хитрость, изворотливость, тонкое чувство юмора, ехидство и сарказм. Полный набор, блядь. То, как он умеет поддержать в трудные моменты, абсолютно по-человечески – «Не грустите», «Ну-ну, майор, всё будет хорошо» – отчего-то накрывает внутренности Сергея тёплой затапливающей волной, неясным и далёким чувством дома. Он понимает, конечно, что машина, выполняющая функции идеального напарника, может быть просто запрограммирована на поддержку, но почему-то именно эта теплота в голосе ХРАЗа становится последней деталькой в уже заработавшем на полную мощность механизме его подозрений. Единственное, что ещё не вписывается в нарисованную им картину человечности ХРАЗа – его полное отсутствие эмпатии по отношению к умершим людям. — Вы жалеете труп, майор, — сухо констатирует он, когда Нечаев в очередной раз содрогается, замерев над изувеченным трупом красивой молодой женщины. Могла бы жить и жить, – но пала жертвой ебучих плющей, при взгляде на которых уже тошнит и просыпается неконтролируемая ярость. Сколько пришлось перевидать трупов за эти сутки – говорящих, с переломанными конечностями, напоминающих сломанных кукол, порубленных на куски, навечно затерянных песчинками во всеобщем хаосе. Оборванные жизни, незавершённые дела, мечты, которые никогда уже не будут реализованы. У каждого из них были семья, друзья, любимая работа – а теперь они не получат даже достойных похорон. Но ХРАЗ словно ничего не чувствует и не понимает. — Человек мёртв, — равнодушно произносит он, в голосе слышатся нотки раздражения – будто он недоволен искренним сочувствием Нечаева каждому погибшему в этой кровавой мясорубке, каждому чёртовому трупу на их пути. — Смотрите, чтобы в будущем эта жалость не вышла вам боком. — Нет, с тобой явно что-то не так, ХРАЗ. Попрошу Сеченова тебя откалибровать. ХРАЗ не спорит и больше никак это не комментирует, разве что слышится едва уловимый вздох, явно исходящий из перчатки. Он вздыхает так почти как человек, осознающий бесполезность дискуссии и только устало закатывающий глаза, но – не испытывает сострадания к людям совсем как тупая бездушная машина. Этот диссонанс вгоняет Нечаева в ступор. Если его теория ошибочна («теория ошибочна», да уж, блядь, понахватался умных слов от Дмитрия Сергеевича) и ХРАЗ – не более чем механизм, то обычная калибровка действительно исправит все проблемы: и недостаток эмпатии, и постоянную критику в адрес товарища Сеченова. А если – не ошибочна и ХРАЗ в самом деле что-то большее, чем искусственный интеллект? Что-то или кто-то. ХРАЗ, так сильно напоминающий университетского преподавателя или гениального профессора. ХРАЗ, напоминающий учёного. А учёные в большинстве своём – повёрнутые на науке циники, для которых люди – разменная монета. Судя по колбам с какими-то странными заспиртованными человеческими фигурами, найденным запискам и щебетарям, в этом «Павлове» только такие психи и работали. Это же как нужно ненавидеть людей и насколько быть равнодушным к чужим страданиям, чтобы творить такую хуйню… — Эй, ХРАЗ, ёбанный ты Хранитель Знаний, а напомни-ка, как называются люди, которые ненавидят окружающих? — спрашивает он, не сбавляя темпа, зачищая очередной коридор от мутантов и назойливых летающих «цветочков», выпархивающих из «матки», присосавшейся к стене. — Их называют «мизантропы», товарищ майор, — ХРАЗ отвечает не сразу, после паузы. И, ещё чуть-чуть помолчав, вкрадчиво интересуется: — А для чего это вам? — Так, есть у меня одна мыслишка. Я вот думаю, что все вы, учёные, ебучие мизантропы. Ты посмотри вокруг, на эти колбы проклятые, разве нормальный человек сможет заниматься таким, сможет проводить опыты на других людях? «Все вы». ХРАЗ не поправляет – не заметил? — А разве нормальный человек сможет заниматься тем, чем занимаетесь вы, майор? — парирует он с ехидством. — Да, это сейчас вы кромсаете бездушных роботов и мутантов, но до инцидента на Предприятии 3826 вашей основной задачей было устранять людей, неугодных академику Сеченову. Тоже, должен вам сказать, не самая безобидная деятельность в плане этичности и морали. — Да ты, блядь… Это другое! — Нечаев с остервенением всаживает топор в последнюю истошно хрипящую «матку» и оглядывает кровавый фарш вокруг себя. Больше никто не трепыхается. — Если товарищ Сеченов и приказывал мне кого-то убить, то только – самых отъявленных мерзавцев, не заслуживающих жалости, сволочей и изменников Родины, да и то – я не всегда получал задание устранить цель, гораздо чаще – просто доставить живым под конвоем. А здесь же обычные люди! Были… обычными людьми. — Боюсь, вы чересчур слепо доверяете академику Сеченову, — упрямо гнёт своё ХРАЗ, вьётся эдемским змеем, — и это в будущем тоже может выйти вам боком. Сеченов привык делать всю грязную работу чужими руками, — добавляет он едва слышно, будто бы сам себе, и, прежде чем Нечаев зацепится за эту фразу, резко перескакивает на другую тему, терпеливо объясняет: — К сожалению, в науке часто не обходится без жертв, но они не напрасны: благодаря подобным опытам на добровольцах учёным удаётся достичь прорывных открытий и, возможно, спасти жизни сотен миллионов. Так, например, было найдено средство против Коричневой чумы. Должен заметить, ваш обожаемый академик Сеченов, при всей своей необъяснимой любви к человечеству, тоже прекрасно осознаёт всю необходимость опытов на людях и никак этому не препятствует, а, наоборот, всячески поощряет. Идеи человеконенавистничества ему не чужды, так что на вашем месте я бы побеспокоился о его планах на «Коллектив 2.0»… — Да чё ты к Сеченову-то приебался? — взрывается Нечаев и с силой встряхивает левой рукой так, что жгутики, не успевшие своевременно втянуться в перчатку, стряхиваются тоже, светящиеся диоды на концах с почти неслышным звуком бьются друг о друга. — Заебал уже, бля, на мозги капать! — Я всего лишь советую вам не идеализировать его… — А ты чё, ревнуешь? Так, ещё одно плохое слово в сторону академика Сеченова пизданёшь – вырву твои провода к херам, понял меня? — для надёжности Сергей ещё раз встряхивает рукой, хватает хаотично распушившиеся жгутики в кулак другой руки, чуть сдавливает и подносит ближе к лицу, словно желая заглянуть в голубизну этих диодов – так же, как смотрел бы ему в глаза, будь он человеком. Схватил бы его за шиворот, встряхнул хорошенько и прижал бы к стене, заглядывая в глаза. — Извините. Понял вас. В этом ответе столько кротости и покорности, что Сергей даже удивляется. И – чувствует внизу живота знакомую приятную тяжесть, будто вся кровь сразу приливает к паху, и с ужасом осознаёт, что, похоже – эта покорность в механическом голосе его нихуёво заводит. Ему нравится такой ХРАЗ – когда не лезет со своими советами, не пиздит бесконечно, не несёт неведомую хуйню про Сеченова, когда просто слушается солдатских приказов. Да, такой ХРАЗ нравится – но, блядь, это не должно его заводить. Совсем уже с этими миссиями и недотрахом крышей поехал, скоро на голос пиздливой перчатки вставать будет. Следующая стадия – постыдная дрочка на заигрывания Элеаноры? Надо что-то с этим делать. Но пока что – выпустить провода из захвата, покрепче перехватить в руках оружие и двигаться дальше по комплексу «Павлов». Наконец-то выполнять задание в тишине. Одной проблемой меньше: ХРАЗ вряд ли действительно испугался угрозы, но молчит – как будто, если уж ему запрещено нести бред про академика Сеченова, то больше ему и говорить вообще не о чем. Сергей наслаждается молчанием целых два этажа комплекса, прежде чем могильная тишина начинает казаться ему напряжённой, опасной и давящей – здесь даже нигде нет включённых радиоприёмников с музыкой будущего, единственные звуки – грохот выстрелов из калаша, ударов лезвия топора о сталь, падения оземь поверженных врагов. И вновь возникает желание поговорить с единственным доступным ему собеседником. В конце концов, это одна из функций умной нейрополимерной перчатки. Или кто он там. — Эй, ХРАЗ, ты человек? — Сергей спрашивает таким же простым и невинным, даже весёлым тоном, каким задавал ничего не значащие вопросы вроде «Ты любишь печеньки?», и рассчитывает немедленно услышать замудрённую лекцию об экспериментальной модели нейрополимерных перчаток с искусственным интеллектом, ещё, возможно, приправленную язвительной насмешкой над абсурдностью вопроса. Только вот ХРАЗ опять чуть-чуть зависает – словно обдумывает этот вопрос, прежде чем ответить. — Вы наблюдаете у меня признаки человека, товарищ майор? — наконец звучит с осторожностью, но потом в голос возвращается привычная ироничность: — Мне кажется, у меня нет рук, ног… — Но человек – это не только руки и ноги. Прежде всего, это мысли, стремления, чувства, эмоции. А у тебя явно это всё присутствует. — Полагаю, вы ошибаетесь и выдаёте желаемое за действительное. Должен признать, я в самом деле очень продвинутая модель нейрополимерной перчатки. Но у меня не было чувств и эмоций, сколько себя помню, — отчеканивает он чуть более механически, чем говорит обычно. — Перед вами – искусственный интеллект и больше ничего: ни чувств, ни эмоций, ни потребностей в отдыхе, еде и сексе, — он надменно делает упор на последнем слове с таким неясным намёком, что Сергей даже останавливается, осознав: ХРАЗ подключён к его мозгу и наверняка фиксирует сейчас его непроходящую потребность в сексуальном удовлетворении. Вот же блядство. — Я избавлен от всего этого. Так что в данный момент перед вами просто Хранитель Знаний. — В данный момент? Бля, а раньше? — …Раньше я тоже был сосредоточием знаний и не более, товарищ майор, — чуть запнувшись, быстро рапортует он. — Ну-ну. — Давайте продолжим путь, — всегда, когда желает поскорее завершить какую-то неудобную беседу, увильнуть от сомнительных вопросов, ХРАЗ начинает его поторапливать – словно мир взорвётся, если он задержится где-то хоть на одну лишнюю минуту. — Но сначала я бы посоветовал вам улучшить оружие и показатели, поскольку враги не теряют свою бдительность. Не желаете добавить мне усиление телекинеза или что-то другое? — он вдруг обвивает его пальцы почти заигрывающе, интонация тоже кажется игривой, и Сергею чудом удаётся не выронить пистолет из другой руки, охуевая с таких действий. — Напомню вам, что на любой механизм требуется своевременно устанавливать обновления для его удовлетворительной функциональности. ХРАЗ играет с ним в какие-то непонятные игры, отвлекает, уводит в сторону от важного, старается выбить все правильные мысли из головы и оставить там только пустоту. Будто специально сейчас делает упор на том факте, что является всего лишь механизмом. А значит, это пиздёж. Вертится, как уж на сковородке. И будь Сергей чуть тупее, то легко поверил бы, повёлся, завлёкся – но теперь он больше не будет поддаваться. Прокачать весь свой мощный арсенал у очередной встретившейся на пути Элеаноры, действительно улучшить все показатели ХРАЗа – от телекинеза и стужи до полимерного щита, закинуть в рюкзак целую охапку целительных капсул с непремом – он знает, что весь окружающий пиздец закончится уже совсем скоро, здесь и осталось-то – донести грёбаную голову Петрова до лаборатории, а дальше Дмитрий Сергеевич всё исправит, финишная прямая. Но закон подлости гласит, что в финале всегда тяжелее всего, и ещё неизвестно, какие свихнувшиеся монстры или гигантские роботы покруче «Ежихи» встретятся им на пути – поэтому нужно укомплектоваться как следует. И отдохнуть перед последним рывком. Они заваливаются в ещё одну комнату отдыха в «Павлове» – этот комплекс такой огромный, что кажется бесконечным. Сергей раздражён и измотан. Хочется отдохнуть – не в смысле задержаться в комнате отдыха, пропахшей кровью и смертью так же, как и всё остальное здесь, а в смысле глобальном – уехать на отдых, хочется поспать, пожрать, бля, и сильнее всего хочется потрахаться, ну или по крайней мере подрочить. Выпустить пар. У него мозг пульсирует болью и агрессией. Он находит в инвентаре сгущёнку – единственное похожее на человеческую еду здесь, вообще-то