Чужая жизнь в моей ладони

Свалить сразу в отпуск не получается, как бы ни взывала к этому прочно засевшая в голове «Я уеду в Комарово». Нечаев только мрачно вздыхает, когда песня во второй раз начинает катиться беззаботностью из стоящего на подоконнике радиоприёмника. А за ней – «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось», от которой тихой грустью щемит сердце. Такие простые, но пока недоступные ему радости: залитый оранжево-багровым закатным солнцем пляж, плеск волн под чаячьими криками, холодное пиво в жару, разносящееся по пляжу зазывное «кукуруза-чурчхела-семечки!» – особый неповторимый колорит. Отдых, свет, свобода. Ему приходится на несколько дней окопаться у бабы Зины, уверяющей, что здесь его точно не станут искать. ХРАЗ отключает все линии связи и некоторые программы в своей системе, по которым их могут отследить, из-за чего сам временно оказывается в этаком информационном вакууме, лишаясь доступа к информации из внешнего мира. Домик бабы Зины – временное пристанище, как крохотный уголок рая; старый приёмник заливает песнями улицу, где ему подпевают птицы, тонкая занавеска на окне колышется от лёгкого ветерка, и природа отчаянно дышит солнечно-летней зеленью. Здесь пахнет детством, как когда уезжаешь из шумного города в деревню к бабушке, за край цивилизации. В детстве это ощущается вечной ссылкой; сейчас – иллюзия покоя. И кажется, что Сеченов даже не пытается разыскивать своего самого ценного сотрудника – так вероломно нарушившего приказ «вернуться на «Челомей», сбежавшего вместе с не менее ценным устройством, новейшей разработкой уникальной нейрополимерной перчатки с искусственным интеллектом. С другой стороны: Нечаев в одиночку остановил глобальный пиздец на Предприятии, Сеченов сам обещал ему отпуск, так какого хуя ещё надо? Почему его не должны сейчас просто оставить в покое? А может быть я сдох, мстительно думает Нечаев, и ненависть к Сеченову опасно подкатывается куда-то к самому горлу. Не хочу больше быть твоим цепным псом. Не хочу слышать твои приказы. Не хочу видеть твоих стальных балерин-близняшек – в них не осталось ничего от моей Кати. «ХРАЗ, как называется, когда издеваются над трупом после смерти?» – «Могу предложить термин «надругательство», товарищ майор». Надругательство – это то, что Сеченов сделал с ней. Катей Муравьёвой, Катенькой Нечаевой, отчаянно-несчастной. Сергей сжимает кулаки. Старательно отгоняет от себя навязчивую мысль, лезущую назойливо в мозг – что его босс мог… потрахивать своих телохранительниц. И оттого ещё сильнее хочется убеждать себя, что в них не осталось совсем ничего от Кати. Пустые железки. И всё же – правильней было отомстить за неё. Он ведь уже готов был тогда направляться прямо на «Челомей», чтобы расставить все точки над «i», разнести весь грандиозный в своей масштабности Сеченовский кабинет и добраться до него самого, схватить за лацканы жилета и с силой встряхнуть, спросить, спросить, но потом – они с ХРАЗом как-то оба, не сговариваясь, одновременно и просто решили: не стоит творить глупостей. И сбежали – возможно, совершив глупость ещё бо́льшую. Глупость – сбежать со своей перчаткой и сейчас мечтать об отпуске и свободе вместо того, чтобы пойти к боссу, отомстить за искалеченную жену, предотвратить запуск «Коллектива 2.0», угрожающий всему миру. Глупость – рассыпаться от болезненной нелепой нежности к своей перчатке, которая на самом деле и не перчатка вовсе. Глупость. Трусость. Подлость. Предательство памяти жены, – и почему-то ядовито жжётся то место на безымянном пальце, где когда-то было обручальное кольцо. Он задумчиво потирает это место пальцами другой руки – жест уже вошёл в привычку с тех пор, как в Академии Последствий он узнал, что был женат. Действия майора П-3 всегда были продиктованы исключительно алгоритмом выданного ему задания: ты не думай, солдат, ты делай. Но в тот момент в Академии Последствий у него был выбор. Пойти к Сеченову или – послать всё к чёртовой матери? Биться со злым Волшебником во имя мести за прекрасную принцессу (которую он даже не помнит, сука, не помнит) или – сбежать на край света вместе с околдовавшим его диковинным существом? В сказках даже всякие Иваны-дураки поступают правильно, выходя на счастливую развязку. Вот только они сейчас не в сказке, блядь. И он не знает, как правильно. И остаётся только – отсиживаться в избушке у Бабы-Яги. Ну, у бабы Зины. Он собирается подкрутить частоту приёмника, чтобы поймать другую волну – задорные песни об отдыхе будто нарочно льются в эфир – когда вдруг оживает экран с засекреченным каналом правительственной связи. Что-то важное. Баба Зина, меланхолично подметавшая комнату, берёт пульт и делает звук погромче. Нечаев тоже – выключает радио, чтобы сосредоточиться на трескучих, почему-то идущих через помехи голосах членов политбюро. — …в связи с чем запуск «Коллектива 2.0» будет отложен на неопределённый срок. Это вынужденная мера, товарищи. Академик и министр промышленности СССР Дмитрий Сергеевич Сеченов подозревается в организации убийства Главы комиссии и Председателя Совета министров товарища Егора Молотова с целью сокрытия сбоя в работе гражданских роботов на Предприятии 3826. — Но как же заявление академика Сеченова, полностью опровергающее слухи о сбое на Предприятии? — Слова подозреваемого против полученных нами из надёжного источника неопровержимых доказательств? — Прошу заметить, ваш «надёжный источник» – анонимное сообщение! Которому вы так легко поверили исключительно из-за личной неприязни к академику Сеченову. — Однако данные из этого источника не позволяют усомниться в своей подлинности! В любом случае: академик Сеченов уже задержан и будет находиться под нашим контролем на время ведения следствия. До выяснения обстоятельств его обязанностями займётся его «‎правая рука»‎, Михаэль Штокхаузен. Широкой массе общественности пока не следует сообщать о задержании товарища Сеченова, чтобы не сеять преждевременную панику, потому что Сеченов для народа СССР – это не просто личность, это идея. Идея торжества науки над обыденностью, идея стремления простого гражданина к звёздам. Но, к сожалению, даже гении подвержены простым человеческим порокам. Рассказывая миру о добродетели, они сами забывают об истинном значении этого слова. Итак, прошу подготовить сообщение об отсрочке запуска «Коллектива»… Сергей, кажется, даже не дышит всё время, пока жадно вслушивается в каждое слово. И отмирает только тогда, когда обсуждение завершается – там, далеко, в правительственных кулуарах, где решаются судьбы. Где только что решилась судьба советского учёного, академика, героя СССР и научного гения – и всей страны заодно. Вот так просто – и без его вмешательства. — Вот те раз… — ошарашенный хриплый выдох. И нет никаких сил поверить в это, это какая-то ошибка, и реальность дребезжит и распадается на куски. Так вот почему Дмитрий Сергеевич его не искал. Не до того было. — Вот те два, — привычно-ворчливо передразнивает его баба Зина, присаживаясь рядом. — Так ему и надо, Сеченову твоему! Или что, скажешь, смерть Молотова – совпадение? Не бывает таких совпадений. И то, что он сбой такого масштаба пытался от всех граждан скрыть, как будто и не было ничего – разве честно по отношению к народу? Вечно темнит, за показушным благородством скрывает свои тёмные делишки, а всё его величие на самом-то деле шито гнилыми нитками! Гад он, каких поискать! — Да знаю я уже, что гад он! — вскидывается Нечаев. — Только он всё равно мне жизнь спас, и не могу я сейчас вот так вот радоваться, что с ним произошло что-то плохое… Блядь, двойственные у меня чувства какие-то. Я же помог устранить этот ебучий сбой, ну что я, получается, зря по предприятию с топором бегал да роботов повсюду хуярил, если там всё равно в итоге какие-то доказательства сбоя нашли? Я, получается, опять подвёл его, ещё и сбежал как подлый трус. Это я виноват. Сергей Нечаев и его обострённое чувство вины – даже в случае его полной непричастности к происходящему. — Перестань ты грузиться-то! — раздражённо прикрикивает на него баба Зина. — Было бы ещё из-за чего! Может, если бы он свой «Коллектив» в понедельник запустил, всему миру пришёл бы уже полный пиздец! А так – ну, вроде, живём ещё, — она пожимает плечами, глядя на него с неуверенным сочувствием. Кажется, пытается понять его боль, но из-за её личной ненависти к Сеченову получается плохо. Все вокруг него ненавидят Сеченова. Но – надо отдать ей должное – всё же искренне пытается подбодрить: — Да и отпустят его, скорее всего, как разберутся во всём. Или откупится. Уж этот-то разве не откупится, со всей его властью и связями?! А ты вот что: лучше отдохни, отправляйся в свой отпуск, как и хотел, — она поднимается с дивана, направляется в кухню и, тяжело вздохнув, бурчит: — Тебе бы по бабам, это я тебе как тёща говорю, чтобы дурь всякая в голову не лезла… — А Катя? — резко поднимает голову Сергей, и пальцы левой руки сами собой тянутся к пустоте на безымянном правой. Баба Зина оборачивается. Горестно машет рукой. — Чего уж там, не быть же тебе бобылём теперь! Нет больше Катеньки. Да и не помнишь ты её совсем, — и он вновь чувствует укол вины: в первый вечер, как остался в избушке бабы Зины, несколько часов подряд бездвижно рассматривал фотографию Кати под тусклым светом настольной лампы, бездумно водил пальцами по картинке под стеклом – безумно красивая рыжеволосая девушка, он наконец узнал ответ на свой вопрос, какого цвета были её волосы – но так ничего и не вспомнил, как ни старался. — А на тебя смотреть тошно. Так что вот тебе моё родительское благословение: найди себе кого-нибудь и живи уж счастливо. Пусть хоть ты… счастлив будешь, сынок, — произносит она вдруг изменившимся, неожиданно дрогнувшим голосом – и непривычно видеть всегда такую жёсткую и сильную бабу Зину вот такой, надтреснутой, придавленной её личным вечным горем – но она быстро берёт себя в руки. Деловито подвязывает под подбородком платок. — Ладно, у меня ещё дел по хозяйству невпроворот. — Давайте я вам помогу, баб Зин, — с готовностью говорит Нечаев – отвлечься хотя бы на физический труд, иначе сумбурные мысли и гложущее чувство вины его сожрут – но она поспешно отмахивается: — Что ты, что ты! Ишь чего удумал. Отдыхай, это не твоя забота, тебя мои дела касаться не должны, — отрезает она так твёрдо, что ясно становится сразу: «дела по хозяйству» – это не огород вскопать и не воды из колодца натаскать, какие-то очередные у неё извечные тайны. Он только недавно узнал, что она его тёща, но это нихрена не прояснило, кто она такая и чем она вообще занимается. «Секретный двойной агент неизвестной принадлежности», как говорил ХРАЗ… Что ж. Приходится – пожать плечами, кивнуть. Проследить, как она бойким шагом выходит из избушки, оставляя его в одиночестве. Ну, не совсем в одиночестве. И когда её удаляющиеся шаги перестают слышаться на дощатой лестнице и за пределами дома, Нечаев честно выдерживает секунды три, не больше – но выдержка ни к чёрту, он с ума сойдёт, если не увидит и не услышит его прямо сейчас – и, сдавшись, поспешно щёлкает ногтем по алой звёздочке на перчатке, стараясь говорить ровным тоном: — Ушла она, можешь вылезать, конспиратор. ХРАЗ зачем-то упорно продолжает скрывать себя от бабы Зины. Но Нечаев уже настолько заёбся от тайн каждого в своём окружении, что просто беспрекословно принял это. Он вообще теперь многое принимает в ХРАЗе. Хочет прикидываться бессловесной перчаткой – пусть. Проводки неспешно высовываются из звезды, распрямляются и тонко потягиваются, почему-то напоминая только что проснувшуюся кошку, тянущую затёкшие со сна лапы. Может быть, и в самом деле спал, – Нечаев только недавно с удивлением узнал, что «полимерная сопля» тоже способна погружаться в сон. Хоть и по собственному желанию, а не по потребности. Сергей смотрит на него, прислушивается к своим ощущениям: блядь, да за эти дни, что он ошивается в этом доме, из-за присутствия бабы Зины они почти не разговаривали, только какими-то урывками, шёпотом навстречу механическому шелесту, и он тупо соскучился – по изящному танцу этих проводов, по его мягкому голосу, по их разговорам. А ведь ХРАЗ всё ещё с ним, тут, рядом, в ладони – и даже думать не хочется о том, как бы он на стену от тоски лез, если б по возвращении на «Челомей» его полимерную перчатку у него бы забрали. Никому не отдаст. Никому. Война научила Сергея одной простой вещи: в этом мире ничто не бывает вечным – потери неизбежны. Но он, чёрт возьми, пойдёт на что угодно, только бы ХРАЗ оставался с ним как можно дольше. — Скучали? — словно прочитав его мысли, иронично вопрошает ХРАЗ, снова начиная замысловато виться перед ним из стороны в сторону. В последнее время движения нейроконнекторов стали ещё более плавными и завораживающими, но при этом и какими-то… развязными, что ли, и, блядь, Нечаев начинает подозревать, что