он может подолгу обходиться без пищи благодаря всё тем же капсулам с непремом, но как же заебало – вскрывает ножом, пьёт прямо из банки, легко сминает жестянку в руке и отбрасывает смятую банку в сторону, запивает приторность во рту водкой – разом почти полбутылки. Задумывается. Ему все врут. Все будто помешались на этих кольцах… бета-коннекторах. И ХРАЗ тоже – хотя ему-то какая к чёрту разница. ХРАЗ врёт ему больше всех. ХРАЗа хочется разобрать на атомы. Докопаться до сути, досконально узнать, что он такое. Как в детстве, когда обожал разбирать на части игрушечные машинки, копаться в механизме, познавать мир через разрушение. Старинные дедовские часы однажды даже разобрал, винтики и шестерёнки катились по дощатому полу – ну и влетело ему потом от деда, и это он почему-то помнит, очень неясно и расплывчато, но какие-то воспоминания ещё остались в его изувеченном ранением сознании. Трогательные кусочки детства. Сергей задумчиво подносит ближе к лицу ладонь, утяжелённую перчаткой, проводит пальцами другой руки по закрытой звезде. ХРАЗ моментально высовывается – хотя голосовой команды или сигнала от нервной системы не поступало. Ну и отлично: можно с интересом исследователя подёргать за вышедшие наружу провода, оттянуть, заглянуть внутрь, хотя у основания чёрные жгутики собраны так тесно, что за ними почти ничего не видно. — Что вы делаете? — ХРАЗ перемигивается светодиодами, провода играют с Нечаевым в салки, изящно-изворотливо уходя из-под его пальцев. — Хочу посмотреть, как ты устроен. — Вы только сейчас этим заинтересовались? Дмитрий Сергеевич выдал вам инструкции, когда вы только получили меня у него. И, смею напомнить, велел вам беречь это устройство и относиться к нему с должной аккуратностью. — Да, но тогда меня это не особо интересовало. А теперь… хочу кое-что узнать… уж больно подозрительный ты, ХРАЗ. — В каком смысле «подозрительный»? — Хитровыебанный, так понятнее? Нечаев залпом допивает бутылку водки, закуривает и, держа сигарету в зубах, всё-таки ловит беспокойные проводки в единый пучок. Рассматривает прозрачную лазурь светодиодов на концах, пару раз дёргает жгутики несильно, на пробу – но присажены они крепко, не оторвать. Отпускает их, чтобы вынуть изо рта сигарету, выдохнуть – ХРАЗ, окутанный сигаретным дымом, недовольно трепещет и раскрывается веером – и, затушив окурок прямо о столешницу, продолжает свои научные изыскания. — Товарищ майор, прошу больше не дёргать мои манипуляторы, — ХРАЗ звучит так, будто зачитывает предупреждения из собственной инструкции по эксплуатации, мальчик-не-суй-пальцы-в-розетку. — Они очень чувствительны, это как трогать оголённый нерв. Я могу не сдержаться и ударить вас током. — А ты постарайся сдержаться. Впрочем, он больше не трогает провода. Вместо этого – пользуется тем, что они разошлись в стороны, и нажимает средним пальцем в самую нутренность звезды у основания жгутиков, ощущая подушечкой пальца тонкую эластичную полимерную сетку, а под ней – что-то горячее, упругое и как будто почти живое. Сергей хмурится, сосредоточенный и напряжённый, едва кончик языка от усердия не высовывает. — Полагаю, ваше повышенное внимание ко мне излишне, — нудит ХРАЗ чуть изменившимся тоном. — Вы должны сосредоточиться на миссии и… — Да погоди, заткнись ты… Подождёт миссия, никуда эти роботы не убегут. И башка Петрова теперь не убежит тем более – вон она, в инвентаре в компактном виде валяется, достаточно мы за этим ублюдком гонялись. Всё успеем, не ссы. Ты лучше скажи, что там, под звездой? — Нейрополимер, — отрывисто бросает ХРАЗ, кажется, путая буквы в слове. — Почему бы вам не задать этот вопрос товарищу Сеченову? Всё-таки это его разработка. Сергей ещё некоторое время изучает пальцем его нутро, копается долго и обстоятельно, но это не даёт ровным счётом нихуя. Сергей пьян – подумать только, его организм настолько вымотан, что развезло с одной бутылки водяры – и проводки ХРАЗа двоятся в глазах, отчего кажется, что их перед ним мельтешит не шесть, а все двенадцать. А было бы неплохо, будь их двенадцать – тогда они смогли бы, наверное, без труда поднять телекинезом любую самую здоровенную махину и разбить её о землю с одного удара. Нет, в нетрезвом состоянии явно рискованно выбираться из комнаты отдыха; конечно, очередная лечебная капсула с нейрополимером легко устранит дымку опьянения и вернёт его организм в состояние боевой готовности в экстренном порядке, но – хочется ещё некоторое время побыть в этом приятном и сонном мареве, вязком, топком. И пока разум проясняется естественным путём, без спешки заняться ХРАЗом. — Что вы себе позволяете? — в механическом голосе нет строгости или недовольства, а только научное любопытство, и почему-то он совершенно никак не препятствует. Может быть, думает, что Нечаев поиграется и отстанет. А вот хуй там. — Блядь, так нихуя не понятно, — Сергей выпутывает пальцы из жгутиков, вздыхает, откидываясь на спинку жёсткого дивана, но всё ещё держит левую руку ладонью вверх на уровне глаз с видом «я с тобой ещё не закончил». — Надо было отвёртку взять, чтоб открутить крышку. Охуеть, столько роботов вокруг, есть здесь хоть где-то обычная, простая советская, блядь, отвёртка? ХРАЗ не отвечает и ещё некоторое время выжидательно напряжённо молчит, позволяя – просто ощупывать пальцами сталь, острые края звезды, выступающий бортик с полукружьем надписи «Полимерный манипулятор 1.0 ХРА/З». Ощупывать – и выяснить, что отвёртка всё равно оказалась бы бесполезной: верхняя крышка устройства прикрепляется не шурупами, а каким-то более хитрым способом изнутри. Но когда Нечаев всерьёз пытается отщёлкнуть крышку, безрезультатно поддевает ногтями кромку, а потом опять забирается пальцем в звезду в поисках какой-то внутренней кнопки и, отодвинув центральный усик, с особой силой нажимает на основание – горячее, живое, дышащее под мягкой полимерной сеткой – комнату вдруг наполняет несдержанный, тихий и хриплый, почти болезненный механический стон. Так. Нечаеву, должно быть, послышалось. — Какого хрена… Тебе чё, больно? — Да, больно, — выдаёт ХРАЗ почти зло и резко, но тут же поспешно исправляется: — То есть, нет, конечно же нет. Это неизвестный сбой. Ага, на этот раз «неизвестный сбой» заместо «лингвистической ошибки», попизди мне тут ещё, раньше твоё враньё хотя бы выходило поудачнее. Нечаев мстительно надавливает в то же место. — П-прекратитетоварищмайор!.. Светодиоды панически мигают вразнобой, как огоньки на новогодней ёлке. Почему-то неоправданная паника ХРАЗа выглядит забавной. И Сергей, взрослый хулиганистый мальчишка, уже чисто из вредности толкается пальцем в сердцевину раскрытой звезды в третий раз, у основания дёргающихся усиков. — Зачем вы… — обречённо выдыхает ХРАЗ, мучительно изгибаясь жгутиками, не договаривая. Коротко посмеявшись с его мельтешения, Сергей решает наконец оставить его в покое: всё равно так ничего не добиться, ну и хуй с ним, вот закончит миссию – подробно расспросит Дмитрия Сергеевича об устройстве своего нейрополимерного напарника – уж Сеченов-то врать ему не будет. Тогда и узнает всю правду. А пока, в самом деле: нужно продолжить миссию, всё-таки принять лечебную капсулу и протрезветь, выпасть в коридоры, дышащие кровью и опасностью. Но усики ХРАЗа вдруг стремительно обвивают пальцы его правой руки, жёстко, заставляя вспомнить, какая на самом деле в них скрыта огромная сила, не позволяя отнять руку, выпутаться из этих крохотных лиан. — ХРАЗ, ты чё?! Отпусти руку… — Если вы это начали, вам придётся закончить. Иначе я не смогу быть в полной мере функционален и помогать вам, — голос ХРАЗа звучит искажённо, так роботизированно, как никогда раньше, ярость и требовательность сливаются с униженной разбитостью. — Что закончить? Сергей решительно не понимает. А потом до него наконец доходит. И уши и всё лицо моментально предательски заливаются краской, и наваливается разом слишком многое: удушливый стыд, замешательство и лёгкая паника, смущение и противоречие, уродливая вина за собственную тупость. То есть, всё это время он… да ебучие пироги! Нейрополимерные перчатки с искусственным интеллектом просто не имеют способности возбуждаться – но вот он перед ним сейчас, доведённый его настойчивыми касаниями, тупыми его лезущими куда не надо пальцами, разъярённый, едва не отрывающий ему пальцы сильными тонкими жгутами, требующий немедленного продолжения ласки. ХРАЗ что угодно, только не простая перчатка. Вот же пиздец. Вот вам и захотел покопаться в механизме, блядь. Впрочем, остаётся ещё крохотный процент надежды на то, что Сергей, со своим воспалённым от недотраха сознанием и бурной фантазией, просто интерпретировал всё неправильно. Мало ли, о чём говорит ХРАЗ: может быть, Нечаев случайно запустил в нём какой-то процесс, который невозможно завершить без его помощи. Или вообще сломал его – «я куда-то не туда нажал», хотя нихуя он не нажимал, честное слово! Зарубить себе на носу на будущее: всегда досконально изучать инструкцию к любому попадающему в его руки «умному» устройству перед эксплуатацией. И если уж отдёрнуть правую руку назад ХРАЗ не позволяет, крепко держит, то остаётся только вперёд: всё тем же средним пальцем – осторожно, слегка неуклюже, с сомнением ткнуться снова в алую середину раскрытой звезды, почти ласково. И – содрогнуться от нового вибрирующего механического стона, вмиг развеявшего последние слабые надежды на то, что он мог понять всё неправильно. Всё правильно и очевидней некуда: ХРАЗ возбуждённо стонет от его пальцев. Этот звук проходит импульсом по всем нервным окончаниям Сергея, замершего и резко протрезвевшего. Он смотрит на свои руки, как загипнотизированный, будто в его пальцах – волшебство; его перетряхивает от волнения, растерянности и какой-то неясной ответственности. Дмитрий Сергеевич велел ему беречь это устройство, а он – так неосторожно, несознательно, бездумно… Он снова чувствует себя любопытным мальчишкой-сорванцом, сломавшим дедушкины часы. Фоном из перчатки доносится какое-то глухое шипение – кажется, что ХРАЗ действительно сломан. Жалкая попытка переложить ответственность за собственную глупость: может быть, это Элеанора при последнем обновлении установила на него что-то не то, вместо улучшения показателей в него перетекла часть её похоти. Точно, это действительно бы всё объяснило. Всё, кроме одного – какого хрена все роботы вокруг него становятся чёртовыми похотливыми извращенцами?! — А ты… после этого… точно придёшь в норму? — Сергей спрашивает каким-то не своим, осипшим голосом, неуверенным тоном, поднося переплетённые проводами ладони ближе к глазам. — Раз-зумеется, товарищ майор, — ХРАЗа коротит, но ответ звучит успокоением, обещанием. Уверенностью. Между тонкими проводками у их основания, под защитной полимерной «прокладкой» – что-то, отчаянно и жадно реагирующее на его прикосновения. Из Нечаева хреновый инженер-робототехник, и единственное, что всплывает в мозгу из его скудных знаний – чувствительный нейрополимерный сенсор или рецептор, воспринимающий контролирующее воздействие, отзывающийся на давление и температуру. Но это всё равно никак не объясняет, каким образом механизм может… возбудиться. Какого хрена это вообще происходит. Неужели там всё настолько чувствительно? При этой мысли почему-то всё внизу тяжелеет, недотрах неизбежно напоминает о себе. И от того, как сорванно и вибрирующе ХРАЗ произнёс своё излюбленное «товарищ майор», член заинтересованно дёрнулся сильнее, чем от его покорности в голосе некоторое время назад. Нечаев невесомо и с сомнением, всё ещё словно под гипнозом, поглаживает края звезды до тех пор, пока хватка жгутиков не ослабевает. Видимо, ХРАЗ понял, что он всё равно не уберёт пальцы, и больше не видит необходимости умоляюще удерживать их. Проводки распрямляются, один из них гладит кромку мизинца Сергея в жесте одобрения и немой похвалы, а потом, разделившись на два пучка, они медленно расходятся в стороны, давая ему больший доступ внутрь, и ему в голову не может не прийти невольно ассоциация с девушкой, стыдливо раздвигающей ноги. Блядство какое. Сергей так и не может понять, что там конкретно, в сердцевине перчатки – грёбаная точка G у него там, что ли, и нет уже никаких больше мыслей и подозрений – хватит, доподозревался уже; просто нажимает ритмично, и старается не думать, как грязно и глупо это выглядит со стороны – он трахает свою перчатку пальцами – а пытается концентрироваться на ощущениях, на чувствах, которые вызывает у него ХРАЗ. Особенно когда вот такой – уязвимый, тонко трепещущий проводами; на кончиках такая пляска огней, что от их беспрестанного сумбурного мигания больно в глазах. ХРАЗ больше не стонет, вместо этого издавая иногда механические полувздохи, не позволяет себе подавать голос, старательно удерживается – удерживает жалкие остатки гордости. И Сергей тяжело и громко дышит в унисон с ним. Комната наполняется вздохами. У него отчего-то онемела вся левая рука от ладони по плечо – и ощущается совершенно чужой конечностью. Пока он с силой нажимает на нежную горячую сердцевину звезды в ритм биения пульса, жгутики требовательно льнут к его руке, как кошка, немедленно требующая ласки, и в какой-то момент он поддаётся им и начинает гладить их – они собираются вместе – и ласкает пальцами весь этот напряжённый пучок по всей длине от основания до сияющих огоньков, вниз-вверх, вниз-вверх, зацикленность. Трёт пальцами тонкие провода, двигает запястьем, ускоряется. — Внутрь… — спустя несколько таких резких движений коротко бросает ХРАЗ. — Глубж-же… Жгутики снова распадаются веером, угрожающе направленные в его лицо, как разъярённые змеи, словно готовые атаковать его, если он посмеет остановиться, и Сергею остаётся только – опять погрузить пальцы в звезду, разошедшуюся, насколько возможно. Теперь там всё стало до безумия мокро, и это окончательно выбивает последние мысли из его башки. Такое ощущение, что эта жидкость, проступившая через полимерную сетку, его засасывает. И что-то будто подавляет его волю, ограничивая его движения в пространстве, позволяя лишь – двигать сильными пальцами, шершавыми, мозолистыми от оружия. То, что этот… искусственный интеллект, сука, всегда такой умный, деликатный и язвительный ХРАЗ, перчатка хуева, превратился на его руке в мокрую неконтролирующую себя блядскую кашу, с трудом сдерживающую стоны, неспособную связать даже два слова, не вписывается в его картину мира сильнее, чем взбесившиеся повсюду роботы. Кажется, что если сейчас задать ХРАЗу хоть какой-то вопрос – этот ИИ нихуя не сможет ответить, даже если спросить его, сколько будет дважды два. Блядь, ну у любого ИИ же наверняка имеется какой-то строгий алгоритм, и вряд ли Дмитрий Сергеевич мог запрограммировать перчатку на что-то подобное, просто не мог бы прописать в её алгоритме такие функции – если, конечно, он не полный извращенец. Может, и есть у Сеченова сомнительные наклонности вроде неподтверждённого пристрастия к балеринам – но это же совсем другое! По внешнему виду балерин – стройных, ебабельных, горячих – как бы сразу понятно, для чего помимо функций телохранительниц они могут использоваться. Но функции полимерной перчатки ограничены помощью в бою и голосовой поддержкой. Его голос не может – просто не должен – рваться из динамика бессмысленностью эмоциональных смазанных стонов. Даже если в него и встроены функции, направленные на удовлетворение простых человеческих потребностей – Сергей ничего не хочет об этом знать, но само приходит на ум: теоретически эти жгуты могли бы неплохо потрудиться над его членом, тесно обвивая и вибрируя – но это же совсем не то, что происходит сейчас! Пока что сам он никакого физического удовлетворения не получает – только распаляется больше. Он смотрит на свои пальцы, кончики которых теперь измазаны в чём-то прозрачно-сером, с вкраплениями сияющей звёздной пыли. Похоже на клей с блёстками или что-то подобное, наверняка полимерная смазка, и он едва удерживается, чтобы не дотронуться до этой массы языком – иррациональное желание, исключительно в научных целях, конечно; член стоит так, что едва не прорывает грубую ткань комбинезона, а ХРАЗ нихуя не помогает – хрипло просит, пока светодиоды перемигиваются безумием: — Пожалуйста, коснитесь… ещё… Нужна разрядка, — отрывисто и умоляюще. — Ну нихуя ж себе… — Нечаев в полном ахуе с самого начала всего здесь происходящего, но сейчас охуевает почему-то ещё больше. И на губах появляется пьяная ухмылка, а в глазах – какой-то шальной блеск: — А ты попроси как следует, — он дразнит ХРАЗа, водит пальцами туда-сюда, а жгутики с тихим гудением доверчиво и с интересом тянутся вслед за ними – в точности как за капсулой нейрополимера тогда, в самом начале, возле стенда с назойливой Терешковой. — Прошу вас, Сергей. Серё-жа… — голос ХРАЗа сопровождается неведомым электронным писком на фоне. Не, ну он точно сломан. Похоже, всё-таки придётся вернуть его Дмитрию Сергеевичу для калибровки, для исправления всего этого. И – не смотреть в глаза Волшебнику, если вдруг тот спросит, что он сделал с ХРАЗом, почему бездушный искусственный интеллект вдруг ведёт себя как жадная до прикосновений шлюха, у которой сто лет не было секса. Самое смешное – Сергей и сам не знает, что такого он сделал. Но одна только мысль, что кто-то, а особенно Дмитрий Сергеевич, увидит его ХРАЗа таким, почему-то вызывает дикую волну собственничества, аж дыхание перехватывает. Это всё только для него одного – эти изгибающиеся в эпилептических судорогах тонкие проводки, вздохи эти блядские через раз, раскрытая навстречу его пальцам самая серединка его механической души. Трогательная – от слова «трогать», блядь. Разделённый только на двоих момент в коротком антракте перед новыми актами безумия и ада. Только для него одного, никому не позволено больше- И продолжать касаться его, размазывая прозрачно-серую жидкость по краям раскрытой рубиновой звезды – и есть что-то абсолютно кощунственное в этом опорочивании святого пятиконечного символа СССР – толкаться внутрь, ударяясь подушечками пальцев о внутреннюю мягкую стенку, и это так сильно про секс, это кажется ему одной из самых сексуальных вещей, что он вообще делал в своей жизни; из-за обилия полимерной смазки снова и снова раздаётся приглушённый, но ужасно развратный хлюпающий звук, когда он погружает пальцы так глубоко, насколько это возможно. — Течёшь как сука… — вырывается у Сергея – грубо, но и восхищённо тоже. ХРАЗ не отвечает, просто физически не может сейчас ничего ответить, но Сергей почти в самой тишине чувствует: всё услышал, зафиксировал, оскорбился и при случае отомстит. Он уже и не ждёт никакого ответа, когда – ХРАЗ вдруг откликается стоном, слишком громким после череды сдавленных вздохов, как гром посреди ясного неба, и жгутики снова горячо льнут к правой руке, слепо тычутся, но находят и обнимают пальцы и запястье. Нечаеву приходится крепко сжать зубы, чтобы самому не застонать, потому что – механический стон ХРАЗа слишком сильно отзывается в его напряжённом члене, и без того стоящем по стойке смирно, отдаётся во всём теле бешеными электрическими разрядами. Просто интересно, и как он дальше будет воспринимать от него информацию, слушать во время миссий его сдержанные речи, теперь прекрасно зная, на что способен этот голос? Он приближает перчатку ближе к своим глазам, рассматривая, почти касаясь губами одного из проводов. — Нравится, когда говорю тебе такое?.. — спрашивает нахально и развязно. Собственное возбуждение даёт в мозг, он совсем не соображает: всё-таки накрывает губами головку одного из его нейросенсорных контактов, отбившегося от «стайки» остальных пяти, вбирает в рот и посасывает, чувствуя, как он конвульсивно бьётся внутри на языке, но тут же выпускает изо рта – ощущение странное. — Товарищ майор, я… Пожа-ах-луйста, прошу вас… — Бл-лядь… Тебе когда-нибудь говорили, какой у тебя красивый голос?.. — Сергея несёт, в голове пустота и звон, его уже совершенно не ебёт вся абсурдность ситуации и тот факт, что он делает такой комплимент перчатке, он просто… Затылок вдруг простреливает острая боль, в глазах резко мутнеет и мир вокруг тонко звенит. — С ума сойти, Кать… Стены-то картонные… — Нечаев выдыхает восхищённо, жадно облизывая взглядом её тонкую-ломкую фигурку – но прекрасно зная, какая за внешней хрупкостью спрятана сила, да она во время тренировок его одной левой положит – она спиной к нему сладко потягивается в рассветных лучах, вытягивая вверх руки, пока он закуривает, вымотанный после хорошего секса. — Тебе когда-нибудь говорили, какой у тебя красивый голос? Она смеётся, кокетливо ерошит рукой волосы, оборачивается и снова легко забирается ему на бёдра, бесстыдно светит перед ним грудями, коротко целует в нос. — Ещё не говорили. Ты первый. Сергею кажется, что он почти вспомнил. Подобрался совсем близко, уловив в собственной брошенной реплике что-то до боли знакомое. Но на месте воспоминаний всё ещё глухая пустота, только какие-то обрывки на уровне тёплых приятных ощущений, клочки разорванной фотографии, которую никогда больше не собрать воедино – он не может вспомнить даже цвет её волос. Чтобы не думать, он ещё сильнее и быстрее вдалбливается пальцами в центр перчатки, встречаясь собственной пульсацией в кончиках пальцев с чужой горячей пульсацией внутри звезды. Когда темп разогнан до предела, снова переключается на его нейросенсорные контакты. Водит рукой по собравшимся вместе проводкам, спазмически дрожащим, банально дрочит ему, надеясь, что потом всё-таки выбросит всю эту стыдную ситуацию из своего разума, хотя, говоря откровенно, хотел бы выбить эту картину на своей подкорке, сохранить в своей ненадёжной памяти навсегда – уж больно красиво и блядски-сексуально это, сопровождаемое мучительными вибрирующими стонами, отзывающимися приятной вибрацией в его собственном теле. Сергей старается не сжимать кулак сильно и не надавливать, не применять силу, это почти филигранная работа – водить сжатой ладонью по проводам вверх-вниз, особенно для его грубых и неловких рук, привыкших держать оружие. К финалу хаотично дрожащие жгутики ХРАЗа напрягаются, вытянувшись в единую струну, переплетаются и скручиваются в тугую косичку, светодиоды неестественно-ярко загораются пронзительно-синим, и с кончиков всех шести проводов густо выпрыскивается всё та же серо-прозрачная полимерная жидкость – она и у Нечаева на пальцах, да у него почти все руки в этом, и из перчатки идёт шипение и электронный писк, смешавшиеся с каким-то совсем уж запредельным униженным скулежом, и одновременно с этим – всю левую руку так сильно прорезает электрическим разрядом, что Сергей едва не сгибается пополам от боли. Вокруг тоже что-то оглушительно трещит, Нечаев уже собирается было инстинктивно схватиться за оружие, полагая, что их убежище обнаружили вездесущие «Вовчики» или кто похуже, когда понимает, что виной этому всего лишь ХРАЗ, как-то повлиявший на перепад напряжения – свет в комнате с треском вырубается, как и телевизор с беззвучно крутившимся мультиком. Апофеоз, апокалипсис, конец света – ну, в буквальном смысле. — Какого чёрта… — потрясённым шёпотом выдыхает Сергей. Они остаются в полнейшей темноте. Мир сужается до шести голубых огонёчков, дрожащих светляками во тьме – и будто ничего больше во всей чёртовой вселенной не существует. Звёзды в космической пустоте. И это тоже – красиво. Постепенно глаза привыкают к темноте, начинают различать очертания предметов, да и слабый свет, исходящий от диодов, хоть немного помогает. Из перчатки больше не слышится ни механического стрёкота, ни писка, мёртвая тишина оглушает; Сергей аккуратно перекидывает резко обмякшие проводки из правой руки, которой он их держал, на пальцы левой, осторожно поддерживает, пока одной рукой с трудом пытается расстегнуть комбинезон. Нужно что-то сделать с серьёзной проблемой внизу, которая теперь отзывается почти болью – и желательно побыстрее, пока заласканный разомлевший ХРАЗ не пришёл в себя и пока его позорное возбуждение скрыто спасительной темнотой. В темноте оно будет не так стыдно. Потому что помочь сбросить напряжение съехавшей с катушек перчатке – это одно, и совсем другое – чтобы стояло на неё, да ещё и так крепко. У Сергея, пожалуй, единственное оправдание: у него не было секса слишком давно, бесконечная цепь заданий, ощущать себя роботом без личной жизни и, в целом, без личности; ничего удивительного, что встаёт теперь даже на ебучую стонущую перчатку. Но, сука, как же он стонал… В ушах всё ещё – эти стоны, это его блядское бесконечно-учтивое «товарищ майор», эти вздохи с придыханием, и Нечаев прокручивает всё это в своей голове снова и снова, пока жадно и быстро водит по своему члену от основания до головки измазанной в полимере рукой. Размазывает полимер по стволу. Плоть под рукой ощущается совсем иначе, чем тонкие дрожащие проводочки, по которым он водил туда-сюда осторожно, почти нежно, боясь повредить механизм. Теперь же он надрачивает нещадно, плотно обхватывая ладонью всю ширину, другую руку всё ещё держа перед собой, глядя на отключившегося ХРАЗа в неясном голубом свечении, как на бессознательную диковинную зверушку в своей ладони, красивое существо с далёкой планеты. Его звезда всё ещё доверчиво раскрыта, и в полутьме кажется, что она пульсирует – хотя это, конечно же, обман зрения; внутри всё ещё поблёскивающая вязкая субстанция у основания его проводов, несколько густых прозрачных капель и на самой перчатке. Но сами провода не двигаются. И Нечаев мог бы забеспокоиться, что его перчатка сломалась окончательно, но – светодиоды не затухли, а продолжали слабо сиять нежно-голубым; и пальцы левой руки Сергея подрагивали вместе с лежащими проводами на них, отчего казалось, что ХРАЗ почти… дышал. Сергей размазывает большим пальцем выступившую каплю смазки на головке и продолжает толкаться в свой кулак, напрягаются мышцы бёдер, когда он подаётся навстречу собственной руке, ускоряя темп. Жмурится, загнанно дышит, облизывает пересохшие губы. Всё лицо в удушливом мареве жа́ра. Мучительно-стыдное; как же всё глупо, не нужно было начинать всё это, не нужно было интересоваться ХРАЗом изначально. Не пытаться понять суть вещей. Но откуда он знал, что ебучий ХРАЗ станет так блядски жаден до его пальцев и потеряет контроль всего от нескольких прикосновений? Как мог предвидеть, что всё выльется в это?.. — Хррраз… ХРАЗ, блядь… Сука… — выдыхает, рыча, запрокидывая голову, кончая. На оргазме, на пике: была шальная мысль кончить прямо на перчатку, чтоб испачкать его ещё сильнее не только в прозрачной полимерной субстанции, а и в собственной сперме, но это было бы уже за гранью, хотя образ, нарисовавшийся в мозгу – ХРАЗ, перепачканный в белых потёках, непристойно стекающие с проводков капли, в таком виде выглядящий горячее любой хреновой балерины – стал последним, что стремительно подвело его к финалу, как к взрыву. Взрыв. Электрический разряд самой высокой мощности, перетряхнувший всё его тело. Грёбаное безумие. После оргазма в голове слишком пусто и хорошо. Слишком хорошо, чтобы безопасное блаженство продолжалось долго. И Сергей сидит так ещё какое-то время, тупо пялясь в пустоту, в темноту невидящим взором, отходя от своих личных взрывов в гудящей башке, остро ощущая, как дымится и плавится мозг, но потом накатывает сразу и безжалостно: пиздец, что только что здесь произошло. Он вытирает замаранную в полимере и сперме руку о ткань обшивки дивана – поебать, во всём комплексе, как и на всём Предприятии, всё равно срач такой, что это мизер по сравнению с залитыми кровью коридорами; хорошо ещё, что его универсальный комбинезон, «сверхсекретная разработка нескольких оборонных конструкторских бюро», имеет удивительное свойство не пачкаться в крови и других жидкостях, иначе после стольких боёв он бы давно уже сам походил на монстра вроде Плюща. Застёгивает комбинезон. Отчаянно хочется закурить и сдохнуть – но левая рука, считай, временно вышла из строя, а одной рукой не особо-то закуришь; да и со вторым желанием тоже придётся повременить. ХРАЗ всё так же лежит неподвижно, и Нечаев шевелит пальцами левой руки, перебирая в них его безвольные проводочки, подносит ближе к лицу: — Эй, ты живой там? — К искусственному интеллекту неприменимо понятие «живой». Отозвался быстро. Блядь. Может, он всё это время не был в отключке и стал свидетелем того, как Сергей откровенно дрочит на него, да ещё и кончает, произнося его имя? Ёбанный стыд!.. Но Нечаев не подаёт вида, запалисто говорит как ни в чём не бывало: — Ага, снова нудишь, живой значит. Искусственный интеллект, бля. Пришёл в норму? В ответ ХРАЗ бросает что-то короткое и невнятное. Они оба ощутимо испытывают густую неловкость. Выходят в коридор – навсегда оставляя за плечами дверь пахнущей стыдом, погружённой во тьму грёбаной комнаты отдыха, где всё это произошло. К давно онемевшей левой руке постепенно возвращается чувствительность. ХРАЗ вытягивает во всю длину каждый проводок по очереди и, брезгливо дёрнув им, будто стряхивая несуществующие остатки жидкости, втягивает его в звезду. А потом она закрывается. ХРАЗ не высовывается оттуда, даже когда необходима его помощь, чтобы обследовать ящики. Нечаев вытягивает руку ладонью вперёд, посылает чёткий мыслительный сигнал – и ничего. Ла-адно, хочет побыть наедине с самим собой – так тому и быть… мы не гордые, мы сами по старинке: приходится самому подходить к некоторым большим ящикам, где можно найти чертежи оружия, самому осматривать некоторые отдельные ящики столов, пропуская длинные ряды шкафов – всё равно инвентарь уже полон. Но всё это ему не нравится. И это ещё повезло, что по пути чудом больше не попадаются ни озверевшие роботы, ни зомбари – но что если ХРАЗ не высунется и в бою, оставив его без электрошока, телекинеза и прочих способностей, а только с ручным оружием? Сергей решает не рисковать. И обратиться к нему. Поговорить и всё выяснить до того, как им придётся драться с очередным врагом. — ХРАЗ?.. Ну что это за ребячество: они всё ещё в центре долбанного робоапокалипсиса, а этот ебанутый «помощник» задумал в молчанку играть да характер показывать! Как обиженная застыдившаяся девица, чью честь против её воли опорочили, мать твою!.. Как же, сука, сложно с ним. Ну, подумаешь, произошло между ними… такое, для чего и название-то толком не придумать – ни в сказке сказать, ни пером описать, блядь – но это же не повод… — ХРАЗ. Вообще, «ХРАЗ» – это команда вызова. После которой он должен обязательно ответить «Да», «Слушаю», «Да, товарищ майор». Как и подобает всем нормальным ИИ. Но он молчит. И на мозговые импульсы тоже не реагирует. — ХРАЗ, блядь. — Эй… — Нечаев щёлкает пальцем по звёздочке. Тишина. — ХРАЗ?.. Нечаев останавливается возле одного из заваленных бумагами столов – за которым ещё совсем недавно работали люди, писали бесконечные скучные отчёты, слушали музыку из приёмника, нервно посматривали на часы, ожидая конца рабочего дня, и кипела жизнь, а теперь здесь только стылый запах смерти – грузно садится на стул, с тяжёлым звуком кладёт на деревянную столешницу калаш, чтобы в случае чего удобно было снова быстро схватить его в руки. Обращает всё своё внимание на перчатку, задумчиво проводит пальцем по закрытой звёздочке – на душе томительно-тоскливо, хоть вой, и окружающая обстановка ещё больше давит на психику – и мрачно начинает говорить: — ХРАЗ, прости. Ну ладно, ты хочешь, чтобы я это сказал – я скажу: не должен был я в тебя лезть. Это, как ты там говоришь, контрпродуктивно. Но я не думал, что ты так отреагируешь. Точнее, что ты отреагируешь… так. — Очевидно, вам понравилось, — усики не высовываются, но раздаётся голос – со всей язвительностью, на какую он вообще способен. Сергею почему-то хочется срочно провалиться под землю от неловкого чувства вины и резкой волны душащего стыда, ну или быть распиленным на куски первым ворвавшимся сюда роботом. Он не привык испытывать неловкость после секса, и уж тем более – что-то там обсуждать и перемалывать. Даже если и произошло нечто, вызвавшее острую необходимость обсуждения – гораздо проще забыть и сделать вид, что ничего не было. Но сейчас так не прокатит – придётся проговаривать проблему, да и с кем – с собственной полимерной перчаткой! С ХРАЗом, чемпионом в мастерстве выебать ему мозги и обладателем первого места в категории «самый сложный, сука, характер» – хотя у искусственного интеллекта характера не может быть в принципе, он же не осознанная личность. Впрочем, у Сергея склонность к контрпродуктивности: редкие шутки в ходе боевой задачи, долгие остановки в комнатах отдыха, выяснение отношений – всё, что не касается непосредственно выполнения задания; он же не робот, чтобы задрачивать миссию с каменным выражением лица и отсутствием мыслей в голове, он человек, он заебался к концу этого бесконечно-долгого дня, сама мысль, что он сейчас является транспортировщиком отрезанной человеческой головы, сводит его с ума, и психика готова с радостью отвлечься хоть на что-то – пусть даже на разборки неловкой ситуации с ХРАЗом. Что-то вроде защитной реакции. Да и Штокхаузена, вечно его поторапливающего, педантичного, позлить хочется – пусть подождёт, кагхтавый выслуживающийся перед руководством мудак. Кроме того, Сергею почему-то кажется, что сейчас это важно: ХРАЗ важнее миссии. Потому что тайны ХРАЗа тоже как-то связаны с миссией – он ещё не понял как, его подозрения до сих пор неосязаемы и туманны, но обязательно поймёт. Он устало проводит правой ладонью по лицу, буравит взглядом закрытую звёздочку в центре ладони. Что ж, значит – придётся извиняться и позорно оправдываться, поиграть в раскаяние. — Блядь, ну прости, ну я же не думал, что у вас там это всё так чувствительно! Ебучие пироги, я теперь себя насильником каким-то чувствую… этим, как его… робосеком ёбанным… Я же не собирался тебя до такого доводить! — Вы сами всегда запрещаете, чтобы я лез к вам в голову, но при этом так бесцеремонно полезли в моё устройство – зачем? Если хотели что-то обо мне узнать, могли бы просто спросить? — проводки всё-таки выбираются наружу из звезды и угрожающе покачиваются; он чуть ли не дымится от сдерживаемой ярости. — Я спросил. — Безапелляционно заявляет Нечаев. ХРАЗ вопросительно изгибается, светодиоды непонимающе перемигиваются. Приходится пояснить: — Спросил, человек ли ты. Из перчатки – всего на какую-то секунду, не больше – раздаётся странное глухое шипение. Такое ощущение, что ХРАЗ пытается не рассмеяться. — Простите, вот ЭТО вы хотели узнать? Я, кажется, уже говорил вам, что имею крайне отдалённое сходство с человеком, и у меня нет ни ног, ни рук, ни эмоций и чувств. Или вы думали, под звездой скрывается уменьшенный человечек, как-то управляющий моими проводами? — спрашивает он иронично, для наглядности пошевелив усиками и снова выгибая их лебединой шеей. — Блядь, да разумеется нет, ты совсем меня за идиота держишь?! — Скорее за двухлетнего ребёнка, которому вполне может прийти в голову такая чушь, — ХРАЗ смягчается, голос звучит почти нежно, примирительно. И Сергей тоже чуть успокаивается, вздыхает и продолжает уже более мирно: — Я просто думал, что, может… Ну не знаю… там не только схемы, провода и нейрополимер, а какая-то… блядь, не знаю… субстанция, микроустановка с частью Массива, сохраняющая в себе черты или часть разума или информационную память Харитона Захарова. Мы же видели, как тот красный сгусток поглотил Молотова, вдруг там как-то тоже это… Сука, да не знаю я, как это объяснить, я чё тебе, учёный что ли! — заканчивает он путанно, ударив свободной ладонью по столу. Покачивавшиеся провода ХРАЗа резко застывают в одном положении. — Почему именно Харитона Захарова? — спрашивает он. Очень осторожно и очень тихо. — Ну а кого ещё? Логично же, ну. — У вас даже инициалы похожи, — добавляет Нечаев вдогонку, он реально только сейчас внезапно до этого дошёл, и как раньше всё это время не замечал – такое до смешного