ХРАЗ изгибается так перед ним специально. Ну, или он окончательно поехал крышей, если видит что-то соблазняющее в слегка изменившихся движениях проводов. — Да иди ты нахер! — сразу смутившись прямого вопроса – в точку попал, гад – он привычно отмахивается и спешит перевести тему: — Слышал про Сеченова?.. — потому что эта мысль огромная – бьётся гигантской мухой в голове, кажется, вот-вот черепную коробку проломит. — Разумеется, товарищ майор, — ХРАЗ не звучит удивлённым – нет, всё-таки не спал – и наверняка внутренне ликует: приподнятое настроение легко улавливается в голосе, ещё более хриплом от долгого молчания. ХРАЗ не привык молчать – наверное, и в бытие человеком, при всей своей замкнутости, болтал постоянно – вот и сейчас начинает привычно трещать: — Я считаю, что отсрочка запуска «Коллектива 2.0» – большая удача как для нас, так и для всего мира. Даже представить себе не могу, сколько жизней спасено этим удачным стечением обстоятельств. Было бы идеально, если бы отсрочка превратилась в полноценную отмену запуска. Но всё же, я вынужден согласиться с Зинаидой: Дима сможет откупиться. Когда произошёл инцидент с моей «гибелью», можете представить, сколько проверок на Предприятии было? А уж поверьте, Дима находился в первых рядах среди подозреваемых, за мотив можно было принять что угодно – от личного конфликта до банальной зависти между двумя величайшими советскими учёными. Даже сейчас некоторые продолжают за глаза строить теории о его причастности. Но тогда он вышел сухим из воды, как всегда… Наверняка так будет и в этот раз. Не переживайте о нём. Для нас главное другое: «Коллектив» не запущен. — Легко сказать «Не переживайте»… Не вяжется у меня что-то, понимаешь! — Сергей в бессилии взмахивает свободной правой рукой. — Я всё никак уложить у себя в голове не могу, что злодеяния творил тот же человек, который всегда так по-доброму обращался ко мне! — «Сынок», «Мальчик мой», — передразнивает ХРАЗ удивительно похоже, — «Харитон, друг мой…» Типичное поведение манипуляторов, товарищ майор. Они специально будут обращаться к вам так ласково, чтобы усыпить вашу бдительность, втереться к вам в доверие и заставлять вас исполнять то, что они хотят! Неужели это так сложно понять! — он на секунду теряет всю сдержанность, нейросенсорные контакты взметаются гневным вихрем. Он каждый раз так взвивается при упоминании Сеченова, что Сергея начинает терзать червячок сомнений: только ли научные и рабочие разногласия были между «двумя величайшими советскими учёными», не скрывается ли под этим что-то более глубокое, что-то… неприятно-личное. Липкое, грязное и чёрное, куда он ни за какие пироги не полезет. — Поведение манипуляторов? И это говорит тот, на ком буквально написано «Полимерный манипулятор ХРАЗ»! — Это лишь название модели, где это слово имеет совершенно иной смысл… — Да-да, а в каждом названии есть доля истины! — невесело усмехнувшись, упорствует Сергей. — Ты лучше скажи, что это за анонимный источник, из которого наша «верхушка» получила какие-то неопровержимые доказательства о сбое на Предприятии? — он испытующе вглядывается в мельтешащие лазоревые огоньки. — Не владею данной информацией, товарищ майор. Стандартный, чересчур безэмоциональный ответ. Что-то Сергею подсказывает: снова врёт. За то время, пока они носились с оружием по всем комплексам Предприятия да кромсали роботов и зомбарей, ХРАЗ автоматически фиксировал всё происходящее – и потом вполне мог анонимно слить парочку файлов с этой информацией по нужным, доступным ему каналам связи туда, на самый верх. Правильным людям, изначально настроенным против Сеченова, только и ждущим компромата на него. Чтобы отомстить ненавистному бывшему другу и коллеге, чтобы отсрочить запуск «Коллектива», чтобы дать себе время подумать. — Вы в чём-то меня подозреваете, Сергей Алексеевич?.. — вопросительный изгиб проводов и такая святая невинность в голосе, что Нечаев думает: ну нет. Думает: так недолго и совсем параноиком стать, свихнуться, ёбнуться. ХРАЗ вряд ли мог это сделать, он ненавидит стукачничество, – обмолвился однажды про доносы, «большой террор», 37 год, говорил с такой ненавистью и дрожью, что Нечаеву даже интересно стало, что там кроется в прошлом профессора Захарова. Да мало ли в окружении Сеченова врагов и завистников? Нет, ХРАЗ не мог. А даже если и мог… Что ж; нужно принимать сторону – и Нечаев больше не может быть верным псом человека, который скрывал от него правду про Катю, который играется чужими жизнями, который хочет лишить всё человечество свободы воли. Нужно принимать сторону – и он выбрал ХРАЗа. Так какая разница, каким способом повержено зло? Заглушить в своей душе жалкие остатки сыновней преданности, привязанности, благодарности за спасение. Окончательно и безвозвратно растоптать. Сорное, дурное, ненужное. Позволить вырасти на их месте ядовитым цветам любви к Захарову, которые бесконтрольно и буйно распускаются в его душе, занимают каждый уголок, и это происходит так естественно и быстро, что он даже не успевает отследить процесс. В какой момент лазурный свет шести маленьких диодов стал светом в конце туннеля его мрачного и безрадостного существования? В какой момент дороже всего остального стали – беспокойные движения его нейросенсорных контактов, разделённые на двоих локальные шутки вроде смехуёчков про колбы, его язвительные ответы и переливы голоса? И когда появилось это огромное душащее желание яростно оберегать эту хрупкую диковинную жизнь? — Я не знаю, — задумчиво произносит Нечаев ответом то ли на свои мысли, то ли на реплику ХРАЗа. — И что дальше делать, тоже не знаю, такие вот пироги. — Слишком привыкли к ошейнику и приказам, майор? Попробуйте жить собственным умом, у вас больше нет хозяина. Звучит жёстко, как пощёчина, но Нечаев не обижается. Он действительно слишком долго был верным псом и лучшим экспериментом Сеченова и безропотно исполнял его приказы. А теперь – новый этап. Без хозяина. Без жены. Без близких. Никого у него больше нет. Только свобода – и ХРАЗ. «Нет больше Катеньки…» – отдаётся в ушах тоскливой болью бабы Зины. И неокольцованное основание безымянного правой руки снова противно зудит. — Слушай… Понимаю, это глупо спрашивать, учитывая твои откровения в том щебетаре в АПО, но всё-таки… Ты когда-нибудь был женат? — прямо взглянув на ХРАЗа, резко переводит тему Сергей, вопрос сам соскальзывает с губ; ему вдруг действительно становится интересно. Узнать больше о прошлом Харитона Захарова, понять его, найти точки соприкосновения. И он почти уверен, что в официальных источниках можно найти массу информации о научных трудах и открытиях Захарова, но – не о личном. — Был. Мои жена и дочь умерли в голодном двадцать втором году. Выздороветь повезло только мне. Нам с женой было по 19, дочери в день смерти – 8 месяцев. После этого я посвятил себя медицине, — заучено говорит ХРАЗ отвратительно-механическим голосом. И – Сергей шокированно смотрит на неспокойные проводки. В таком ахуе он не был давно. — Чего нахуй?! Нет, в принципе – даже зная, что Харитону нравились мужчины – глупо предполагать, что целую свою долгую жизнь он был одинок как перст. И всё же Сергей чувствует, как в душе что-то неприятно сжимается и рассыпается. И это странно, учитывая, что это и было-то в прошлой жизни для них обоих, а сам он в двадцать втором, страшно подумать даже, был годовалым младенцем – смысла нет испытывать сейчас смутную глупую ревность. Вместо этого он пытается представить его, девятнадцатилетнего, обрюхатившего какую-то однокурсницу или подругу – хотя это совершенно непредставимо и не в характере Харитона, но мало ли, каким он был когда-то? Юным, глупым, легкомысленным. Зато почему-то представимо – как трепетно и нежно держит он в руках крохотную дочку, ясноглазую девочку с маленькими пухлыми ручонками. И становится сразу вдруг горестно и больно – за него, пережившего в 19 лет такую страшную потерю, лишившегося разом всех близких. Уж Нечаев-то получше прочих знает, что такое терять жену (хоть и не помнит, не помнит, не помнит), он способен понять; они могут, пожалуй, даже организовать клуб вдовцов, трагически потерявших любимых жён. Вот она – точка соприкосновения. Хотя терять вдобавок к этому и ребёнка, безусловно, ещё страшнее. То, после чего Харитон, вероятно, и двинулся… А потом, после драматичной паузы, ХРАЗ, на которого Нечаев готов излить уже огромное и необъятное своё сочувствие, причудливо изгибает провода, интересуется ехидно: — Поверили? — и пока Сергей не находит слов, чтобы ответить, и непонимающе хлопает глазами, и хватает ртом воздух – спокойно и жёстко продолжает: — Вот и другие тоже верили, кто пытался чересчур активно совать нос в мою личную жизнь. «Зинаида, например», — добавляет мысленно. Сергею кажется, что его окунули глубоко под ледяную воду – а потом за волосы резко достали оттуда. — То есть, ты уже тогда был мастером пиздежа, падла ты полимерная?! — он всё ещё не может выхуеть, настолько убедительно всё звучало, и чувствует при этом – какое-то тупое дикое облегчение, словно камень упал с души – не было смертей, не было потерь, хрупкий юный Харитон не испытывал боли – но и злость от того, что купился, попался, что он опять его наебал. Ещё и так жестоко и цинично – зачем врать про чью-то смерть? Впрочем, надо признать, вполне в духе Захарова. ХРАЗ произнёс однажды: «Цинизм – это необходимая броня души». — Я правда поверил! — Это не пиздёж, — оскорблённо парирует ХРАЗ. — Скорее… мимикрия. Необходимость подстраиваться под окружающую среду, в которой моя обособленность могла бы вызвать нежелательные вопросы. А так – это было удобно: потеря близких в ранние годы, логичное обоснование моего дальнейшего одиночества, трагичная история. Хотя, скажу вам честно, — задумчивый наклон проводков, недолгая заминка, — порой мне бы хотелось, чтобы у меня на самом деле была семья. Это было бы… нормально. Впрочем, даже невзирая на эту выдуманную часть моей биографии, это не особо помогало: окружающие всё равно считали профессора Харитона Захарова нелюдимым зацикленным на науке мизантропом, с рождения равнодушным к представителям любого пола. Он старается закончить речь насмешливо, старательно скрывая грусть. Искреннюю грусть. И весь гнев Сергея тут же откатывается поспешно сбежавшей обратно с берега в море волной, потому что и это он тоже может понять. Понять, почему он врал. — Ладно, как вы там говорите? «Поплакались, пошли дальше», — в голос ХРАЗа всё больше возвращается привычная уверенность и непривычная, несвойственная ему весёлость. Иногда Нечаев путается в его эмоциях, не разбирая, какие из них – настоящие, а какие – пелена, шелуха, дым в глаза. — Прекратите выводить меня на откровения, с вами я совсем размяк, — шесть проводков собираются в подобие кулачка, шутливо ткнув его в плечо. Дружеский жест, от которого у Сергея всё сводит. Вот оно – забытое ощущение «я-больше-не-один», подтверждение его неодинокости, моменты дружбы, нежности и чего-то большего, в которые он каждый раз вшибается лбом в ясный и до одури очевидный факт: он любит ХРАЗа. Харитона Радеоновича Захарова. Иногда осознать это сложнее, чем поверить во всё то, что он узнал о себе в Академии Последствий, но Сергей не привык трусливо бежать от подобных фактов. Он только хочет, чтобы это было взаимным, потому что невзаимно втрескаться в свою разумную перчатку – это самое идиотское, что могло с ним произойти. Как будто «взаимно втрескаться в свою разумную перчатку» – хоть сколько-нибудь лучше, блядь. Может быть, судьба у него такая – глупо привязываться, а потом влюбляться в своих напарников? С которыми они вместе, плечом к плечу, на полях сражений, сквозь огонь и воду?.. И он некоторое время сидит молча, перекатывая во рту неозвученные слова, которые хотел бы сказать ему, как карамельные леденцы на языке, а потом всё-таки осторожно начинает, издалека, неловко ступая на тонкий лёд: — А слышал, что сказала баба Зина? Мы теперь благословлены, вроде как, — невесело хмыкает, коснувшись его проводов в привычной уже ласке. Проблема не только в том, что это может оказаться невзаимным. Проблема – постоянное давящее чувство вины перед Катей; разрастающаяся с каждым днём всё сильнее привязанность к ХРАЗу затмевает стёртую из воспоминаний любовь к ней – а та любовь ведь тоже была сильная, светлая, всеобъемлющая, Сергей только так любить и умеет – отдавая всего себя. А после слов бабы Зины, ну, как будто – стало чуточку легче. Будто – он не предаёт память Кати. И ему отчаянно хочется, чтобы ХРАЗ тоже как-то позитивно отреагировал на это. Всё-таки в последнее время они явно вышли на какой-то иной уровень отношений. Но ХРАЗ, замявшись, наконец уходит из-под нежности его огрубевших пальцев и с трудом произносит: — Товарищ майор… — словно сейчас выкатит целую кучу причин, по которым между ними ничего и быть не может. И останется Нечаев – дурак дураком со своими глупыми чувствами к этой недоперчатке-недочеловеку, со своим непростительным предательством по отношению к Кате, неотмоленным грехом, и останется только – мысленно дрочить изредка на ту единственную краткую близость с ХРАЗом в той комнате отдыха. И давить в себе идиотскую пёсью привязанность каждый раз, как слышит его голос. «В этот час ты призналась, что нет любви…» — Ну чего? — произнести устало, безнадёжно. — Я всё-таки настаиваю на том, что чувства к вам и сексуальная составляющая в контексте моего существования… лишние, — честно признаётся ХРАЗ, стараясь звучать как можно вежливее и деликатней, чтоб не обидеть. — Превратиться в полимерную соплю, чтобы продолжать быть рабом человеческих слабостей? Смешно! Я должен работать над очищением своей нынешней формы от нежелательных факторов, а не потакать им. Ага, то есть взаимные чувства всё-таки есть. Соседствующие с известными уже заёбами Захарова. Ожидаемо. Сергею хочется грубо выматериться. Хочется долго и терпеливо учить Харитона, что в плотских желаниях нет ничего плохого и стыдного. Хочется трахать его ласково и до изнеможения, шепча при этом всё, что так распирает его грудную клетку, чтобы он понял наконец, что это – не о пороке, а о высоком чувстве, таком же светлом, как и его пресловутое «сияние чистого разума». Нечаев, вроде, уже разобрался, как доставить удовольствие крохотному полимерному сгустку внутри перчатки (хотя способы и довольно ограничены) – теперь можно оттачивать навык. Может, даже использовать язык… нет, нахуй, нахуй. Нахуй эту фантазию, вдруг так резко и некстати замутившую разум. Он поджимает губы, вздыхает раздражённо: — Вроде такой умный, но такой тупой ты, блядь, — спорить бесполезно, спорить не хочется, вместо этого – предложение неожиданно приходит в голову само собой: — Вы, учёные, любите эксперименты, так что давай вот как сделаем. Проведём эксперимент. В прошлый раз у нас всё получилось так… спонтанно и тупо. Я даже не понял сначала, что происходит, да и вёл себя по-мудацки. А сейчас я хотел бы повторить и… сделать всё осознанно. И доказать тебе, что человеческие слабости – это и не слабости вовсе, и секс – это не плохо, а совершенно нормально. Это приятно, чёрт возьми. Особенно если с человеком, к которому у тебя есть, как ты сказал… чувства. Я не мастер говорить красивыми словами, но иногда это вообще ощущается как то единственное, ради чего только и стоит жить. ХРАЗ пару секунд молчит – по привычке уже прикидывается машиной, которая зависла, обрабатывая информацию. Ему не хочется признаваться, что – смутился сразу от такого прямого предложения, высказанного так обыденно и бесстыдно. Чёрт возьми, да он, по правде, ещё не отошёл от их предыдущего раза, что-то перевернувшего во всём его существе, как – снова? Право, в СССР нет секса, потому что весь он сконцентрирован в мозгу майора Нечаева. Чтобы скрыть смущение – удариться в спасительную иносказательность: — То есть, Сергей Алексеевич, я правильно понял, что… перефразируя: я утверждаю, что презираю ужасную недоработку матери-природы в виде необходимости постоянно подпитывать свой организм пищей, а вы в ответ предлагаете мне попробовать, ну допустим, пирог именно вашего приготовления, и считаете, что после этого бесценного опыта я поменяю своё мнение? — интересуется вкрадчиво и язвительно. Нет, кажется, с этой аналогией про пирог всё стало звучать ещё более по́шло. Профессор Захаров, своими ироничными комментариями способный любого, кто сморозил глупость, заставить провалиться под землю со стыда. Нечаев понимает, что предложил глупость. Но уже не собирается отступаться от своего и прёт напролом: — Ну типа того, да! А что, может быть, и поменяешь! Мнение-то твоё – хуйня. Да я, может, на защиту всего человечества сейчас встаю. Да, мы неидеальные в своих пороках, но это и делает нас живыми, понимаешь? И мы, вот такие, тоже имеем право на существование. А ты, пытаясь избавиться от всего этого, стремишься стать кем-то вроде дохуя разумного робота. А это, уж извини, не эволюция, а просто деградация, я так считаю. Не-не, я не собираюсь сейчас ущемлять права «Вовчиков» и «Терешковых», — он примирительно поднимает свободную руку, — и в будущем, может, они вообще не будут ничем отличаться от людей, но пока что – стоят на уровень ниже нас. — Человек – венец творения, верно? — не теряя ироничного тона, издевательски продолжает его мысль ХРАЗ. — Тогда объясните мне: какого чёрта этот «венец творения» имеет столько недоработок? — Да не «недоработки» это, а жизнь! Обычная, сука, человеческая жизнь! — Сергей психует; за узколобость и упёртость эти вьющиеся проводки иногда хочется схватить в кулак и как следует придушить. — Потребности, пороки, болезни, старение – всё это делает нас живыми и не позволяет утратить человеческий облик! Не будь болезней – учёные не стремились бы создавать лекарства и другие научные изобретения, не будь старения и смертей – люди не боялись бы потерять близкого человека и не ценили бы время рядом с ним, не будь любви – не было бы вообще ничего! — он сам поражается собственному красноречию. — И ты… не теряешь человеческий облик даже сейчас, ХРАЗ, пока можешь испытывать чувства или получать удовольствие. — Это не удовольствие, а мучение, — несчастно булькает динамик перчатки так тихо, что приходится напрячь слух, чтобы расслышать. Блядь, это ж как ему в прошлой жизни должно было с партнёрами не везти, чтоб теперь иметь подобные убеждения?.. — Ну я вот как раз и хочу попытаться доказать обратное, — произнести как можно мягче, так же тихо, доверительно, наклонившись ниже к подрагивающим усикам перчатки. — Я не собираюсь делать ничего против твоей воли, но, если позволишь, мы могли бы… мм? — с намёком осторожно обвести стальной круг, скользнув пальцем у основания нейросенсорных контактов, легонько пощекотав их. Чёрт, он снова хочет услышать те блядские стоны. — Прямо здесь? — ХРАЗ интересуется ехидно, но чуть раздвигает провода, поддаваясь давлению пальцев. Не против. — А если баба Зина невовремя вернётся? — Блядь. Я об этом не подумал, — у Нечаева перед глазами моментально в красках рисуется картина, заставившая его сразу сконфуженно отступить, подавиться разочарованием от нереализованной задумки. Выматериться себе под нос. — Сука! И главное ведь, в обстановке полного пиздеца в «Павлове» нам ничего не мешало, а сейчас, когда всё позади..! Блядь, ладно. Ладно. Придётся отложить. Давай отправимся на отдых и там… разберёмся. Ну вот. Незавершённый гештальт, незакрытый вопрос, который будет висеть между ними Дамокловым мечом ещё чёрт знает сколько дней, тема, к которой настырный Нечаев ещё обязательно вернётся. Нет уж. ХРАЗ задумывается. И потом происходит то, после чего Сергей ещё долго будет думать, что вообще заставило ХРАЗа так легко начать потакать ему. Ему – и презираемым плотским желаниям. Харитон, в общем-то, всегда был падок на споры. Они с Димой постоянно спорили о какой-то научной ерунде, поскольку почти по каждому вопросу имели полярные мнения; «Пари?» – «Пари!», азартный блеск двух пар глаз, крепкое пожимание рук, и Харитон яростным вихрем уносился в свою лабораторию немедленно доказывать собственную правоту. И сейчас, признаться честно, Нечаев своими наивными и глупыми философскими рассуждениями о человечности и своим откровенным и таким же глупым предложением неплохо так его завёл. В научном смысле, разумеется. — Вообще-то, товарищ майор, у меня есть одна идея, — произносит он – и сам до конца не верит, что в самом деле собирается пойти на это. — Мы с вами можем переместиться в Лимбо и там… продолжить нашу дискуссию. Расширитель «Восход» допускает возможность синхронизации вашего и моего подсознания. Я подключусь к вашему мозгу и визуализирую в Лимбо себя. Ощущения для нас обоих будут не менее острыми, чем в реальности, а учитывая, что мы будем подключены через одну нервную систему, даже сильнее. Харитон никогда ещё этого не делал. Отправлял Нечаева в Лимбо и в реальности управлял его бессознательным телом, как марионеткой, – но ещё ни разу не отправлялся в Лимбо при этом сам. Тоже, в какой-то степени, интересный эксперимент. Он уверен в теории, которую и рассказал Нечаеву, но – одному Богу известно, как всё пойдёт на практике. Удастся ли добиться синхронизации; действительно ли они в Лимбо смогут коснуться и почувствовать друг друга, или только видеть, как нечёткую картинку на экране, сквозь которую будут проходить пальцы в попытке прикоснуться; Лимбо – малоизученная территория, а «Восход» постоянно выкидывает непредвиденные финты и сбоит мелкими ошибками, которые ХРАЗ уже заебался подправлять без ведома его носителя, но – в будущем идея погружения в чужое подсознание может обернуться широкими перспективами для науки, может, даже сдвинуть вопрос выведения полимеризированного человека из комы… Нет, он всё ещё ненавидит человечество, но победа над таким явлением, как кома, определённо потешила бы его самолюбие… Захаров прежде всего учёный, а не влюблённый мальчишка, готовый на всё только из-за объекта своей любви; он перестал бы себя уважать, если б согласился на авантюру Нечаева исключительно ради того, чтобы, прости Господи, заняться с ним сексом. Но, если уж на то пошло, почему бы не совместить бесполезное с полезным? Позже он составит отчёт о синхронизации подсознания в Лимбо, и даже если ему теперь не с кем делиться научными открытиями, он, в отличие от Сеченова, уже давно делает их во имя Науки, а не ради признания. Погрузившись в свои мысли о научных прорывах, он, кажется, пропускает вопрос Нечаева – сосредотачивается снова, когда тот терпеливо повторяет: — Я говорю, «себя» – это в человеческом обличии? — Д-да. Как угодно. — Так что же ты не сказал сразу! Давай, что нужно сделать? — Просто лечь и закрыть глаза. В реальности вы отрубитесь. — И всё? Отлично, — Сергей по-военному быстро выполняет приказ, растягивается на диване – ровно на спину, руки по швам, левую руку – ладонью вверх, чтобы не мешать виться проводкам ХРАЗа. Тот усмехается – надо же, какое рвение. — Ложитесь поудобнее, — говорит ласково и мягко, нейросенсорные контакты ластятся к его бедру. Нечаев напряжён и почти не дышит; заинтригован и очарован. ХРАЗ фиксирует показатели его организма – в норме, запускает процесс отправки в Лимбо. Ему немного страшно, что Сергей может догадаться, сложить два и два: это он, ХРАЗ, отправил его в Лимбо раньше, чтобы его руками убить Молотова, – но, кажется, тревоги напрасны. Он не догадается. — Как вы себя чувствуете? — Нормально… Только перед глазами цветные круги эти, бля… — Нечаев вскидывает правую руку, хватаясь ею за голову, болезненно морщится. — А-а-а, чёрт, башка… — Так и должно быть… Спокойнее. Засыпайте, товарищ майор, засыпайте… Я рядом. И когда вы очнётесь в Лимбо, я тоже буду рядом. Последнее, что слышит Сергей, оглушительно проваливаясь в темноту, – его бархатный успокаивающий голос. Надёжность и уверенность. Засыпать под этот голос – ощущение, которое определённо уже было в его жизни раньше. Может быть, в прошлой жизни.

***

Когда он приходит в себя в Лимбо – плотная белая пелена перед глазами рассеивается, открывая причудливый малопонятный мир – Харитона рядом нет. Я буду рядом, как же. Опять напиздел, зараза. И где-то в солнечном сплетении на секунду разгорается вдруг неприятный огонь подозрения – что если закружил, завлёк, заманил в ловушку, недаром же предложил ему этот вариант на удивление быстро? Сергей очень хочет, но всё ещё не может до конца ему верить. Или – их просто раскидало по разным уголкам этого странного безграничного места. Пограничье – между сном и явью. Осознанное сновидение, в котором ты можешь контролировать свои действия. Пока в реальности его бессознательное тело лежит в подушках на диване в комнате, отчаянно пропахшей летом и свежестью зелёной травы. Харитона нет рядом. Нужно его найти. Первым делом Нечаев оглядывает свои руки – не пушистые, как при прошлом его нырянии в Лимбо, а обычные человеческие руки. На левой нет перчатки, и это уже непривычно. Но не так непривычно, как ощущать себя двухметровым пушистым не пойми кем, как в самых отборных галюнах. Он выглядит так же, как и в реальности, вокруг – не задорные грибочки, не диковатый пляж со скелетами и не танки в развесёлую крапинку; это более мрачная локация из его более поздних воспоминаний – лабиринты коридоров, дверные проёмы и окна, зависшие в воздухе и стоящие на полу и прямо на стенах больничные койки и кушетки. Коридор вертится по часовой стрелке, пол норовит убежать из-под ног, сквозные пропасти в несколько этажей зияют бездонными ямами. Иногда через них с ужасающим механическим скрежетом проносится сверху вниз «Бурав». Нечаев крепче сжимает руками белую уходящую вверх трубу – через неё перескакивает с одной площадки на другую. В прошлый раз, наебнувшись с крыла красного-в-горошек самолёта, он убедился в собственной неуязвимости здесь – но сейчас, когда он человек, а не неведомое пушистое существо, как-то не хочется проверять, не переломает ли он себе все конечности, если сорвётся в пропасть. Бесконечность одноликих коридоров и палат. В одном месте на полу разлито много густой и липкой отвратительно-багровой крови, как краски – и он широко перешагивает, следя, чтобы алые пятна не сильно запачкали сапоги. Двигается по коридорам снова, путается, плутает – кажется, что просто ходит по кругу. Коридоры, коридоры, двери, палаты, больничные койки. Телевизоры с мёртво-белым квадратом экрана. А потом он слышит голос. Голос звучит где-то высоко над ним и буквально вокруг, одновременно отовсюду и ниоткуда – может быть, даже только в его голове. Рождённый из пены его нечёткой памяти – из прошлой жизни – громогласный в этом пространстве, но при этом мягкий и доверительно-ласковый. До боли знакомый – только не искажённый динамиком перчатки, но всё с теми же интонациями. Ставший уже родным. — Очнулся, солдат? Нет, конечно же, ты не очнулся и не слышишь меня, бедолага. Вынужден признать, что «Искра» в твоём случае – бесполезная пустышка. Придётся переходить на «Восход». А мне придётся в обход Димы провести один важный опыт. Настройка импланта и анализ его работы возможны только изнутри сознания. И только я сам смогу разобраться во всех нюансах. Ты так укоризненно молчишь, потому что эта операция сопряжена с риском? Что ж. Возможно. Но я не жалею себя. И я уже договорился с Ларисой – она возьмёт Мусю к себе в случае чего. Точнее, я сказал ей: в случае моей непредвиденной поездки на симпозиум, но какая разница, ей ни к чему знать правду. И всё же надеюсь, что всё пройдёт удачно. Только не говори Диме, хорошо? — короткая усмешка, и дальше – неожиданно почти игривый тон: — Это будет наш с тобой маленький секрет. Нечаев останавливается, как вкопанный. Одно из заблокированных воспоминаний, почему-то открывающихся перед ним только в Лимбо. Как дословно записанное на пластинку его памяти сообщение, проигрывающееся только здесь. Голоса, зафиксированные его сознанием, когда он на короткие мгновения приходил в себя и когда проходил реабилитацию. Значит, Захаров тоже принимал участие в его спасении после Болгарии. А чего ж тогда молчал, сучёныш?! И, судя по этим словам, задумал тогда провести какую-то рискованную операцию из-за «Восхода» – а значит, и из-за него самого, из-за Нечаева. Ради его излечения. Может быть даже – Сергей не смеет допускать это, но – как раз из-за того, что он был ему небезразличен. Захаров разговаривал с ним, когда он был в отключке. Захаров, которого все считали нелюдимым и бездушным, разговаривал со своим пациентом, так мягко и ласково, ч-чёрт!.. Делился мыслями. Надеялся, что всё пройдёт хорошо… Не прошло. Инцидент с падением в ванну с агрессивным полимером, пожар в лаборатории, превращение в форму, которой он теперь стал. И это всё из-за него! Ебучие пироги!.. Да как же простить-то себя теперь?.. Нужно его найти. Нечаев подрывается с места – бежать, бежать дальше, дальше, дальше – выскакивает на открытую площадку с несколькими дверными проёмами, выбирает один наугад – какая хрен разница, всё равно он не знает правильной дороги. Всё вокруг полуразрушенное – застывшие руины его искалеченного сознания. Двигается по очередному коридору, когда откуда-то – отовсюду и ниоткуда, может быть, только в его голове – вдруг начинает громоподобно звучать странная, тревожная мелодия музыкальной шкатулки. Пронзительные звуки громоздкими каплями падают и дрожащим звоном разбиваются вокруг него. У него сердце замирает. Он точно слышал этот мотив раньше. Там, в театре, когда ХРАЗ случайно врубил эту музыку – а потом отговорился, как всегда, «кратковременным перебоем», и голос у него был такой… изворотливый. Он до сих пор не понимает, что это тогда такое было, блядь. Музыка, похожая на колыбельную. Способная успокоить, но у Нечаева херовые ассоциации с колыбельными, особенно если он слышит их в длинных коридорах – в прошлый раз подобное закончилось неприятной встречей с агрессивной Элеанорой, поджидающей его за дверью. Поэтому он только ещё больше напрягается, за неимением оружия сжимая в кулаках пустоту. Чем громче становится мелодия, тем больше его внутренностями завладевает липкая, сковывающая, обездвиживающая тревога, а к горлу подступает тошнота. Что если он застрянет здесь навсегда, в развалинах своего разума, наедине с пустой вечностью. Что если он больше никогда не увидит ХРАЗа. Блядь, он всего-то и хотел – увидеть его хотя бы в Лимбо в человеческом обличии, узнать, каким он был когда-то, постараться… вспомнить. Теперь не увидит – никаким, никогда, никак. В прошлый раз в Лимбо он слышал нежный, родной женский голос, на зов которого шёл – и это, должно быть, помогло ему вырваться в реальность. Наверное, это был голос Кати. Сейчас он слышит чёртову музыкальную шкатулку. Да что за чертовщина здесь творится?! Бежать, бежать. И снова, по кругу – коридоры, коридоры, двери, палаты, больничные койки. Большая пушистая безмордая кошка. Стоп. Кошка сидит прямо перед ним, лениво виляя кончиком хвоста в такт мелодии музыкальной шкатулки – и, он может поклясться, секунду назад её здесь не было. Постоянная обитательница Лимбо, она скрывалась где-то здесь и в прошлый раз – наблюдала за ним с высоты гриба галлюциногенной расцветки или сонно парила в воздухе над безжизненным пляжем. Единственная, кто двигается и выглядит живой здесь, в замершем мире, в котором всё вокруг будто поставлено на паузу. Сейчас она берётся старательно вылизывать пушистую переднюю лапку – точнее, это только так кажется, что вылизывать, потому что у неё очевидно, ну, нет рта – но, почувствовав на себе его взгляд, неспешно встаёт и разворачивается, приглашающе вильнув хвостом. Ну же, иди за мной. Пойдёшь? У Нечаева, в общем-то, не так много вариантов, что здесь делать. Идти за кошкой – всё ж лучше, чем бесконечно плутать в одиночестве. Просто потому, что хуже уже быть не может. Пока он топает за своим пушистым проводником, минуя повороты и поросшие вырвиглазно-зелёной травой цветочные полянки прямо посреди больничных залов, в голове роятся домыслы о природе возникновения этой кошки в его Лимбо. Вряд ли он в детстве зачитывался Льюисом Кэроллом, чтоб теперь его подсознание порождало этакую странную версию Чеширского кота. Кошки – это скорее по части ХРАЗа. «Когда-то у Харитона Захарова была кошка. Белая, пушистая и хорошая». Если это – искажённый этим сюрреалистическим миром образ Муси, то – какого хрена она делает в его Лимбо? Впрочем, всё равно – только выведи меня уже куда-нибудь. Кошка вышагивает неспешно и вальяжно, но каким-то непостижимым образом умудряется оказаться далеко впереди – Нечаев ускоряет шаг, потом переходит почти на бег, но всё равно не может нагнать её; всё вокруг при беге обращается в цветную мешанину по обеим сторонам от него, главное только – не выпускать из виду пушистое белоснежное пятно. И всё равно в какой-то момент он совсем теряет её за поворотом: растерянно оглядывается, и приходится забежать по очереди в несколько однообразных закрытых дверей, идущих одна за одной по коридору, устланному смятой красной ковровой дорожкой; исследовать взглядом обнаружившиеся за дверями палаты – однообразные, с больничными кроватями и почему-то рисунками гигантских синих китов на стенах – чтобы за третьей дверью оказалась… Не палата. Кабинет. Массивный стол в центре, заваленный бумагами и пожелтевшими папками со скучным стандартным «Дело №», ряд шкафов, почти полностью закрывающих одну из стен, поодаль – большое окно, за которым медленно и тревожно низко плывут чернично-серые вьющиеся облака, предвестники скорой грозы. А возле окна, меланхолично созерцая их, стоит и курит… человек. Кошка тоже обнаруживается здесь: оборачивается на Нечаева, словно пожав плечами – я свою миссию выполнила и могу уйти – легко вспрыгивает на подоконник и выпархивает в окно, но, нарушая все законы физики, не падает, а большим пушистым облаком улетает вверх. Мужчина провожает её взглядом и наконец поворачивает голову к нему. И… чёрт. Нечаев не уверен, что это именно Захаров. Честно говоря, он представлял его немного иначе – старше, что ли. С другой причёской. Но из головы сразу выветриваются все стереотипы о том, как должны выглядеть умудрённые опытом учёные и профессора, – благополучно со всеми прочими мыслями. И остаётся одна только мысль, огромная и оглушительная: «Господи, какой же он… живой». Молодой, чуть старше него самого, может, лет сорок; острые черты лица, очки на остром носу, колкий изучающий взгляд небольших, глубоко посаженных внимательных глаз из-под тонких насупленных бровей, напряжённый, настороженный, будто он заранее ожидает подлости от любого стоящего напротив человека, но при этом – с искринками ехидства и с какой-то невыразимой тоской. Плотно поджатые губы. Весь такой… ершистый, даже во внешности угадывается крайне сложный характер. Теперь понятно, откуда столько язвительности в голосе ХРАЗа, да он же просто персонификация ехидства. И всё же, внешность в общем-то самая обычная, среднестатистическая даже – если бы не длинные волосы, заправленные за уши и небрежно разметавшиеся по плечам. Сергей думает, он выглядит как человек, который настолько занят наукой, что ему просто лень или некогда стричься. На нём обычная рубашка, галстук, брюки, белый лабораторный халат. Будто он только сейчас закончил проводить какой-то опыт – или проведывать своих бессознательных пациентов, разговаривать с ними. Сергей делает панически-неосторожный шаг вперёд, боясь, что видение рассыплется, но оно не исчезает, благосклонно позволяя рассматривать себя. Когда он так выглядел? До войны?.. Видение делает ещё одну затяжку и выдыхает дым в окно. Насмешливо интересуется: — Явились? — Не думал, что ты куришь, — невпопад говорит Сергей, продолжая, должно быть, тупо хлопать глазами. Он не хотел бы видеть, какое по-идиотски охуевшее у него сейчас выражение лица. — Ну… курил, то есть. Вроде, в обличии ХРАЗа вечно проводами недовольно мотаешь от моего дыма. — Просто вы курите откровенную дрянь, — Харитон пожимает плечами, затушив окурок в массивной чёрной пепельнице на подоконнике. В целой горочке-горсточке других окурков, едва ли не пересыпающихся за её борт. Чёрт, придётся признать: он волновался. Боялся, что Нечаев не найдёт дорогу. Всё пошло не по плану, когда они оказались в Лимбо, и – дожидаясь его здесь, кажется, вечность, понимая, что если пойдёт сам его искать, сделает только хуже, нужно было дождаться – Харитон просто курил одну за одной, не считая, сколько за это время выкурил сигарет или даже пачек. Хорошо, что здесь это не наносит вред слабому, никчёмному человеческому организму, и можно было безоглядно окунуться в давно забытое ощущение, как дым сладко попадает в лёгкие, туманит голову, расслабляет, успокаивает. Точнее, не ощущение – воспоминание. Всё здесь, в Лимбо – отголоски прижизненных воспоминаний. Он всё ещё ненавидит себя за то, что не помнит мордочку Муси. Самого дорогого существа во Вселенной. Не сохранилось даже фотографий – ну, кто в здравом уме будет запечатлевать на плёнке кошку, даже самую любимую? И теперь он просто не может вспомнить её черты. На их месте – неясная пустота, в Лимбо трансформировавшаяся в пугающий пушистый шар. И он не может объяснить это. Подходит ближе к Нечаеву, остановившись прямо напротив него. Сергей смотрит сверху вниз, затаив дыхание. Как и ожидалось, он выше Захарова, и это неудивительно, солдат «Аргентума» в любом случае должен быть выше учёного – но, на самом деле, ненамного, может, на каких-то полголовы. Крупнее – это точно; Захаров худой, наверное, и поесть из-за своей науки постоянно забывал. Или не считал важным подпитывать пищей своё тело, к которому относился наплевательски. И у Сергея в грудной клетке вдруг удушающе расползается неистовая томительная нежность к этому человеку, и кажется, что он уже тысячу лет любил его, вот такого. Небрежного, зацикленного на науке, забывающего поесть, со всеми этими его заморочками, сочетающего в себе грусть и ехидство. То есть, ХРАЗ, его ХРАЗ, он… он вот такой. Был таким. С ума сойти. — Ну, э… Здравствуй? — и самому себе хочется ёбнуть за глупость, более тупого начала разговора и придумать нельзя. И заодно за то, как невежливо его рассматривает. Наверное, не стоит так уж… беспардонно пялиться. — Ну и поискать же тебя пришлось… Впрочем, когда он оказался здесь, все страхи и опасения мгновенно рассеялись – теперь за своё былое малодушие стало даже как-то стыдно. Неужели он вправду думал, что не сможет найти его и останется пленником Лимбо навсегда? Неужели всерьёз допускал мысль, что его заманили в ловушку? Какой же придурок. — Не передумали? — вместо ответа деловито спрашивает Захаров; голос чуть надламывается неуверенностью, которую он отчаянно хочет скрыть за высокомерным равнодушием. — Нет, с чего бы? — и Нечаев продолжает смотреть на него так, что Харитон действительно различает в его взгляде – решимость. Значит, увидел его настоящую внешность и не отступил? Правда? «У меня встало на тебя в виде ёбанной полимерной перчатки, не думаю, что в облике человека ты выглядел хуже». Харитон мог бы визуализировать ему в Лимбо даже человеческую версию Элеаноры, если нужно. Или себя – иначе. Привлекательнее. Но, во-первых, на поддержание иллюзии потребовалась бы дополнительная концентрация, а Харитон и так в данный момент должен был следить за всем – за синхронизацией их подсознательных мирков, за состоянием Нечаева в реальном мире, за возможными отклонениями в работе «Восхода» – удерживал всё, как кукловод тонкие марионеточные ниточки, накрепко привязанные к его пальцам. Нечаеву-то хорошо – очутился в Лимбо, и никаких больше забот, тогда как Харитон был тем, кто за кулисами, изнутри, обеспечивал красивую картинку для этого шоу. И одновременно с этим должен был стоять на сцене. Перед ним. А во-вторых… сегодня он решил быть честным. С ним и с самим собой. Никаких масок. Поэтому просто открыл ему себя таким, каким был в лучшие свои годы и каким себя видел в собственном подсознании. — Несколько правил, — он решает сразу перейти к делу – чем раньше они с этим покончат, тем лучше – голос звучит жёстко и непреклонно: — Не тянуть меня за волосы. Не делать что-либо, что является физическим унижением – вроде ударов. Не наглеть и не зарываться. Прислушиваться к партнёру. Если вы сделаете что-то, что мне не понравится – я немедленно выведу вас из Лимбо, имейте в виду, что я сейчас полностью контролирую ситуацию. Сергей немного прихуевает от жёсткости этого тона – Харитон не перестаёт его удивлять – а главное, от смысла озвученных «правил». За кого он его принимает вообще? Какие нахрен «удары»? Нечаев шёл сюда с желанием сделать это нежно и чувственно, показать ему все плюсы близости с правильным человеком, и сейчас, когда увидел его – желание быть непривычно-нежным ещё больше затопило волной; или он считает, что если у Нечаева случаются приступы агрессии и врагов он пиздит со всей мощи, то и в постели такой же? И можно было бы сейчас привычно вступить в перепалку, высказать свои мысли, но: ХРАЗ перед ним тот же – да не тот же, с этим Харитоном абсолютно не хочется пререкаться, а хочется – просто кивнуть и безропотно согласиться со всем, что он скажет. Захаров выглядит мягким, но у него здесь какая-то необъяснимая, тяжёлая, осязаемая властность, Сергей чувствует себя почти жалкой мошкой перед взором Бога, создавшего всё вокруг – и этот стол, и нераскрывшиеся дождём черничные облака за окном, и китов на стенах больничных палат, и телевизоры с мультиками, и проросшую по всему Лимбо вырвиглазно-яркую траву. Хочется идти за ним, как безнадёжный пациент за светилом медицины. И поэтому он просто кивает. — Хорошо, — Харитон кивает тоже. — Приступим, — произносит таким тоном, будто они не сексом заниматься собрались, а, блядь, приступить к какому-то серьёзному научному опыту. Может, для него это и в самом деле не более чем опыт. Эта мысль почему-то ранит. Сергей делает шаг ближе, настраиваясь – хочется дорваться уже и безоглядно броситься в омут, попробовать его губами и руками, изучить каждый сантиметр этой чересчур реальной иллюзии, ему ведь разрешено – но вдруг воспоминание пулей пробивает затылок: он же планировал спросить его о том, что услышал по пути сюда. Про какой-то рискованный опыт, связанный с «Восходом», который Захаров собирался провести тайно – опыт, ставший последним в его жизни, и всё из-за него, из-за Нечаева. Сука, он почти забыл об этом, когда увидел его живого, настоящего, из плоти и крови – все мысли моментально из башки вынесло, Харитон снова совершенно зачаровал его, закрутил, завлёк – но теперь он просто обязан узнать. — Подожди, — накрыть его потянувшиеся к нему руки своими, удержать его кисти рук в своих. Это первое их прикосновение здесь, отдавшееся для обоих электрическим разрядом; Сергей слегка вздрагивает, осознавая: Харитон перед ним действительно живой, это не какая-то хренова голограмма. И замечает, что Харитон вздрогнул тоже, как ошпаренный, но рук не убрал. Словно тоже… не ожидал, что они в самом деле могут здесь друг друга коснуться. — Можешь ответить на один вопрос? — Разумеется. Я сейчас существую для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, — голос усталый и чуть раздражённый, но не теряющий учтивой вежливости. — Что вас интересует? — А ты… ты же тоже меня лечил после Болгарии? — Зачем это вам сейчас? Хотите поиграть в ролевую игру, в которой вы – бравый солдат «Аргентума», а я – ваш врач-учёный? — концентрированное ехидство, насмешка, прищур глаз под стёклами очков и выразительно изогнутая бровь, и Сергей смущённо краснеет, но не успевает ответить колкостью, Харитон быстро продолжает: — Вас лечил Сеченов, мне кажется, это мы уже выяснили. Все ваши протезированные конечности – его рук дело. И он доработал «Восход». — Доработал? А кто его изобрёл? — Какая разница, если вы всё равно считаете, что это Сеченов вам жизнь спас? — Можешь просто ответить? — Хорошо, изначально это моя разработка. — И ты решил провести тот последний опыт, ну, с неудачным падением в ванну… из-за «Восхода»? Там что-то не получалось и ты хотел изучить его изнутри, чтобы спасти меня? Харитон непонимающе хмурится, чуть сбитый с толку. — Откуда у вас такая информация? Тот опыт засекречен, и я не собираюсь выдавать его детали даже вам. Особенно вам, — наконец выдёргивает свои руки из его хватки и скрещивает их на груди. — Я не хотел «спасти вас», не надо на меня так смотреть, оставьте звание «спасителя всея СССР» для Сеченова. У меня были иные цели, мне был интересен исключительно механизм «Восхода», а вы, так уж сложилось, оказались лишь удачным первым подопытным, вот и всё, — вздыхает, поправляя очки. — Товарищ майор, смею вам напомнить, что мы сейчас переместились в Лимбо по вашей инициативе ради реализации вашей же абсурдной и нелепой идеи, не стоящей даже моего внимания, а теперь вы задаёте мне какие-то вопросы, не имеющие отношения к делу. — Абсурдной и нелепой идеи, блядь? — у Нечаева даже дыхание спирает от такой наглости. — Да ты сам предложил отправиться в Лимбо! — Именно, — Захаров смотрит на него безнадёжно-уставше и снисходительно, как на ребёнка с признаками умственной отсталости. — Поэтому давайте начнём уже поскорее, — слегка разведя руки в стороны, добавляет с ироничным пафосом: — Я весь ваш. Блядь, ну какой же..! Он специально подбирает такие выражения? От которых, сука, у Нечаева по всему телу пробегает горячая волна и со скоростью света устремляется в самый низ, оседая в резко потяжелевших яйцах и полунапряжённом члене. — А что, так не терпится? — и Сергей подначивает в ответ, спрашивает нахально и с вызовом, задиристо поднимая подбородок. Не срабатывает: Захаров устрашающе невозмутим. Снова скрестив руки на груди, отвечает с уничтожающим спокойствием: — Это вам не терпится, насколько я могу судить по зашкаливающим показателям, которые я фиксирую в отделах орбитофронтальной коры вашего головного мозга. Удивительно, что ещё не наблюдаются физические признаки, — красноречиво опускает глаза на его пах. Сергей почти вспыхивает от смущения, густого и вязкого, как алая краска, чудом не мазнувшая по щекам. Но, конечно, не подаёт вида, только разъяряется больше. — Ах ты… Ну хорошо, давай начнём! — Давайте начнём. — Да, хуле ждать-то! — Отлично. Начнём. И – замирают друг напротив друга, как ощетинившиеся кошка с собакой, буравят друг друга глазами, не зная, что делать дальше; о стальной взгляд Харитона можно порезаться, он медлит, решаясь, наконец низко опускает голову, снимает очки и аккуратно кладёт их на край стола, задержавшись на них рукой, а потом – вдруг подаётся вперёд неожиданным выпадом – таким же неожиданным, как змеёй метнувшиеся к лицу нейросенсорные контакты перчатки – прижимается тонкими губами к чужим губам. Впивается сразу резко и жаляще, как удар тока, положив руки ему на крепкую грудь. Их снова пронзает электрическим разрядом. На этот раз почти больно. Это происходит, блядь, происходит прямо сейчас. Но – они нихрена не могут состыковаться, сойтись ритмами, и Нечаеву неловко за то, что он неприятно царапает чужой гладкий подбородок своей густой бородой, и носами нелепо сталкиваются, и Харитон спешит-спешит-спешит, но потом Сергей кладёт ладони на его щёки, слегка осаживая, по-солдатски твёрдым жестом отстраняет, заглядывая в прищуренные-серые. Вдруг ясно понимает: Харитон целует его так торопливо и без чувств, потому что хочет – поскорее покончить с этим. Как человек, который ест еду, не ощущая вкуса, лишь бы устранить чувство голода и продолжить заполошный бег жизни. Как человек, который занимается сексом без эмоционального вовлечения, только для того, чтобы сбросить напряжение – или чтобы партнёр получил своё и отстал наконец. Физиологический процесс, не больше. Раздражающий и мешающий его гению. Да, ХРАЗ погрузил его в Лимбо с конкретной обговорённой целью – абсурдной и нелепой, ха – но, по сути, сейчас просто делает ему одолжение. «Трахай или чего ты там хотел, пытайся доказать свою точку зрения – только быстрее, и отъебись». Паттерны уставшей продажной женщины: во время секса думать только о цели, чувствовать неприязнь к самому процессу. Ну нет. Они здесь не за этим. И Сергей снова касается губами, но на этот раз сам задаёт ритм, неспешно и твёрдо, чтобы он прочувствовал каждое, блядь, каждое чёртово касание языка изнутри, нежно держит ладони на его скулах, целует крепко, долго и основательно. Вдумчиво, глубоко, влажно. Чтобы распробовать. Чтобы он распробовал. И скоро они подстраиваются под губы друг друга. И становится сладко. Хорошо. Хорошо. Целовать его, живого горячего человека, ловить губами заполошное дыхание, жадно осязать, пусть и в этой «симуляции», посреди разъёбанных развалин своего мозга. Усадить его на стол, чтоб тесно, ощутимо физически обнял его бёдра ногами. Не отрываться. Они неспешно исследуют друг друга. Нечаев притягивает Харитона всё ближе так, будто не может насытиться, будто хочет его во всех смыслах, будто жаждет раствориться в нём, вплавить его в себя – чтобы не осталось ни миллиметра между. Осторожно пропускает его длинные пряди волос на затылке сквозь пальцы, зарывается рукой, но несильно, чтоб не дай Бог не дёрнуть – помнит одно из ебучих «правил». Но тут же убирает руку – такому вояке как он нихрена не сто́ит случайно не рассчитать силу. Лучше просто целоваться ещё. Между ними искрит, в облаках за окном притаилась гроза и в серо-фиолетовом воздухе осязаемо пахнет электричеством, каждый поцелуй – волна тока по переплетённым телам, будто они под напряжением. Поцелуи с ХРАЗом – это удары тока. Но, в конце концов, к этому можно даже привыкнуть. И время перестаёт иметь смысл, всё перестаёт иметь смысл – хотя здесь, в Лимбо, время вовсе идёт совсем иначе: в прошлый раз он, наверное, вечность собирал сказочные яблочки, огоньками подсвеченные и зависшие в воздухе по всему Лимбо, в этот раз – вечность плутал по коридорам, хотя в реальности наверняка прошло не больше нескольких минут. Останавливается, чтобы перевести дух; Захаров старательно избегает его взгляда – отличный повод мельком рассмотреть его так близко, бледного, сосредоточенного, сдвинувшего надбровные дуги, космос голубоватых ниточек сосудов на усталых веках, неглубокие морщины на лбу, крошечные блескучие росинки пота на висках. Губы, к которым жизненно важно прикоснуться своими снова, но тут боковым зрением Сергей замечает вдруг – на подоконнике опять сидит пушистый безмордый зверь и неотрывно наблюдает за ними. Неуютно. Чёрт. Сергей понимает, что так не может. Ну и как прикажете в таких условиях продолжать? — ХРАЗ… Харитон, то есть, там это, вон, — приходится показать причину заминки, активно кивая в сторону окна. Захаров дезориентированно оборачивается, словно неосмысляя, словно поцелуи выбили из него вообще всю рациональность мышления, прищуривается: — И что? — Она смотрит. — У неё даже глаз нет, Серёж, — тяжёлый, осуждающий вздох. — Но она смотрит. Почему у неё нет морды, кстати? — Я не собираюсь рассказывать вам всё, — отрезает Харитон, а потом Сергей снова переводит взгляд на окно – и там уже никого нет. Сделал ли это Захаров силой мысли или она сама всё поняла и тактично исчезла – остаётся такой же загадкой. — Странно здесь всё. — У нас в некотором смысле общее Лимбо, Сергей. Иначе откуда, вы полагаете, в вашем Лимбо моя кошка? — Вот и я думаю, — веско кивает Нечаев. Хмурясь, снова притягивает его за плечи к себе. Целовать только в податливые губы уже катастрофически мало. Рваным жестом расслабляет его галстук, снимает и отбрасывает в