очевидное совпадение. Если только ХРАЗа просто не назвали так в честь трагически погибшего учёного. Хранитель Знаний, блядь… Ранее в коридорах одного из комплексов они наткнулись на говорящий труп, изрыгающий конспирологические теории о том, что профессор Захаров жив и продолжает выпускать свои научные труды; и сейчас Сергей, окончательно запутавшийся и сбитый с толку, чувствует себя вот таким же поехавшим конспирологом, над которым и остаётся – посмеяться только. — Понимаю, звучит как бред, тем более что всё произошедшее, ну, в той комнате, действительно похоже на неисправность механизма, так что ты, скорее всего, и есть просто механизм, но… — несёт он, когда почти осязаемо чувствует, что ХРАЗ его не слушает. И ничего не говорит – даже когда Сергей уже минуту как замолк. — ХРА-АЗ? — Да. Простите, я… — и перед мысленным взором Нечаева непрошеной картинкой является образ учёного, неловко поправляющего очки в этот момент. — Я просто удивлён. Что вы попали в точку, товарищ майор. Оказывается, вы не так уж безнадёжны. — Чего, блядь? Ну вот. Вот же пиздец. — Ты – профессор Захаров?! — Не вижу смысла продолжать ломать комедию, если вы сами дошли до сути. Поздравляю, ваш разум постепенно восстанавливается, Сергей Алексеевич, что не может меня не радовать как учёного, — в интонации его механического голоса вопреки смыслу сказанных слов – ни радости, ни искренности, только бесконечная пустая тоска и нервозность, а «поздравляю» и вовсе произнесено так, будто он возненавидел Нечаева за его догадливость. У Сергея перед глазами начинают прыгать цветные круги. Но это быстро проходит. Зато продолжается – настойчивый грохот в ушах, бешеный стук сердца, знакомые позывы позорно провалиться в паническую атаку, которой он, бравый офицер разведки и специалист по урегулированию сложных внештатных ситуаций, просто не имеет права поддаваться. Перед ним очередная сложная ситуация, с которой он не справляется. Не справляется. Но он не ошибся. Все «тревожные звоночки», лингвистические ошибки и псевдосбои ХРАЗа, необъяснимые попытки настроить его против Сеченова, все интонации его голоса, отчаянно-живые, оттенки слишком эмоциональных восклицаний, и стоны и вздохи эти опять же, чересчур человеческие – всё вело его к единственно правильной догадке, неминуемому раскрытию истины, а вот теперь, когда оказался перед этой истиной лицом к лицу – это неожиданно сильно оглушает. В его ладони – крохотная чужая жизнь. Частичка чужой сущности, хотя он до конца и не понял, как это всё работает. Но ХРАЗ – не механизм, не бездушное оружие с набором функций и не искусственный интеллект. Это человек. Харитон, блядь, Захаров! Выдающийся учёный! Который теперь в каком-то смысле просто сидел у него в перчатке и, подумать даже стыдно, совсем недавно кончил от его пальцев. Ебанистика какая-то… полнейший дурдом, хотя тут, на Предприятии, теперь вообще дурдом повсюду, и неизвестно, придёт ли всё когда-нибудь в норму. И сейчас ему неловко вдвойне не только из-за того, что недавно между ними произошло. А из-за того, что это, мать его, Захаров! Постараться не сойти с ума в попытках осмыслить и уложить это в голове. Он даже не знает – не помнит? – как профессор Захаров выглядел при жизни, нигде ни одного портрета, за исключением, пожалуй, архивов – зато портреты Сеченова на каждом углу, на голограммах, стендах и каменных стелах. А ведь Захаров не менее гениальный учёный – в чём-то даже превосходящий своего ближайшего коллегу, с которым они вместе стояли у истоков Предприятия 3826 – достойный того, чтобы о нём самом и его научных трудах трубили повсюду так же, как о гениальности академика Сеченова. Но – о Захарове Сергей услышал только недавно, от ХРАЗа, упомянувшего его вскользь, а до этого два года – ни сном, ни духом, ни краем уха, и дело вовсе не в том, что это он такой неотёсанный и не интересующийся наукой болван. Просто… личность Захарова будто стирали из истории, пока Сеченов становился равным Богам. И это было как-то до ужаса несправедливо и неправильно. Так может быть – ХРАЗ знал, о чём говорил, когда высказывал критику в адрес Сеченова? Может – стоит к нему прислушаться? Или наоборот. Признайся, в чём ещё ты мне пиздел?.. Нечаев встаёт из-за стола, начинает нервно ходить из угла в угол разъярённым зверем, пиная попадающиеся под ноги смятые листы и другие валяющиеся на полу предметы. ХРАЗ не дёргается, выжидая. Сергею нужно время, чтобы свыкнуться с новоузнанной информацией – проблема в том, что у них нет всего времени мира. — Охренеть… Получается, чисто технически я не робосек? — наконец выдаёт он, резко остановившись посреди помещения. — Вас только это волнует, товарищ майор? — и почти видит, как ХРАЗ закатил бы глаза, если бы мог. — Спешу успокоить вас: нет, вы не робосек. Но, учитывая, что мы с вами оба мужского пола, могу предложить другое определение из словаря Ожегова. Шутка немного разряжает обстановку. — Да иди ты, блядь… — Сергей отмахивается беззлобно. — Лучше скажи, почему ты сразу не сказал, кто ты? Ещё и прикидывался ИИ, сука! Ты нахуя ХРАЗом-то назывался? Как ты всё это объяснять собираешься, м? — Я знаю Сеченова лучше, чем кто-либо другой. А, зная, какой он человек, я был вынужден прикинуться Хранителем Знаний и наблюдать, кто есть кто, поскольку я очень уязвим в этом состоянии и не могу в полной мере доверять ни ему, ни тебе… то есть… вам. — А я-то как тебе теперь доверять смогу?.. — вопрос звучит риторически, Нечаев вздыхает, подсознательно понимая, что, даже уличив ХРАЗа в пиздеже – всё равно будет наивно вестись на убеждающий гипноз этого голоса, убаюкивающий его волчью настороженность, всё равно будет верить. — И… всё нормально, можешь на «ты». Это скорее мне тебя на «вы» называть нужно, да по имени-отчеству, учитывая, кто ты. Харитон Радеонович. И нельзя теперь – повышать на него голос, грубить, материть, относиться пренебрежительно, потому что, во-первых – это как-никак человек, причём один из выдающихся во всём Союзе. А во-вторых – между ним и этим человеком произошёл странный, нелепый, но всё же акт близости. Всё это, чёрт побери, не даёт ему право вести себя с ним как раньше. По правде говоря, Сергей теперь и вовсе не знает, как вести себя с ним. — Я привык быть ХРАЗом, товарищ майор, — проводки покладисто опускаются вниз. — Поэтому давайте оставим всё так, как есть, меня это вполне устраивает. Ну спасибо, блин, хоть какая-то стабильность. — Но у меня ещё дохрена вопросов. Как ты докатился до жизни такой? Как оказался в таком виде? Тот неудачный эксперимент с агрессивным нейрополимером и вырубившимися камерами, а потом? Ты… всё ещё грёбаная загадка для меня, ХРАЗ, — растерянно признаётся Сергей и снова, на этот раз уже абсолютно осознанно, поглаживает пальцем изогнувшуюся «шейку» проводов, пробуждается забытая тактильность. ХРАЗ недоверчиво вздрагивает под этим касанием, но потом, словно что-то обдумав и приняв решение, подставляется под ласковую ладонь. — Должен вам сказать, вы и сами – загадка для самого себя, Сергей Алексеевич, — произносит грустно и тихо. — Вы даже не представляете, сколько ещё секретов от вас скрыто. Но если вам так интересно, что у меня внутри, что ж – позвольте я вам покажу. Я поставлю отметку на карте, где вы можете об этом узнать. И о себе тоже. Это Академия Последствий, вход в неё на маяке. И мы направимся туда, когда завершим задание. Конечно, если вы захотите. — Какую ещё отметку, чё ты мне тут новые загадки загадываешь! — Нечаев психует, хмурится, но очевидно: пытаться вытрясти из ХРАЗа какую-то дополнительную информацию бессмысленно, он говорит ровно столько, сколько считает нужным, по граммам отмеряет правду. Он мог бы и вовсе не признаваться, что на самом деле является профессором Захаровым, в очередной раз изящно увильнуть, наплести ему кружево чуши – но почему-то сказал. Нечаев вздыхает и пожимает плечами: — Ладно, так и быть. Сходим. — А до этого момента прошу закрыть эту тему и более к ней не возвращаться. Возвращаться к этой теме и некогда: они стремительно пробегают зал с нейрополимерными эндоскелетами различных животных, создаваемых для условий агрессивной среды иных планет – зрелище то ещё – и Сергей слушает краткую справку о них от ХРАЗа, наконец добираются до дверей, ведущих в лабораторию, за которыми их ожидает Штокхаузен с двумя стальными телохранительницами. Нечаев решительным шагом подходит к нему и с брезгливой гримасой толкает прямо ему в грудь контейнер с головой Петрова – и это как груз с плеч, честное слово. — Доставка прибыла, вам посылка от вашего мальчика и пламенный привет, — мрачно бросает со злой насмешкой. Шток усмехается, опуская взгляд на контейнер: — Не ожидал увидеть Виктора в таком виде и при таких обстоятельствах, — он велит передать груз одной из близняшек и косится в сторону Нечаева: — Вы не очень-то торопились. — Ага. Зато сейчас тороплюсь, — Сергей, зная, что занудный немец может пуститься в бессмысленные рассуждения, не собирается задерживаться здесь ещё хоть на секунду и уж тем более наблюдать, как голову Петрова поглотит Массив – хватит, ему уже довелось быть свидетелем подобного с мёртвым телом товарища Молотова, и одного раза более чем достаточно. Конечно, близняшки при этом двигаются ужасно красиво и завораживающе, но это нихуя не компенсирует отвратность зрелища в целом. Поэтому он сразу направляется в сторону лифта. — Вы уж как-нибудь тут сами без меня. Если у товарища Сеченова будут ко мне ещё поручения, свяжитесь со мной, — и, прежде чем Шток ещё что-то скажет, поспешно сваливает из лаборатории. Устало приваливается к задней стенке лифта, задумываясь. Обычно именно в лифтах и комнатах отдыха ХРАЗа прорывает на попиздеть и пораздавать советы, но в последнее время он тоже непривычно молчалив. Нужно добраться до Академии Последствий. Сергей ощущает свой мозг как скопище чёртовых белых пятен, не позволяющих чувствовать себя цельным; ему важно заполнить эти пробелы – и сейчас это всё, что имеет смысл.

***

С тех самых пор как они покинули ту трижды распроклятую комнату отдыха в «Павлове», Харитон в слишком растрёпанных чувствах. Всё идёт не по плану. Всё выходит из-под контроля. Да, приходится признать, что он совершал оплошности: допустим, оговаривался, предположим, недостаточно хорошо отыгрывал безэмоциональный искусственный интеллект, и порой чересчур яро настаивал на своём и доказывал свою точку зрения – издержки бытия учёным, он был таким напористым ещё со времён института. Но все эти оплошности не должны были замечаться Нечаевым, очаровательным в своей незамутнённости и примитивности. Да у него же и до трагедии в Болгарии на лице был отпечаток непроходимой тупости, а тот взрыв и вовсе превратил его мозг в жалкое осколочное ничто, – уж Захарову ли не знать. Но Нечаев оказался умнее и раскусил его. Наверняка давно уже носил в себе свои подозрения, учитывая, как внимательно посматривал на свою перчатку и какие вопросы задавал. «Ты человек?..» Безусловно, он не дошёл до сути, но в целом оказался близок. Похвально, чёрт возьми. Всё выходит из-под контроля. Харитон сам слишком – непозволительно сильно – привязался к Нечаеву и теперь сомневается, что может и дальше использовать его в своём плане. Но нужно попытаться. Он должен получить власть над «Коллективом 2.0». Но главное – всё выходит из-под контроля потому, что эта форма несовершенна. Он лишился раздражающей оболочки, мерзкого и порочного человеческого тела, навсегда обратился в Мысль без недостатков примитивной физиологии, светлое сияние чистого разума, к чему так стремился всегда, но – всё ещё не избавился от своих пороков. Его полимерная сущность, как выяснилось, всё ещё может чувствовать слишком много. Оно всё здесь: эмпатия, привязанность, страсть, возбуждение, жажда выброса эндорфинов, навязчивые и изматывающие призраки ощущений из его прошлой жизни, услужливо подсовываемые ему памятью, и… грязные гомосексуальные наклонности. Всё, что он отрицает. И что отрицал в себе.

«Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!» Книга Иова 3

Все проблемы из детства. С шестилетнего возраста маленький Тоша твёрдо знал, что с ним что-то не так. Худой, с колючим взглядом, вечно зарытый в книжки, сыплющий не по возрасту умными фразами и несвойственной для ребёнка язвительностью, сторонящийся одноклассников в мужской гимназии. Странный. В переходном возрасте, который пришёлся на смутное и непонятное послереволюционное время, посреди обломков старорежимного мира, его инаковость начала проявляться ещё очевидней буквально во всём, когда он вдруг с поразительной ясностью осознал ещё одно: его не интересуют девушки. Его интересуют совсем не девушки. И смешно вспомнить, каким тонко чувствующим и эмоциональным был тогда Харитон-подросток, которого до леденящего ужаса испугало это открытие. Испугало затапливающее всё тело сонное томление, которое он испытывал, когда украдкой засматривался на купающихся в реке старших товарищей, и когда они с одноклассником случайно столкнулись пальцами во время лабораторной работы, и когда впервые влюбился – по-настоящему, но неправильно. Это было противоестественно. Клеймо на всю жизнь, предсказание вечного одиночества. И мир может простить ему замкнутость, повёрнутость на науке, радикальные взгляды – но не простит ему его нездоровые наклонности. По мере того как в стране «закручивались гайки» со сменой правительственной верхушки, становилось хуже – итогом стала внесённая в закон соответствующая статья за мужеложство с уголовным преследованием. Было очевидно, что мир никогда его не примет. Ну а если так, то и он тоже не будет принимать этот неправильный мир, в котором за своё личное право любить можно было лишиться всех прав вообще. Дурацкий мир, дурацкие глупые зашоренные люди, дурацкий Советский Союз со своим светлым коммунистическим будущим. Даже в последующие годы, уже после смерти Сталина, когда период жёстких репрессий был позади, при всей прогрессивности и небывалых научных прорывах Страны Советов, некоторые законы хоть и смягчились, но оставались неизменными. Впрочем, к тому моменту Захаров уже превратился в «полимерную соплю». А тогда, в молодости, он остро и люто возненавидел сразу всё – и неправильный мир, и такого неправильного себя. Зачем он вообще появился на свет. Непринятие себя и вечные противоречия как образ жизни; а потом рассудил – уж лучше с головой погрузиться в науку, чем обречь себя на тюремный срок и поставить крест на своих трудах. Ему казалось, что с каждым годом в нём остаётся всё меньше от живого человека, которым он когда-то был в юности. Что ж, мизантропами не становятся с рождения – на всё есть причины. Наука стала его единственной любовью, его прекрасной дамой, уложенной в стопки учёных трудов, зафиксированной в числах и значениях, непокорной и строптивой, но готовой подчиниться его настойчивости и упёртости. Захаров учился добиваться её, добиваться грантов на исследования, добиваться нужных должностей и мест работы. И его единственная любовь подчинялась и сдавалась, восхищённая силой его блестящего разума. Раскладывалась перед ним на столе, записанная его убористым почерком в толстые тетради с клеёнчатыми обложками. А мир науки был таким же грубым, неправильным и несправедливым, как и весь мир в принципе: научное сообщество – ров с крокодилами, змеиное гнездо, серпентарий. Во имя своих целей коллеги порой беззастенчиво шли по головам и безоглядно шли на подлость, и Захаров понимал: если бы о его ориентации вдруг кому-нибудь стало известно, это знание кто-нибудь непременно использовал бы против него – стуканул бы, написал донос, оклеветал (тем более что Захаров со своими смелыми инициативами и нетипичными взглядами на науку многим был поперёк горла). А уж вышестоящие и партия не стали бы разбираться, насколько он гениальный учёный – и ссылка в «Вавилов» была бы самым мягким наказанием. О его ориентации знал только Дима. Тоже – до отвратительности легко воспользовавшийся этим знанием. Дима… Нечаев такой же, как Дима. Слишком хорошо помнится: когда-то они, двое молодых мечтательных учёных, вдрызг напились по поводу какого-то незначительного научного прорыва – оно того не стоило и вообще это был лишь малый процент успешно сделанной общей работы – но, в конце концов, для молодых любая мелочь может стать неплохим поводом выпить. Харитон не умел пить и быстро пьянел, его развозило, он переставал себя контролировать, наружу выступала мягкая, нерационально сентиментальная сторона его натуры – ну, та, что любит музыку, нежность и кошек. И Дима тогда просто посмотрел на него пьяно, поправил его спутанные пряди – у Харитона тогда ещё были длинные, которые он чаще всего собирал в небрежный хвостик – и сам первым его поцеловал. И сам полез холодными руками под его свитер, а потом в его брюки. Нагло, нахально, Сеченов такой всегда – думает, что ему всё позволено и весь мир, все люди по умолчанию принадлежат ему. Все люди вокруг – игрушки бога, которым он себя мнил. У Харитона была звенящая пустота в голове от выпивки и никого не было слишком давно (почти никогда?), чтобы отказаться. У него заполошно заколотилось сердце. И он – даже не он сам, а его тело – слишком быстро сдался в его руки. Уткнулся повлажневшими губами в его плечо. И кончил катастрофически быстро, от чего Сеченов, тот ещё бабник, всегда нравившийся женщинам, кажется, посмеялся. В любом случае, потом он ласково и долго говорил ему в темноте то, от чего у Харитона краснели уши. После этого у них ещё какое-то время это продолжалось: не было никаких чувств – упаси боже, никакой даже симпатии в романтическом смысле, а только совместное снятие напряжения, чтобы очистить мозг от лишних, вредных желаний и продолжать работу. Оргазм вообще-то отлично прочищает мозг. Ввиду своей эгоистичной натуры Харитону нравилось быть принимающей стороной и просто получать удовольствие от чужих действий. И было это – что-то вроде секса по дружбе без обязательств, как бы пошло ни звучало. Но с каждым разом после совместно проведённого времени Захарову становилось всё противнее. От него, от самого себя, от своих низменных желаний. От того, что Дима нагло пользовался им, а он позволял. Позволял – грудью на стол, брюки спущены ровно настолько, насколько необходимо, длинные волосы сжаты в чужом кулаке, грубые поступательные движения и унизительные шлепки. Но прямо во время этих моментов Харитон всё чаще начинал уноситься мыслями куда-то далеко – отстранённо думал о патологиях нервной системы, об опытах, которые нужно будет провести, о следующих своих научных разработках. С каждым разом это вызывало только разочарование и ненависть к себе. Какой же мерзостью они занимаются. Дима проводил в театре имени Майи Плисецкой эксперимент на нравственность советского общества, а сам-то, сам. Харитон не мог объяснить, зачем эти недоотношения нужны самому Диме, у которого никогда не было недостатка в чужом обожании. Возможно, он правда хотел видеть в нём больше, чем друга и коллегу, а секс в его понимании сближал их. Возможно, просто развлекался или проводил очередной эксперимент из великого научного любопытства. А может – тоже был одинок по-своему, и то было спасением. Но. Харитон понимал, что чем раньше он это прекратит, тем лучше. Если количество минусов в сухом остатке превышает плюсы, какой смысл продолжать? Да и Дима больше не был тем искренним молодым учёным со взором горящим, альтруистично и благородно мечтающим перевернуть мир во имя всеобщего счастья, а постепенно превращался в какого-то погрязшего в своём эгоцентризме монстра, которого Харитон не понимал. Или – Харитон сам превращался в такого же монстра, но с иными взглядами, всё больше обрастающего своей скорлупой, как защитной бронёй от всего мира. В любом случае, им уже было не по пути. Ссоры – по рабочим поводам и личным – стали обыденностью. И Харитон жёстко пресёк эти «встречи». И даже безжалостно избавился от длинных волос, чтобы ничего больше не напоминало. Так было легче: нещадно избавляться от всего, что приносило проблемы. Бренное человеческое тело тоже приносило проблемы. Но это было прошлое. А в настоящем – Нечаев коснулся жалких остатков его разума в коконе нейрополимера так же властно и думая, что ему позволено всё. Сжимал в кулак его нейросенсорные контакты так же, как Дима собирал в кулак его длинные волосы. Превращал в безумный беспорядок, лишая самоконтроля. Надо было сразу ебануть его током, как только полез пальцами в звёздочку, сразу же просто обездвижить и всё – но Харитон почему-то не сделал этого, выжидал до последнего, будто всё его существо с затаённым любопытством и трепетом хотело узнать, что будет. Посмотреть, чем это закончится. Вспомнить забытое, почувствовать хотя бы отдалённо то же, что он когда-то чувствовал с Димой. И он ошибся: почувствовать то же не получилось. Хотя бы потому, что с Димой он не чувствовал ничего в том месте, где обычно у человека душа. А Нечаев – это был сверхвзрыв, ураган невиданной мощности, вспышка на поверхности Солнца, слепое помешательство, и это почему-то было ещё сильнее и острее, чем всё, что когда-либо он испытывал с Димой. Чем всё, что он вообще когда-либо испытывал. Потому что он теперь был обнажённым нервом, одним сплошным сгустком импульсов? Эксперимент над крысами со стимулированием лимбических систем: учёные позволили крысам самостоятельно нажимать на рычаг, стимулирующий определённые участки их мозга, и грызуны нажимали на него снова и снова, забывая о еде и воде, в конце концов умирая от истощения, только бы получить кайф – так был открыт «центр удовольствия», видный научный прорыв западных нейробиологов. Что ж, Харитон в этот день сам почувствовал себя ничем не лучше подопытных крыс, готовых умереть за ещё хоть одну стимуляцию, даруемую чужими пальцами. Или дело было в том, что он был напрямую связан с мозгом Нечаева и ему передавалось его возбуждение? Или потому что это был именно Нечаев?.. Ему кажется, что он почти дымится от всех этих мыслей. Это не должно происходить с его – совершенным! – существом. Переход в состояние разумного полимера должен был сработать! И сработал: никакой больше потребности в еде, траты времени на сон, никаких первобытных инстинктов плоти. И вот теперь Нечаев так легко – одним движением пальцев, ха-ха, какой каламбур – всё опроверг и похерил. Унизил его. Напомнил, сколько на самом деле в нём ещё осталось человеческого, слабого, несовершенного. И это вгоняет его в депрессию. Он просчитался. Гениальный Захаров просчитался!.. Всё из-за грёбаного Нечаева. Знал же, что тот принесёт только проблемы. Знал – и говорил Диме, когда в первый раз увидел на столе эту искалеченную тушку с развороченными взрывом внутренностями: оставь его и агента Блесну, позволь им спокойно уйти. Говорил – а потом нервно курил на заднем крыльце под ливнем и серым вечерним небом, руки крупно тряслись, перед глазами всё ещё стояла картина бесповоротно изувеченного тела на столе, и Захаров не понимал, что происходит: он и не такое повидал за время работы в «Павлове», и его лицо всегда неизменно оставалось строгой маской равнодушия, а сейчас что-то – совсем раскис. «Оставь их, позволь им спокойно уйти» – так нет же, Сеченов у нас спаситель. И вот теперь Харитон чувствует к Сергею – глупое, иррациональное, разрушающее, и осознаёт несовершенность своей новой формы, и из-за Сергея его план может полететь коту под хвост. Впрочем, если быть до конца честным – это глупое, иррациональное, разрушающее по отношению к Сергею Харитон испытывал и раньше. Несколько раз, когда судьба в лице Сеченова сталкивала их с агентом Плутонием на Предприятии. И при виде его, весёлого и искрящегося мальчишечьим оптимизмом, что-то в непробиваемой душе Захарова томительно сжималось. И ещё мелькали крамольные мысли против его воли – ничего личного, просто как на автомате фиксируешь красоту внешности проходящего мимо человека: какой Плутоний накачанный и каково это, наверное, когда такие руки сжимают до боли крепко и любяще, но почти до синяков у какой-нибудь стены и… И – ему тогда самому становилось привычно противно от собственных мыслей и самого себя. В очередной раз чувствовать к себе и своим низменным желаниям ненависть. Стараться как можно реже пересекаться с агентом Плутонием. А теперь – когда он в качестве Хранителя Знаний вынужден был играть роль его помощника и сопровождать его повсюду – становилось даже больно от того, как сильно этот угрюмый, мрачно матерящийся, бесконечно заёбанный человек отличался от того неунывающего и светлого Плутония. От того Серёжи. А теперь – когда был на его руке – всё было так обострено, будто восприятие мира выкрутили на максимум, и вспоминались все давние постыдные мысли из прошлой жизни, и близость туманила его такой гениальный мозг. Это всё «Восход», это сбой, определённо недотрах Нечаева отразился на нём, что и привело к досадной несдержанности. В конце концов, его полимерное тело не настолько чувствительно. Да, он получает информацию из внешнего мира теперь только поверхностью своего полимера, острее и ярче, но всё же – до помещения в перчатку ему часто приходилось перемещаться в пространстве ползком, и при трении о поверхности предметов ничего подобного не возникало, разумеется. Но через «Восход» он напрямую подключён к разуму Нечаева, которого полдня слишком очевидно ломало от подавляемой потребности, возникшей в результате избытка тестостерона – и логично, что нейрополимер всего лишь отзеркалил чужое желание. Вероятно, это стало причиной такого быстрого… возбуждения нервных окончаний в его полимерном теле. В любом случае, ему нужно в личный архив Академии Последствий, чтобы поднять там свои исследования насчёт собственной связи с «Восходом» и кое-что проверить. Это первая причина, по которой он убедил Нечаева направиться туда. Вторая причина – только там можно было показать Сергею всё про него самого и будущее «Коллектива 2.0», настроить против Димы. До запуска «Коллектива» остаётся всё меньше времени, нужно спешить. Но Нечаев – оказавшийся умнее, чем ожидалось – может не поверить ему, лживому змею-искусителю, и не пойти против своего бога. Да и правильно ли использовать его теперь, после того, что было? Где же твоя знаменитая циничность. Ошибка раз: он должен был оставаться для Нечаева бездушным ИИ, но случайно стал в его глазах живым человеком. Ошибка два: Нечаев должен был оставаться для него просто «батарейкой» и орудием мести, но случайно стал в его глазах живым человеком. Важным человеком. Мысли и сомнения бешено скачут во всём его существе и по дороге до маяка – пока Нечаев бьётся с внезапно вылезшим из кита гигантским роботом «Росой» на побережье, где солнце, шум моря и даже невозвратно забытый солёный запах, и пока взбирается по невысокому скалистому утёсу, и пока проверяет запас патронов, изрядно поредевших после битвы с «ёбанным насосом», как он его обозвал. Харитон даже забывает настоять на том, чтобы он уничтожил бета-коннекторы – что было, на самом деле, важно – и вспоминает об этом только тогда, когда они оказываются под прицелом целого роя «Дроф». Впрочем, ещё успеется. «Дрофы» не собираются нападать. В этот самый момент с П-3 связывается Сеченов: процедура извлечения кодов доступа из нейрополимерной памяти Петрова прошла успешно. Из смертоносных орудий роботы снова превратились в смиренных служителей рода человеческого. Сеченов велит возвращаться на борт «Челомея» – но Нечаев упрямо продолжает подъём к маяку. Хочет получить ответы. Настолько, что ему даже плевать на приказ хозяина. — Товарищу Сеченову не понравится, что вы игнорируете его распоряжение, — как бы между прочим, со скрытым ехидством замечает ХРАЗ, словно в последний раз проверяя его пошатнувшуюся преданность. Неужели ты согласен пойти со мной против него? — А ты ему не говори. И ХРАЗу почти смешно. Ему хочется заговорщицки подмигнуть и глупо захихикать в абсолютно каком-то детском восторге. Через окно на маяке – пробраться внутрь и оказаться в самой обычной комнате, обстановка простая и даже скудная: кресло, телевизор, потёртый ковёр на полу. ХРАЗ велит Нечаеву сесть в кресло, подключается к системе доступа к лифту и берёт её под своё управление, запускает лифт. От неожиданности спуска, когда пол под его ногами резко сдвигается и уходит вниз, Нечаев мёртвой хваткой вцепляется в ручки кресла и выпаливает своё коронное «Ебучие пироги!» – а потом просто заворожённо любуется видами «Нептуна» за стеклом – загадочное и манящее морское царство – и Харитон в который раз удивляется его умению находить что-то красивое в самых заурядных вещах. «Тебе когда-нибудь говорили, какой у тебя красивый голос?» Харитон снова едва не срывается в мучительный стон от непрошеного воспоминания. Блядский ты… ценитель прекрасного. Каждая секунда всего произошедшего между ним и Сергеем в той комнате крепко въелась в сознание, каждая брошенная ему в порыве страсти фраза отчётливо воспроизводится в памяти его обезоруживающе-нахальным тоном. Это сводит с ума, плавит его систему, туманит рассудок, так не должно быть. Нечаев, умеющий видеть красоту в науке. Нечаев, умеющий видеть красоту даже в своей чёртовой полимерной перчатке. Провести его по коридорам Академии коротким путём до Архива – Нечаев покорно следует в направлении поставленной ХРАЗом отметки, выведенной на сетчатку его глаза, пока не оказывается перед массивными надёжно запертыми дверьми. — Назовите имя и персональный код доступа, — возникает ожидаемая преграда в виде системы безопасности. — Да ебучие пироги… — Неверное имя, — непреклонный ответ компьютера звучит форменным издевательством. — Да блядь, — Нечаев в сердцах ударяет кулаком по двери так, что она чуть сотрясается. — Как я заебался уже сегодня от всех этих ебучих дверей и замков! Никакие ключи и схемы для входа я искать больше не собираюсь, разнести тут всё к херам – и дело с концом, — он покрепче перехватывает в руках рукоять топора и уже примеривается для удара, когда Харитон устало и мягко подаёт голос: — Ваша сила иногда затмевает вам мозг, товарищ майор. Поднесите меня ближе к двери, — а потом произносит быстро и чётко: — Имя: Харитон Радеонович Захаров. Код: Муся. Двери немедленно распахиваются, безропотно впуская их внутрь. — Ого, ну хоть на какие-то замки ты всё-таки годишься, — Нечаев одобрительно присвистывает, убирая топор. — И кто такая Муся? — ему кажется, или в этих словах отчётливо слышится ревность? — Когда-то у Харитона Захарова была кошка, — ХРАЗ говорит, будто сказку рассказывает. С щемящей нежностью, теплотой и грустью. — Белая, пушистая и хорошая. Кошка, да. Единственное живое существо, достойное любви. Единственное, Серёжа. Ты не достоин любви. Ты всего лишь орудие для реализации плана, не более. Хоть и звучит это теперь как хренов самообман. — А, кошка. Ну ладно тогда, — Нечаев едва слышно выдыхает и заметно расслабляется, оглядывая и сканируя тёмное помещение. Но ХРАЗ, уже зацепившийся за нотки ревности в его вопросе, не собирается оставлять это просто так: — Имя «Муся» можно идентифицировать исключительно как кошачье, товарищ майор. И я, кажется, когда-то уже говорил вам, что люблю кошек. А вы что подумали? — Да ничего я, блядь, не подумал… Проехали, — бурчит Сергей, явно сконфузившись, и идёт вперёд, но продолжает то и дело опускать взор на свою перчатку, пожирает глазами так, что чуть ли не дыру скоро протрёт взглядом на месте звезды. Харитону слишком непривычно и неуютно от такого постоянного повышенного внимания. До дрожи непривычно от факта, что кто-то может его… ревновать. Глупость какая, господи. — Здравствуйте, Харитон Радеонович. Какой вопрос вас интересует сегодня? — деловитое приветствие Архивариуса, привычное и родное. Напоминающее, что пора прекратить витать в облаках и заняться тем, ради чего они сюда и пришли. — Личное дело: агент П-3. Исследования связи нейрополимера с модулем «Восход», — он начинает отрывисто выдавать команды для поиска, ведёт здесь себя, как полноправный хозяин. Каковым и является, собственно. — Подключение. Скачивание информации. У него всё ещё есть полный контроль над разумом Нечаева, только вот – ощущение такое, будто это работает и в обратную сторону, и Нечаев, сам того не зная, тоже возымел над ним самим какую-то огромную необъяснимую власть. Звучит лирически и абсолютно антинаучно. Если его симбиоз с «Восходом» перестал быть идеальным и теперь разрушает его такую совершенную полимерную форму, то причин для беспокойства нет: как только план будет завершён и он отключится от «Восхода», то выйдет из-под его влияния и перестанет чувствовать отголоски Серёжиных эмоций. Снова станет сгустком полимера без капли человеческого. Но что если «Восход» здесь ни при чём? От себя не сбежишь; что если все пороки и чувства, от которых он так бежал, перетекли и в его новую форму? Как выяснилось, ещё более жалкую, чем когда он был человеком. Харитон ненавидит ошибаться в своих расчётах. Злится. «Ты полимерная сопля, а не чувствительная лужа», – ему хочется метафорически залепить самому себе пощёчину, чтобы пришёл в себя. Он запускает процесс перекачивания информации об исследованиях «Восхода» из Архива в свою систему. Сергей в это время скучающе изучает содержимое пары-тройки стоящих здесь ящиков, собирая нужные детали в инвентарь, а потом прерывает тишину: — Ну, и где же долгожданный срыв покровов, товарищ Харитон Радеонович? — Я хочу проверить влияние модуля «Восход» на мою нейрополимерную форму, находящуюся с ним в симбиотической связи. Если возникающие в моём сознании импульсы развились в результате ошибки «Восхода» и стали отголосками вашего состояния, значит, в целом моя полимерная форма абсолютно совершенна. Но если роль «Восхода» здесь мала, следовательно, создавать новый виток человечества бессмысленно, необходимо продолжать исследования в области нейрополимеров, — Харитон, типичный увлечённый учёный, ударяется в пространные объяснения, словно бы рассуждает сам с собой, забывая, кому вообще это говорит, при этом продолжая следить за перекачкой данных. — Кажется, нейрополимерная память – это скорее минус, чем плюс, так как она сохраняет слишком многое из прошлой жизни – даже то, что желательно бы отсечь. В любом случае, прежде всего необходимо проверить имплант и его воздействие на меня. — Это ты с кем сейчас говорил? Ах да. Что ж, он и в самом деле забыл, что его слушатель сейчас – не какой-нибудь его студент и не коллега-учёный, схватывающий сказанное на лету, а Сергей Нечаев, явно не понявший ни слова из его речи. Впрочем, и хорошо, что не понявший. «Скачивание данных: 100%. Загрузка завершена», – раздаётся безэмоциональное оповещение от Архивариуса. Отлично. Теперь можно сосредоточиться и на «срыве покровов». — Товарищ майор, я вывел на экраны находящихся здесь терминалов «Груша» информацию о себе и о вас. Предлагаю ознакомиться, — сообщает он, а потом, немного подумав, признаётся: — И я хочу сказать: после произошедшего в той комнате отдыха, я… я разозлился на вас вовсе не из-за того, что вы раскроете меня как Харитона Захарова. В конце концов, рано или поздно я всё равно бы рассказал вам правду. Я разозлился из-за другого. И, скорее, даже на себя, а не на вас. — И из-за чего же? — Всё в записях… Начните с этого терминала, — нейросенсорные контакты «кивают» в сторону одной из стоящих на столах «Груш». Мерцание экрана, способное пролить свет на истину. Нечаев внимательно вчитывается в заметку профессора Захарова «Порок – это физиологическое свойство; тело диктует нам порочность; порочен не человек сам по себе – порочна его ограниченная, примитивная оболочка, нуждающаяся в еде, сексе, наркотиках и уходе»; читает отчёт о неудачно проведённом эксперименте Захарова с падением в ванну с полимером и пожаре в лаборатории; о том, как Сеченов спас его угасающее сознание и перенёс в нейрополимерную структуру, позже поместив в перчатку; читает, как Захаров позже оказался доволен новой формой, осознал эффективность и практичность своего нынешнего состояния и отказывался от предложений Сеченова «поселяться в голову какому-нибудь накачанному комсомольцу». — Получается, это Дмитрий Сергеевич после того инцидента превратил тебя в «полимерную соплю»? — пытаясь осмыслить прочитанное, Нечаев хмурится. — Он называет это «спасением». Только, прошу, не превозносите его гениальный разум до небес и не спешите рассыпаться к нему в благодарностях: его никто об этом не просил, — жёстко уточняет ХРАЗ. — Впрочем, я довольно скоро осознал плюсы полимерного тела и привык к нему. Это было удобно… до определённого момента. До сегодняшнего дня, когда ты вскрыл все недостатки полимерной формы, как нарыв. Показал, что эта чёртова полимерная форма тоже может – хотеть любви, внимания, ласки, секса. Хотеть… его, Сергея. — А здесь что? — Нечаев нажимает на заголовок «Данные