сторону, вытаскивает его рубашку из брюк, на пуговицах рубашки пальцами сталкиваются уже вместе, нетерпеливо расстёгивая общим усилием. А потом губами и языком – жадно изучать открывшуюся кожу шеи, острые ключицы, впалую грудную клетку, ходящую ходуном из-за тяжёлого дыхания. Нетерпеливо оставлять засосы и отметины, выпуская наружу внутреннего собственника и неуправляемого зверя. Кожа у Харитона горячая, будто у него лихорадка. От груди снова наверх – широко и влажно накрыть губами выступающий кадык, щекотнуть щетиной шею, повинуясь собственной сдавленной нежности – обвести кончиком носа ушную раковину и прикусить мочку, заслуживая дрожь и неглубокий вдох. Заслуживая – поощряющую руку в своих волосах, путающую пальцами причудливую причёску из коротких косичек. Забытая нежность. Всё-таки Харитон успел совершенно забыть, каково это – быть человеком и чувствовать кого-то… так сильно рядом. Настолько близко. В его личном пространстве, в пустоте между своих колен и бёдер. Он терял человеческое по капле, оно отмирало, как ненужный атавизм. А теперь – накатило волной всё и сразу, и Сергей заставлял его вспоминать, кем он был (кто он есть?), Сергей сметал всё своим первобытным желанием, животным напором, своей военной твёрдостью, небрежной силой… Бравый мускулистый солдат «Аргентума» и его врач-учёный. Пожалуй, это правда заводит. Да. — Сергей… — сипло выдыхает Харитон куда-то в воротник его комбинезона. Хочет нетактично грубо оттолкнуть этого засранца – ну откуда знает, что шея и уши у него всегда были не менее чувствительными, чем всё его полимерное тело теперь? – но делает над собой усилие и не делает ничего. Учит себя стоически принимать ласки. Сохранять подобие спокойствия в центре урагана. Но спокойствие рассыпается на тысячу осколков, когда его личный ураган остро прикусывает тонкую кожу на его шее. И тут же зализывает – мягкое, но сильное надавливание языка, сопровождаемое дразнящим жжением от щетины на коже. Его личный ураган сминает его ягодицы, притягивая его на самый край стола к себе, с тихим рыком одним движением вплавляя его в каменную твёрдость собственного тела – и Харитону уже даже почти не стыдно за вырвавшийся сквозь плотно сомкнутые губы жалкий стон. Любой застонал бы на его месте. — Хочу тебя, — низко и требовательно рычит Сергей, выглядя сейчас даже… по-настоящему опасно. В нём правда есть что-то от пса. И сейчас в голове этого пса пульсирует только одна короткая команда – «Взять». Но он не спешит. Сахарную косточку нужно распробовать. Конечно, зыбкость воспоминаний мешает Нечаеву составить чёткую картину собственного поведения и привычек в сексе, что он любит и что не любит, но что-то подсказывает ему: вообще-то долгие прелюдии и все эти телячьи нежности – не по его части. Будь перед ним сейчас какая-нибудь грудастая девчонка – уже давно завалил бы в койку, и дело с концом. Только с Харитоном иначе. Иначе: не о похоти и не о чём-то низменном, а о чём-то более высоком и важном. Это – ставить на первое место не собственное удовлетворение, а чужое. Это – совершенно терять голову, даже ещё когда они оба одетые. Это – настолько сильно хотеть слиться с кем-то воедино, чтобы стать единым целым. Это неожиданно и странно. Наверное, так у него было только с Катей. А может, и вообще никогда ни с кем раньше не было – он не помнит. И просто целует-кусает-терзает это тело, выбивая шероховатые вздохи; тело, человеческое, лихорадочно-горячее, такое настоящее, такое необходимое ему сейчас, и отчаянно думает, что не хотел бы когда-либо вообще покидать Лимбо, если здесь есть вот такой Харитон и возможность касаться его вот так. Не двумя пальцами полимерный сгусток внутри устройства ХРАЗа, не холодный металл звёздочки, а вот так – всеми ладонями, жадно вплавляясь, гуляя руками по температурной коже под рубашкой и халатом на спине, по бокам и груди. Прижимает руку с левой стороны его грудной клетки, чувствуя, как там – заполошно отзывается ему навстречу беспокойное живое сердце. Он не хочет возвращаться в мир, где Харитона нет, а всё, что от него осталось – жалкий кусочек жизни в его ладони. Остаться бы здесь вот так – можно? можно? «Совершенно сказочная страна, наполненная странными видениями и замысловатыми персонажами. Страна сильнейшего эмоционального прилива и полного освобождения. Там ты знаешь всё и в то же время не смыслишь ни в чём. Не беспокоишься, не переживаешь…» – прокручивается в голове голосом Захарова. Совершенно сказочная страна, в которой вот он, Захаров – такой отчаянно-живой и такой настоящий. Даже если на самом деле всё это ненастоящее – имитация счастья – и Сергей сам сейчас лежит без сознания на диване в домике бабы Зины. Но об этом не хочется думать. Ни о чём не думать, пока Харитон плавится в его руках и под его голодными губами, награждает потемневшим, тяжёлым, гипнотизирующим взглядом, наконец лишаясь – своего защитного кокона, лишаясь – возможности мыслить, анализировать, сдерживать себя, а просто изгибается, сдавшись, подставляясь под ласки, и просяще тянется к нему. Так же изгибается и тянется, как вечно двигаются в завораживающем изящном танце проводки перчатки. Обвивает руками его шею – так же, как проводки тесно обнимали пальцы. Позволяет соединить их губы и дыхание в ещё одном поцелуе – гораздо более глубоком и нетерпеливом, чем все поцелуи до этого, таком, от которого темнеет в глазах, таком, который обещает немедленный и окончательный переход к чему-то большему. Логичный и ожидаемый переход – учитывая, насколько напряжены их притирающиеся друг к другу через слои одежды члены. Сергей целует его так, словно помечает и заявляет свои права на обладание, словно уже трахает его языком, словно вот-вот завалит на стол и подомнёт под себя. И Харитон не против. Только вот… Он вдруг заставляет себя отпрянуть, слегка отталкивает его, с трудом высвобождается из плотного захвата напористых губ, чтобы произнести: — Товарищ майор, одна просьба. Я… — Подожди, — Нечаев прерывает его, хмурясь, думая о чём-то своём. Решительно выдаёт: — Мы не будем делать это на столе. Сожми ноги за моей спиной покрепче, — и, прежде чем Харитон успеет что-то сказать, устраивает его руки на своих плечах, надёжно подхватывает под спину обеими руками и тащит куда-то из кабинета в коридор. Харитон едва не заваливается назад от неожиданности и унизительности положения, самого факта… Да его никто никогда так..! Что он себе позволяет?! — Товарищ майор! — он пытается прозвучать грозно, но выходит жалко. Чувствует, как под его судорожно вцепившимися в чужие плечи пальцами напрягаются и перекатываются мышцы. — Угомонись, перчатка, — Сергею определённо очень весело, он забавляется и играется собственной силой, легко перехватывая его поудобнее. — Я и так тебя постоянно таскаю – на руке, ну, а сейчас – на руках. Мне не тяжело, у меня половина тела из железок, ты же знаешь. Где это было, бля… А, вот, — он находит взглядом двери в больничные палаты – коридор причудливо изменился, теперь они оказались с другой стороны – и заносит его в одну из них. Здесь нет окон и больше не видно величаво плывущих завихрений облаков, зато слышен где-то за стенами мерный гул дождя, то стихающий, то нарастающий – звук, под который приятно засыпать или читать книгу, любимая погода Харитона. Сергей мягко опускает его на стоящую здесь больничную кровать, усаживает, а сам садится у его ног на полу и смотрит снизу вверх. Харитон выглядит ещё бледнее на фоне ярких изображений китов на стенах – пронзительно-синих в спиралевидных вихрях волн, напоминающих «Звёздную ночь» Ван Гога. — Видел здесь койку, здесь-то оно получше будет. Так чего ты там хотел… какая просьба? В глазах Нечаева столько плохо скрываемой нежности, в руках Нечаева столько сильной заботы, что Харитон чувствует смятение. Неприятное ощущение, как когда выверенный до мелочей в теории научный опыт на практике идёт не по плану, а его ожидания не оправдываются. Так не должно быть. Нечаев не должен быть… таким внимательным к нему, таким удивительно умным потрясающим мальчиком, предвосхищающим его пожелания. Неудивительно, что Дима его ценил. — Вы угадали, — приходится нехотя признать спустя мгновение молчания. — Я не хотел делать это на столе – неприятные ассоциации, знаете ли. Хотя я мог бы визуализировать в кабинете диван. — А теперь визуализируй, ну не знаю, вазелин, что ли, если такой умный, — на слове «вазелин» грубый, окрашенный похотью голос немного проседает. Смущается. — Мы в Лимбо, здесь всё условно и нет необходимости в тщательной разработке мышц, мы можем сразу, минуя этап подготовки, так как негативные последствия всё равно исключены. Впрочем, если вам важна реалистичность – пожалуйста… Смазка в кармане халата. Сергей вздыхает, по-собачьи кладёт голову на его бедро, с силой потираясь лбом о ткань брюк, одновременно с этим ныряет рукой в его карман, где ещё секунду назад ничего не было, достаёт, вертит в руках, усмехается. Это не привычный вазелин «Норка», какой есть в каждой советской квартире, а какой-то незнакомый тюбик с английскими надписями, Нечаев разобрать может только буквы K Y, в остальное не вглядывается, заграничное что-то. Ну-ну. Всё-таки постулат «В СССР нет секса» ставил крест на развитии советской науки и полимерной промышленности в этой сфере. А могли бы… Некстати вспоминается прозрачно-блестящая полимерная масса, выступившая тогда из звёздочки ХРАЗа, и как она ощущалась приятной влажностью на кончиках пальцев и на члене. В СССР нет секса – что уж говорить о сексе между двумя мужиками. При всей своей задиристости и показушной браваде сейчас, Нечаев немного смущён и не знает, как перейти к следующему этапу – даже если учесть, что они оба возбуждены до предела, а у него отчаянно ломит яйца и туманится мозг. Но блядь, у него впервые секс с мужчиной. Да победить «Ежиху» казалось проще, чем это! Хотя бы потому, что сражаться он умеет, а здесь – понятия не имеет, что делать без риска напороться на недовольство или, того хуже, на язвительный комментарий Харитона, этой острой на язык сучки. Но Харитон сидит перед ним, в расстёгнутой рубашке, растерявший всю свою строгую закрытость, с уже начавшими наливаться цветом засосами на шее и ключицах, заманчивыми порозовевшими губами, смотрит насмешливо чуть исподлобья и не собирается помогать, словно хочет посмотреть, как далеко это может зайти и на что Нечаев вообще способен, будто экзамен у него принимает, и хочется стереть эту насмешливость с его тонких губ. Ну, Сергей и стирает – наваливается резко вперёд, роняет его спиной на постель и яростно целует, кусаясь, вжимаясь стояком в его пах и несколько раз вдвинувшись бёдрами, почти трахая через одежду, выбивая несдержанный стон-вздох в собственные губы; кладёт руку ему на шею и немного сжимает горло – ощущая под ладонью, как хриплым стоном вибрирует его гортань. Будто поймал ладонью его невозможный, с ума сводящий голос. И этот стон неожиданно резко придаёт уверенности: Сергей смелеет, дуреет, целует под челюстью и всё ниже, ниже, руками начиная расстёгивать его брюки рваными, дёрганными, совсем уж нетерпеливыми движениями. Короткое «Приподнимись» – чтобы провести руками по его пояснице и бёдрам, спуская с него наконец-то брюки с бельём, обнажая всё бо́льшую площадь белой кожи, пока Харитон внизу ловко скидывает с ног туфли. Оставить только в халате и расстёгнутой рубашке – это почему-то кажется сексуальнее, чем если бы раздел полностью, – учёный в беспорядке. Сползает ниже, твёрдо уперевшись обеими руками в его острые колени – почти не дышит, замирая взглядом на его ровном члене между разведённых ног. Харитон ощущает себя препарированной лягушкой, распятой на лабораторном столе под этим взглядом. Он, безусловно, рад, что с него стянули ставшие ужасно тесными брюки и бельё, по которому уже растеклось липкое пятно предэякулята, но – он оказался не готов вот так лишиться последней линии защиты. За время бытия ХРАЗом вошло в привычку чуть что прятаться за звёздным щитом, но сейчас – не спрятаться, не укрыться полой халата – он так доступно открыт перед ним, пока ещё полностью одетым, что хочется возненавидеть и трижды проклясть себя за саму идею синхронного перемещения в Лимбо – но вместе с тем его как-то необъяснимо заводит этот голодный взгляд. По ощущениям, Нечаев бестактно разглядывает-изучает его неприлично долго, хотя на самом деле – не дольше секунды. Затем – с силой ведёт обеими руками по его ногам от коленей наверх к бёдрам, гладит, а потом припадает снова к нему, тычется влажно языком в яремную впадину, ведёт носом и губами по его груди и впалому животу, вздрогнувшему от прикосновения. Перемещается ниже на кровати – чтобы целовать-ласкать низ живота и около, заставляя дышать тяжело и елозить по простыни, щекочет и искалывает его кожу своей щетиной, и ощущается это опять – мини-разряды тока. Но даже не касается пульсирующего