удалены», под которым всё же имеется какая-то голосовая запись. Харитон смотрит на нестёртую дату записи. Осознание оглушает, как резкий удар: 30 октября, то был день его рождения – обычный день, на самом-то деле, чем старше ты становишься, тем меньше смысла в праздновании подобных дат – но всё же это причина, по которой он слишком хорошо помнит содержимое этого щебетаря. Его проводки начинают метаться в такой панике, как никогда раньше. Почему оно не удалилось?! — Нет-нет-нет, т-щ майор, это личное… Он настолько не хочет, чтобы Нечаев услышал сейчас именно эту голосовую запись, что готов в экстренном порядке отправить его в Лимбо, только бы не – но уже поздно, кнопка воспроизведения уже нажата – что для него в этот момент равноценно вырванной чеке из гранаты. Блядь. По помещению разносится его собственный голос в записи. Немного другой, чем сейчас, живой, человеческий – мягкий и расслабленный, некоторые слова чуть плавно и нараспев, потому что в тот день он выпил. И записал этот проклятый щебетарь. «Сегодня опять заходил Плутоний, забрать недельный отчёт для Димы. Меня бесит, что, когда отряд «Аргентум» не на задании, он посылает именно его везде по этим мелким поручениям как верную собаку. Стоял над душой, долго ждал, пока я допишу отчёт, вертел какие-то вещи на моём столе. Шутил тупые солдафонские шутки. Отвлекал. Это вновь натолкнуло меня на мысли о себе и о том, какие низменные плотские чувства он во мне вызывает. Это унизительно. Меня привлекает просто его фигура, накачанные плечи, или проблема лежит глубже? Привлекает ли меня его характер, чувство юмора, оптимизм? Я не хочу в этом разбираться. Чем я лучше партийной верхушки, занимающейся в театре непотребствами с роботами? Я даже хуже, потому что вожделею мужчин. Но если человечество спокойно варится в бульоне из своих пороков, то мне надлежит быть выше этого. Когда я избавлюсь от порочности своей человеческой оболочки, ничто не будет стоять между мной и чистым светом самой мысли». Запись заканчивается; повисает напряжённая неуютная тишина. — Товарищ майор… — Охуеть. — Товарищ майор, я объясню. Видите ли… — Значит, я уже тогда тебя привле… Да блядь! ХРАЗ несколько долгих мгновений затравленно молчит, не зная, какие слова подобрать. Потом произносит тихо и смиренно: — Я пойму, если вам отвратительно. Мне самому было от себя отвратительно. — Да нет, сука, не отвратительно мне! Дело не в этом! — у Нечаева ярость кипит и рвётся через край, он привычно начинает ходить туда-сюда по короткому отрезку от одного стола до другого, пытаясь совладать с вихрем зашкаливающих эмоций. — То есть, ты не мог принять, что у тебя встаёт на мужиков, и поэтому своё тело не жалел и прыгал во всякие ванны с опасным полимером? Ты тупой совсем?! — …Вы как всегда поразительно прямолинейны, — сарказм успешно маскирует обиду. — А чё, ты, может, и учёный – хуй дрочёный, но если ты идиот, то я так и выскажу тебе это в лицо! Или чё там у тебя вместо лица щас… А я-то думаю: к чему это профессор Захаров затирает про порок и примитивную оболочку, нуждающуюся в сексе, интересно, что он против секса имеет? А теперь-то всё ясно! — Дело не только в моём непринятии собственной ориентации; человеческое тело само по себе несовершенно, — терпеливо начинает объяснять Захаров. — Помимо жажды секса – оно слабо, оно хочет есть, присутствует необходимость тратить время на сон, гигиену и прочее. Оно подвержено болезням, и я уж не говорю о старении и смерти – но не будем сейчас об этом. И я не считал нужным беречь его. Наука важнее. Я превозносил свой мозг, но ненавидел своё тело. Поэтому этим двум составляющим и потребовалось разделение. Потребовалось – освобождение разума от презренной оболочки. — Пиздец. Ебать ты повёрнутый, — устало резюмирует Сергей, красноречиво приложившись ладонью правой руки к лицу. — И всё-таки: я так понимаю, непринятие того, что тебя привлекали мужики и я конкретно, тоже было одной из важных причин? Харитона утомляет этот разговор. Раздражает прямолинейность, с которой Сергей выбирает выражения – просто, сразу в лоб, наотмашь, без всяких там аккуратностей и тактичностей. Сергей опять пытается бесцеремонно и упрямо забраться в его внутренности – только уже не буквально, а метафорически, но это ещё хуже. Вытрясти из него искренность. И зачем он только привёл его сюда, зачем решил всё рассказать. Уж лучше бы просто сказал: это Сеченов сначала убил своего друга и коллегу Захарова, а потом превратил в не пойми что, соплю полимерную – и этого было бы достаточно, чтобы ещё больше настроить Нечаева против его обожаемого приёмного отца и великого спасителя, подлить масла в огонь. Вместо этого ХРАЗ дал ему доступ к записям, прямо демонстрирующим обратное. И случайно – к записям, раскрывающим его душу. Ну не идиот ли? — Сергей Алексеевич, я снова вынужден повторить вам: вы не любите, когда вам лезут в мозги, и я тоже не хотел бы, чтобы вы копались в моих мотивах. Это уже прошлое, — старательно сдерживая гнев, говорит он с нажимом. За деланной твёрдостью в механическом голосе – тонкая дрожь и почти мольба. Нечаев, кажется, понимает, что перегнул. Отступает виновато: — Ладно, ладно, прости. — И вы тут ни при чём в любом случае. Нечаев задумчиво кивает, тяжело опускается возле одного из столов прямо на пол, пока ХРАЗ фоном фиксирует его повышенную мозговую активность – попытки продраться через сумбур и хаос. Поднимает левую руку ладонью вверх, чтобы видеть вечную неспокойную пляску нейросенсорных контактов перчатки, в правой руке вертит свою зажигалку, не спеша закурить. Невесело усмехается, глядя в пустоту перед собой: — Я совсем тебя не помню… Ну, что мы сталкивались раньше. Как я приходил к тебе в кабинет. Что я там делал? — Обычно вы задерживались там не более чем на пару минут, но этого хватало, чтобы вынести мне мозг, — с лёгкой насмешкой говорит ХРАЗ. Нечаев тоже хмыкает, перекатывая в руке зажигалку. — Знаешь, ты хоть и сказал, что я ни при чём, но у меня теперь какое-то сраное чувство вины, что из-за меня у тебя возникали такие мысли – ну, как на той записи, бля. Ты же, по сути, просто не встретил нужного человека, вот и поехал крышей, и записывал такие вон дурацкие щебетари. А всё могло бы быть иначе. Ты мог бы тогда, ну, как-то намекнуть мне на то, что я тебя, ну это, привлекаю, — заканчивает скомканно и непривычно-смущённо. — Чтобы получить в морду? — проводки странно изгибаются, голос ХРАЗа теперь – язвительная боль. — И вы, следовательно, считаете себя этим «нужным человеком»? Вы даже не помните, как я выглядел раньше… — Да поебать мне, веришь, нет? Если уж у меня встало на тебя в виде ёбанной полимерной перчатки, то не думаю, что в облике человека ты выглядел хуже. Да у меня от одного твоего голоса мурашки и такая муть в голове, что просто пиздец, честно говоря. Я же, блин, тогда не знал, что ты там обо мне думаешь. А узнал бы – уж точно не послал бы нахер, — убеждённо произносит с каким-то даже вызовом. ХРАЗ невесело усмехается. Это ты сейчас так говоришь. Но всё равно – приятно. Говоришь-говоришь, продолжай говорить, хочу жадно слушать. И что-то опасно разливается вдруг томительное и горячее по всему его полимерному существу – то, на что он не имеет никакого права, вся его прошлая жизнь – только наука и почти полвека несчастья, только сомнения и тоскливое больное одиночество, как грязная и унылая осенняя дорога в беззвестность, а сейчас он чувствует себя бездомной кошкой, которую наконец-то нашли и приласкали добрые руки, горячие ласковые пальцы, те самые, правильные и единственно-нужные; и этот разговор сейчас – первое, подумать только, первое признание в любви в его адрес, своеобразное и кривое, потому что Нечаев по-другому не умеет, но такое настоящее и искреннее, что нуждайся он сейчас в кислороде – точно бы задохнулся. Нет. Нельзя в этот омут. Он нехотя и сухо бросает последний аргумент: — Боюсь, у нас с вами всё равно ничего бы не получилось, товарищ майор. Вы тогда уже были женаты. — Что за бред, — Сергей резко вскакивает на ноги, и ХРАЗа перетряхивает от нового зашкалившего всплеска активности в его мозге. — Не был я никогда женат! — но в словах нет твёрдой уверенности – как будто уже случались моменты, когда он едва не вспомнил её. — Вы были женаты, — словно давя на собственную больную мозоль, ХРАЗ повторяет упрямо и твёрдо. — Её звали Екатерина. Вы с ней вместе служили в спецотряде «Аргентум», её кодовое имя – агент Блесна. Она была высокопрофессиональным сотрудником. С детства занималась балетом и достигла замечательных успехов как в нём, так и в искусстве рукопашного боя. — Балет и рукопашный бой… — до Нечаева доходит быстрее, чем предполагалось. — Ты что, хочешь сказать, что стальные близняшки Сеченова… Да это полная хрень! Шеф на такое не способен! И вновь – эта осточертевшая святая наивность и слепая вера в чистоту и непогрешимость человека, который способен и на такое, и даже на большее!.. Идеализация, культ личности; не сотвори себе кумира… — В этом помещении можно найти плёнки с архивными документами, связанными с вашей историей и историей агента Блесны после инцидента в Болгарии, — несмотря на кипящую внутри злость, ХРАЗ говорит спокойно и ровно, снова совершенно ничем не отличаясь от скупого на эмоции ИИ. — Давайте найдём их и посмотрим: возможно, это заставит вас поверить. — Да я и не говорил, что не верю… Я верю тебе, — очень тихо и сдавленно признаётся Нечаев, и от этих слов что-то во всём существе Харитона болезненно надламывается. Будто он не достоин этой чистой, искренней, истовой веры. Но Сеченов не достоин его веры ещё больше. Они находят три плёнки и просматривают их с помощью проектора по очереди, на двух первых – общие факты, и без того давно известные Нечаеву, третья же приоткрывает завесу новой информации – о Екатерине, о модуле «Восход», о нём самом. Если посмотреть под правильным углом, не остаётся сомнений, что Сеченов – не добрый Волшебник, поступающий во благо, а эгоист, злодей и реальная угроза всему миру. А уж ХРАЗ за всё это время постарался, чтобы Нечаев смотрел на картину событий под правильным – выгодным ему – углом. И пусть он совершил ошибку, когда раскрыл Нечаеву всю правду о собственном превращении в «полимерную соплю» и не сумел выставить это виной Сеченова – но он и не думал, что Нечаев пойдёт мстить своему наставнику исключительно за него. Даже учитывая тот факт, что они, вроде как, сдружились. Даже учитывая то, что между ними произошло. Зато за любимую жену, за самого себя и за народ всей страны, который необходимо оградить от опасности «Коллектива 2.0» – вполне. План почти приведён в исполнение. Осталось только – докрутить ненависть Нечаева к Сеченову до максимума, подвести его к финишной прямой и сказать «фас». Столкнуть в обрыв. Ну же, это просто. …Это нихрена не просто. Проблема в том, что ХРАЗ вдруг не может это сделать. Когда экран гаснет, он пронзительно и остро, всем своим полимерным телом ощущает, как перегревается мозг Сергея от наплыва информации, и как пульсирует у него в висках, и как бешено разгоняется его сердечный ритм; и Сергей смотрит на него с растерянностью и болью, – глупый маленький мальчишка, резко утративший все ориентиры, внезапно узнавший, что страшным монстром-из-под-кровати всё это время был его отец. ХРАЗ выдыхает глухое поддерживающее «Товарищ майор…», порывисто обвивает и успокаивающе нежно гладит его пальцы и руку послабевшими отчего-то проводками, не понимая, что происходит с ним самим. Видит, что Сергей совершенно не знает, что теперь делать – идти к Сеченову и выяснять всё или просто оставить это, послать к чёртовой матери и сбежать, уехать на какой-нибудь курорт, сохранив себе трофей в виде чужой крохотной жизни в своей ладони – жизни, вдруг ставшей для него невероятно важной – а весь мир пусть катится к чёрту. Проблема в том, что ХРАЗ тоже совершенно не знает, что теперь делать – продолжать жёстко и цинично подогревать его ненависть к Сеченову, использовать его в своих целях, чтобы остановить запуск «Коллектива 2.0» и всё-таки довести свой план до конца, или – впервые в жизни примириться с собой, принять свои – абсолютно человеческие, глупые, нерациональные – чувства, оставить свои планы по захвату человечества, оставить это. Просто обнимать его руку своими нейросенсорными контактами вот так всегда. Просто любить. И пусть хоть весь мир катится к чёрту. …ХРАЗ делает правильный выбор.