напряжённого члена – что за поганец, да как только наглости и выдержки хватает так дразнить, когда они уже оба на пределе?.. Хочет, чтобы он просил? Ну уж нет, ХРАЗ и так достаточно унизился, когда в прошлый раз в комнате отдыха умолял о прикосновении его пальцев. И Харитон ёрзает, и кусает губы, и впутывает руку в его волосы – аккуратные косички превратились в полнейший бардак, но это выглядит так горячо, что хочется просто подтянуть его к себе и любоваться бесконечно – немного тянет за короткие пряди, чтобы оторвался от своего занятия и посмотрел на него. — Сергей Алексеевич, — выдыхает измученно. Нечаев поднимает голову и с трудом фокусирует замутневший взгляд на его лице. Абсолютно, безнадёжно и бесповоротно неприкрыто-обожающий – и это, наверное, катастрофа. — Разденьтесь тоже, товарищ майор, — тихо говорит Харитон севшим голосом. — Хочу на вас посмотреть. И он кивает, как будто принял команду, чётко посланную ХРАЗом ему в мозг. Ухмыльнувшись, легко и пружинисто встаёт с постели, отходит на шаг, снимает комбинезон, тяжёлые сапоги, стягивает водолазку через голову, красивым жестом вскинув за спину руки с напрягшимися от этого движения бицепсами. Потом снимает нижнее бельё – резинка трусов задевает головку члена, когда тот полностью обнажается перед ним – крупный, покачивающийся, перевитый венами. Вид, вызвавший одновременно шум в ушах и фантомную тяжесть на языке. Нечаев бесстыдно красуется, заметив блеснувший огонёк в чужих глазах. Ну да, у него есть на что посмотреть. — Нравится? — хмыкает, решив подъебать его. Этакая ответочка за то ехидное ХРАЗовское «Скучали?». Харитон игнорирует вопрос, но – впервые за всё это время проявляет не какую-то вынужденную покорность обстоятельствам и не усталое потакание его прихоти, а собственный живой неподдельный интерес, жадно пожирает его мутным взглядом, старается распределять внимание по всей фигуре, но глаза то и дело предательски устремляются вниз, к тому, что игнорировать уж точно невозможно. Как загипнотизированный, поднимается с кровати и оказывается рядом, чтобы – осторожно докоснуться до мускулов, погладить, ощупать рельеф мышц, твёрдость торса, крепость натренированных плеч. Наконец-то не через одежду, и уж тем более не прикосновениями нейросенсорных контактов, а так – по-настоящему, кожа к коже. При этом всё ещё отчаянно стараясь выглядеть незаинтересованным – но он сам понимает, насколько эти попытки фальшивы, искринки честного восхищения в глазах выдают его с головой. Нечаев слишком… такой по-мальчишечьи непосредственный с этим его озорным самодовольным взглядом и такой по-мужски обезоруживающе горячий… До Болгарии Нечаев был не таким мускулистым, с менее выраженными бицепсами – но, воистину, развитие науки в области создания роботизированных протезов двигалось семимильными шагами. Более того, наука достигла таких успехов, что между протезом и живым телом даже не заметно швов или шрамов – но Харитон всё равно почему-то с точностью до миллиметра помнит, в каких конкретно местах плечо переходит в боевой имплант, прослеживает места невидимых швов пунктирной дрожью губами и кончиком носа. Тонет в нежности и чём-то ещё непонятном и смутном, что страшно признавать. Ощущает, как под левой лопаткой у него начинает вдруг ныть и болезненно жечь калёным железом – странное чувство, которое с юности донимало его в такие моменты; и теперь, когда в реальном мире он пребывает в форме полимера – это чувство, а точнее, воспоминание, продолжает иногда вгрызаться во всё его существо. Фантомное ощущение. Его задрали эти фантомные ощущения. Неприятные, ненужные, горькие отголоски прошлой жизни. Поскольку он встал с кровати, Сергей находит этот момент удобным, чтобы сбросить с него и лабораторный халат, проведя руками по его плечам, но оставляет на нём рубашку. Харитон словно не замечает этого. «Привлекает ли меня его фигура, накачанные плечи, или проблема лежит глубже?» – звучат в голове у Сергея слова из того щебетаря Захарова, услышанного в Академии Последствий. И сейчас он воочию может видеть, насколько сильно это его привлекает. До головокружения. Харитон даже может не озвучивать ответ на заданный ему вопрос – всё очевидно и так. Да, ему нравится. И может быть, Харитон в глубине души отчаянно ненавидит самого себя за эти желания, но сейчас выглядит просто очарованным. Опьянённым. И за это восхищение во взгляде Нечаев готов безоглядно всё отдать и всё ему простить. Только вот к этому восхищению всё явственней примешивается ещё и какая-то невнятная тоскливая боль. Нечаев понимает: самоненависть. Которая уже не в глубине души, а прямо здесь, ядовито плещется в глазах, затмевая расширившиеся зрачки. Блядь, ну разве правильно изничтожать себя по капле за собственную ориентацию, за то, какой ты есть? — Слушай, ты не должен ненавидеть себя за то, что тебе нравится, — помолчав, не зная, как подступиться и что сказать, Сергей пытается как-то подбодрить его, хоть это и бесполезно. Снова бережно кладёт свои широкие ладони на его щёки. — Это нормально… — Не надо, товарищ майор, — Харитон, мотнув головой, отвечает невпопад, и непонятно, что конкретно не надо – говорить, трогать или что. И выглядит в этот момент таким уничтоженным и затравленным самим собой, что Нечаев просто целует его, уже не страстно, а мягко, спокойно, ободряюще. Ебучие пироги, да для него самого это вообще всё в новинку; он не помнит свой прошлый опыт в отношениях, но почти уверен, что привлекали его всегда только девушки, и всё же – то ли из-за гибкости натуры, то ли из-за возрастной незакостенелости – свою влюблённость в Харитона он принял как-то до смешного просто и легко. Влюбиться в мужчину – не страннее, чем влюбиться в свою полимерную перчатку. Мало ли, чего на свете не бывает, а сердцу не прикажешь. Но Захаров делает из своей ориентации вселенскую проблему – так же, как и делал проблему из несовершенства физической оболочки – и кажется таким несчастным и потерянным в своих сомнениях, что невольно приходится брать на себя инициативу. Целовать. Доказывать на деле, что это, чёрт возьми, нормально. Не бойся, я возьму тебя за руку и бережно проведу через ад твоего собственного сознания. Так же, как ты – ведёшь меня. Сергей вдруг почти физически осознаёт, что Харитон перед ним сейчас – не человек в реальности, способный скрывать свои эмоции и держать свои страхи под контролем, сохранять хорошую мину при плохой игре. Не перчатка, которая при желании может прикинуться безэмоциональным ИИ, как ХРАЗ часто и делает. Харитон перед ним сейчас – все обнажённые эмоции, все сомнения, вывернутые наружу, по сути это мозговой импульс, мысль, какая-то пульсирующая дрожащая нейронная волна, облачённая в образ человека и подключённая к его сознанию. Да ещё и, очевидно, отвлекающаяся на контроль за их погружением в Лимбо. Наверное, у него поэтому не получается в полной мере маскировать все свои комплексы. В поцелуе они перемещаются на кровать, Сергей заваливает его под себя, раздвигая своим коленом его ноги, закидывает его ноги себе на бёдра, всё ещё на волне этой смелости – в голове оглушающая пустота – нашаривает позабытый где-то в простынях тюбик смазки, выдавливает себе на пальцы сразу густо и много, касается между его ягодиц, вонзается пальцами глубже, неспешно и дразняще – Харитон запрокидывает голову, сжимает в кулаках простынь и задушенно стонет. Их обоих прорезает воспоминанием, как он трахал пальцами его звезду, и Харитон давится смущением и отворачивается в сторону, смотрит куда угодно, только не на Нечаева. Потом закрывает глаза, зажмуривается, хмурится. Вообще-то, они с Димой в своё время творили много чего – особенно по первости, на энтузиазме. А уже после разрыва с ним, в последние годы, чисто для снятия напряжения пару раз – с двумя молодыми парнями из театра, с которыми тайно свёл его Ласточкин, чтоб его. Так что Харитон мог бы назвать себя почти искушённым во всех этих делах. Для Нечаева же – такое впервые, но недостаток опыта он с лихвой компенсирует одичалым рвением и искренним желанием. И рядом с ним Харитон почему-то сам чувствует себя ещё более неопытным юнцом, которого впервые касаются, впервые раскрывают настойчивые пальцы. Чёртово Лимбо явно не подсовывает ему воспоминания из прошлого, а создаёт какие-то новые пугающе-сильные ощущения, и это странно. Слишком сильные. Как никогда раньше. Он жмурится крепче, чувствуя, как у него горит всё лицо, впивается руками в плечи Сергея и сосредотачивается на том, чтобы не пытаться униженно насаживаться на пальцы. Хотя так хочется. Глубже. Там… Сергей упирается лбом в его плечо, решив не стеснять его пристальным взглядом. Сквозь загнанные вздохи вдыхает запах его волос – почему-то опьяняюще пахнет черникой, такой же отчаянно-фиолетовой, как облака за окном в соседнем кабинете, а ещё дождём и чернильной грозой – и терпеливо продолжает движения рукой. Это всё в самом деле лишь условность, но Нечаев сам попросил реалистичности – поэтому, должно быть, пальцы проходят так туго и трудно. В какой-то момент он сгибает пальцы и касается внутри той-самой-точки – от чего Харитона простреливает электрической судорогой и изламывает стоном. А Сергея в очередной раз прошивает от этого стона – человеческого, живого, громкого. Голосовой модуль перчатки не менял его настоящий голос, как то было с говорящими трупами, а только искажал до механического, и сейчас, не скованный машинным шипением и хрипом, он звучал одновременно и знакомо, и по-новому – так мягко, так крышесносно. Звучал уютом и домом; голос, в котором хочется раствориться и утонуть, попробовать его наощупь и на вкус, тембр, будто напитанный наркотическим веществом, которое так необходимо ещё и ещё, возымевший над ним какую-то необъяснимую власть, приковавший к себе накрепко. Подумать только, когда-то в начале Сергея бесило, что перчатка бесконечно пиздела под руку – а теперь он хочет попросить ХРАЗа, чтобы тот рассказывал ему свои научные теории или детские сказки на ночь… От следующего грубого движения пальцев внутри Харитон пытается извернуться под ним, но в итоге просто ещё сильнее сминает руками ему плечи до синяков. Решив, что достаточно, Сергей убирает пальцы. — Как ты хочешь, чтобы мы это сделали? — спрашивает резко охрипшей требовательностью, щекоча колючей щетиной ему ухо. — Выбирай позу. От этого по-солдатски простого и прямого приказания Харитона невольно разбирает смех. — Когда я слышал подобную фразу в прошлый раз в театре у стоек с балеринами, мне пришлось экстренно штудировать сборник балетных поз, — произносит он с трудом, у него немного заплетается язык, а между ягодиц отвратительная пустота и голодная пульсация после того, как оттуда ускользнули широкие мозолистые пальцы. — В этот раз предлагаете обратиться к «Камасутре»? — А я думал, ты это сам такой знаток балета и разбираешься во все этих… антитюдах. — «Аттитюд», товарищ майор. Что ж, придётся открыть вам тайну: системы перчатки подключены к базам знаний. Хотя, безусловно, сам я тоже неплохо разбираюсь в балете, вы правы. Нечаев нетерпеливо кивает, шумно сглатывает; по лицу на секунду пробегает какая-то сложнораспознаваемая гримаса с тенью грусти: — Не хочу сейчас о балете. Тебя хочу пиздец как. Ну так что? И не отстанет же, гадёныш, ещё больше вгоняя в краску. Харитон, честно говоря, растерян: никто никогда даже не думал спрашивать – всё происходило как-то само собой, стихийно… и, надо признать, не всегда так, как ему бы хотелось. Неудовлетворяющие акты близости с каждым разом делали его всё более притязательным критиканом в постели, раздражающимся даже от того, что партнёр как-то не так подышал в его сторону. Он неопределённо пожимает плечами: — Давайте без изысков. Может быть, подсознательно ему хочется, чтобы Сергей смотрел ему в глаза, когда будет делать это. Дима никогда не смотрел ему в глаза в такие моменты – возможно, стеснялся? Но Нечаев не стесняется: наоборот, лапает его всего взглядом, внимательно изучает с первобытным интересом – что в облике перчатки, что сейчас, с тех пор как встретились в Лимбо, с тех пор как раздел его, бесстыдно елозит глазами по голой груди, ногам и паху, облизывает нескрываемым – незаслуженным – восхищением. — Как скажешь, — кивает, и тут же его глаза вдруг озаряются каким-то шалым блеском: — Тебе виднее, у тебя явно анал-итическое мышление, — дурацки усмехается, сделав паузу в слове, и смотрит на него, словно ожидая взрыв смеха в ответ. Как уже бывало, когда пытался травить перед ХРАЗом анекдоты. Вот только вместо смеха Харитон едва не разражается стоном разочарования, и нетерпимо коротко вскидывает бёдра, отчего их напряжённые побагровевшие члены на секунду болезненно сталкиваются, посылая мощнейший разряд по всему телу у обоих. Идиот, он что, правда пытается шутить в такой момент? — Отлично, товарищ майор, а теперь сдайте ключи от каламбурошной, — ровно цедит сквозь зубы Захаров, награждая его уничижительным и строгим взглядом. — Но я ещё собирался пошутить про «Надел перчатку – а она мне как раз»! — Это банально даже для вас. — Б-анально, — выдаёт это чудо, упирается лбом в его ключицу и тонет в хриплом смехе. Кажется, немного истерическом. Таком, что ХРАЗ, встревожившись, технично на автомате сканирует показатели его организма: повышенная активность мозга и учащённое сердцебиение в реальности, но, впрочем, в пределах нормы. Понимает: когда Нечаев волнуется, всегда старается найти утешение в юморе. — За что вы мне такой достались, Сергей Алексеевич? — несдерживаемая теплота в голосе и мягкий смешок, нежное поглаживание ладони по спине, но для порядка нужно – осуждающе закатить глаза. Поинтересоваться ворчливо: — Вы закончили? — Ещё не начинал вообще-то! Когда я кончу, ты почувствуешь. — У слов «закончили» и «кончили» различный морфологический состав, что автоматически делает ваш ответ неостроумным. Имейте в виду, что вы сейчас как никогда максимально приблизились к риску быть выведенным из Лимбо. — Зануда. Ну смешно же, ну, — Нечаев, кажется, всерьёз пугается угрозы и чуть меняется в лице, хотя в глазах остаются смешливые чёртики. Грубоватым, несвойственным себе жестом заглаживает за ухо его прядь волос, заглаживает вину: — Не злись, я же вижу, тебе нравится. Харитону приходится признать: нравится. Нравится – какой он непосредственный и дурной, и как иногда возвращается коротким озорным проблеском, солнечным зайчиком, тот самый Нечаев из прошлого до Болгарии, каким он его знал – неблизко, но знал, – вечный разбитной балагур и любимец всего «Аргентума», который, оказывается, болтлив в постели и шутит тупые бесячие шутки, и как он в этом плане не похож на Сеченова, с которым всегда всё было так смертельно серьёзно и до ужаса драматично. С Серёжей – легко. И демоны самоненависти и неправильности благополучно покидают его, когда Нечаев, покрепче перехватив его ноги на своей талии и не разрывая взгляда, уверенно кивает ему, предупреждая – вот сейчас. Готов? Три-два-один. Ноль. Харитон нихрена не готов. Электрический импульс: не влезай – убьёт, но Нечаев давным-давно проигнорировал это предупреждение, которое почему-то забыли выгравировать на стальном ободке звёздочки ХРАЗа, влез, втрескался, вшибся, а значит, уже поздно. По его позвоночнику хлёстким ударом плети прокатывается волна тока, когда головка его члена раздвигает тугое и влажное и с напором погружается дальше. Всё получается так интуитивно и просто, словно в этом ничего такого и нет. В реальности, вероятно, это было бы иначе и сложней, и ещё более неловко, но в Лимбо всё как будто понарошку, и вместе с тем – до умопомрачения реально. — Бл-ляяядь, ёбанный ж ты пиздец… Д-да, сука… — он низко рычит сквозь зубы, когда входит наполовину – вроде растягивал его долго и старательно, а всё равно ужасно узко для его размера – а потом, проследив за состоянием Харитона и решив, что можно продолжать, тягуче въезжается до основания, член упирается в простату, и Харитон, выгнувшись и едва не стукнувшись затылком о железные прутья изголовья, не удерживается, чтобы сорванно не заматериться тоже: — Ебучие… — Пироги? — Нечаев даже останавливается и в полном восторге смотрит на него, ему пиздецки нравится слышать от ХРАЗа мат, а уж его излюбленное ругательство, да ещё и в такой момент – просто подарок. Харитон хмурится – хотел бы сказать язвительное что-то, вроде «О, не задохнитесь от счастья» – но распирающее чувство наполненности изнутри мешает мыслить и дышать, духу хватает только посмотреть на него испепеляющим взглядом и сдавленно процедить: — Двигайтесь, пожалуйста, Сергей, — и сжать ногами его твёрдую талию сильнее, словно понукая лошадь, ну, давай же. А потом, найдя в себе какие-то жалкие крупицы сил, тихо добавить: — И… можете уже шутить про перчатку, которая вам как раз. Но Нечаеву уже не хочется шутить. Нихрена не до шуток. Наоборот – удушающим жаром бросается в лицо непристойная мысль: «Чёрт, и в самом деле как раз» – настолько тесно его член обнимают панически сжавшиеся мышцы. Почему-то Сергея нереально заводит тот факт, что Харитон обращается к нему неизменно учтиво и сверхвежливо на «вы», даже сейчас, в койке, и это при том, что по возрасту-то Нечаев младше, а он к нему – «ты», потому что привык: ХРАЗ – всецело принадлежащее ему устройство, которым он пользуется, его перчатка, помощник, его личная вещь, его собственность. Если б ХРАЗ не прикидывался ИИ с самого начала, может, их взаимодействие сложилось бы по-другому, но теперь уж так, как есть. И ещё сильнее ударяет в голову: фактически Харитон сейчас тоже весь ему принадлежит и он им пользуется… буквально. Использует его, имеет его. Ебучий пиздец. Он в нём. Внутри. Где так горячо и дуряще тесно. И пусть на самом деле это лишь иллюзия тесноты и обнимающего жара, и пусть в реальности его член не получит разрядки, но здесь, в плотном коконе внутри сознания, в идеальном выдуманном мире, его желания получат удовлетворение; беснующаяся его любовь изольётся и, может, притихнет уже наконец, перестанет глодать его измученную душу. Это чистая магия, волшебство – связь их мозговых импульсов в этой «волшебной стране», где они могут соединиться и переплестись воедино. Где происходит так много, пока в реальном мире не происходит ничего. И он начинает двигаться. Поршневыми толчками, сразу найдя верный ритм. — Ты… тоже всё чувствуешь? — наклоняется ниже всем корпусом, вдвинувшись глубже и зажав его член между их животами, пытливо заглядывает в серые сощуренные глаза, спрашивает очень хрипло и требовательно. Возбуждающе. — Чувствуешь, как я глубоко в тебе, правда? — Я чувствую всё и даже больше, майор, — каких усилий стоит Харитону ответить так ровно и спокойно. С почти неуместным официозом. Поразительно похожей интонацией на ту, с какой говорил ему когда-то «Я всегда слышу то же, что и вы, майор». Нечаев не столько думает о себе и своём удовлетворении, сколько тратит все силы на то, чтобы – ему было хорошо. Ублажить его своим огромным членом, затопить его своей огромной глупой любовью. Чтобы ему понравилось. Чтобы он переставал себя контролировать и превращался в полный беспорядок, как тогда на его ладони от его пальцев. Чтобы стонал и изящно прогибался в пояснице. Чтобы понял, сколько плюсов в близости с любимым человеком, когда растворяешься друг в друге и чувствуешь себя самым счастливым в этом моменте, чтобы… Наверное, у него получается. — Да, да, вот так, Серёж, — Харитон начинает сам насаживаться, приласкивает голосом сквозь вдохи. Смотрит сквозь ресницы. Нечаев занимается сексом… красиво. Его крестовые походы при выполнении заданий, бои с врагами, сражения на тренировочном поле – блядский танец смерти, и, поразительно, трахается он так же, за его движениями хочется неотрывно наблюдать – плавно, выверенно, жёстко, правильное дыхание, чёткие движения бёдрами. Когда становится сильнее и глубже, Харитон впивается короткими ногтями в его спину и царапает по-кошачьи – Нечаев почти всерьёз верит, что, очнувшись из Лимбо, обнаружит свою спину исполосованной и в реальности. Харитон вообще отчаянно напоминает ему кота – такого независимого и самого-по-себе, вредного и надменного, но стоит только приласкать его – и он будет сладко мурлыкать и тереться об руки. — Товарищ майор… — запрокинув голову, слабо и разбито выдыхает он в потолок от особенно точного движения так, что по всему телу Нечаева стадом мурашек проносится мощнейший импульс. Харитон называет его по-разному, разгон от формального «Сергей Алексеевич» до совсем уж непривычно-нежного и дрожащего «Серёжа», но вот это… сейчас… и так мягко… И Сергей необдуманно и напропалую решается попросить: — Можешь… сказать так ещё? — Вас возбуждает это обращение к вам? — бесхитростно-наивное уточнение со знакомой интонацией искусственного интеллекта, но при этом хитрый прищур глаз – ну, точно довольный кот. На самом деле, Харитон уже давно это уловил, практически с самого начала, с тех пор как ХРАЗ перешёл из рук Сеченова на руку Нечаева. Потому и обращался к нему именно так едва ли не в каждой фразе, реакцию проверял. И порой – нагло этим пользовался. Но он хочет, чтобы Нечаев признался вслух. — Нет, — хмуро отрезает Сергей, сбившись с ритма и даже почти замерев. Но, понимая, что в таком случае не получит своё, бросает нехотя, смущённо: — Только когда ты это говоришь. — Мм, товарищ майор, — чертовски понимающе вибрирует Харитон, скрестив ноги за его спиной сильнее, вынуждая не останавливаться, и начинает послушно отзываться так на каждое плавное, томительно-неспешное и глубокое вкатывание члена внутрь себя. — Да, да, продолжайте, товарищ майор, — это не похоже на мерзкие заигрывающие вздохи Элеаноры, совсем нет, в его голосе нет никакой наигранности, а только искреннее наслаждение и, может, только чуточку едкого торжества. — Товарищ майор… това… — очередной блядский выдох тонет в грубом поцелуе; Нечаев затыкает его безжалостно, сминает губы, сосёт язык. О своей просьбе он пожалел уже ровно через минуту – уж лучше его заткнуть, в ином случае есть риск кончить раньше времени от одного только голоса. Благо, когда они отстраняются друг от друга, Харитон больше не думает использовать против него свой голос. Да и вообще, кажется, ни о чём не думает, – только смотрит на него снизу уже не прищуренными, а распахнутыми глазами. И Сергей безостановочно двигается и тоже безостановочно смотрит на него – загипнотизированно, внимательно, жадно. Смотрит и видит в его глазах – их непрожитую жизнь, их невозможное счастье, потому что ему никогда уже не пройти по светлым праздничным улицам с живым Харитоном, не налететь сзади со спины и обнять, нагло оторвав его от работы в лаборатории, не взять его за руку, всё неправильно, не сложилось, и это так отчего-то блядски больно всё, но здесь и сейчас он ещё может просто смотреть на него – запоминая каждое изменение его мимики от каждого особенно сильного толчка, узнавая, каким он был, когда был живым и настоящим; Сергей не знает, мог ли кто-либо видеть его вот таким в реальности, а не в этом сне, но на всякий случай испытывает едкую зависть к тем людям, мужчинам или женщинам, которые когда-то могли быть с Харитоном вживую, телесно, тесно, могли ловить его хмурость, экстаз, дрожь, голод, восхитительное подрагивание ресниц и мышц пресса- Я в нём глазами и душой – тонул… — Блядь, вот бы остаться здесь навсегда так с тобой… — вырывается невольно, и Нечаев, навалившись на него теснее и уткнувшись в изгиб его шеи, отчаянно не хочет, чтобы Харитон расслышал эти слова. Но тот ловит сказанное, отвечает через толчки: — Это невозможно, Сергей… длительное пребывание здесь… ох, чёрт… разрушает ваш разум… Ну и похуй. Его разум и так уже полуразрушен; он готов заплатить эту цену, только бы – смотреть на него живого, вбиваться в него вот так, толкаться в эту упругую горячую тесноту, прихватывать губами бьющуюся жилку на шее. Возноситься куда-то высоко-высоко от незнакомой нежности, делающей голову пустой, а сердце – огромным, распирающим, клокочущим где-то у самого горла. Он плавится в этом пожаре, поступательные движения сильных бёдер в бешеном ритме становятся совсем уж безжалостными. — Не так быстро, майор… Через какое-то время – изменить положение, перевернуться, чтобы Харитон оказался сверху. Тот не ожидал; смешно и суетливо – так же, как суетятся иногда в пустом волнении усики перчатки – заправляет за уши упавшие завесой и попавшие в рот от смены позы пряди волос, выглядя в эту секунду почему-то ужасно юным и растерянным, тем более что без очков его взгляд кажется близоруко-беззащитным, но потом снова хмурится, кладёт руки на его плечи, находя опору, и сам делает глубокое движение бёдрами, почти снимается с члена и резким движением насаживается вновь. Перехватывает контроль над ситуацией. Сергей не удерживается и громко жадно стонет, до синяков стиснув руки на его бёдрах. Это Лимбо, здесь можно не контролировать силу. Хотя он всё равно старается быть бережнее. Его долг – беречь ХРАЗа и относиться к нему с должной аккуратностью, хах… Харитон повторяет «упражнение»: поднимается на дрожащих коленях, едва не полностью с него снимаясь – и потом почти падает на него, неуклюже приземляясь своими припухшими губами на его губы, целует жадно, дико и развязно, с вибрацией глухого стона, и тут же следом, воспользовавшись тем, что получил больший доступ и вольность движений, припадает влажным ртом к его плечам, мощной шее с вздувшимися венами, широкой груди, целует, вдыхая мускусный запах пота, и кусает, продолжая, блядь, просто откровенно бесстыдно кататься на нём. Кровать должна бы скрипеть и ходить ходуном от этих ритмичных пошлых движений, но ничего этого нет, их ничто не отвлекает, и самого Лимбо вокруг, кажется, теперь тоже не существует, за пределами этой комнаты – пустота и, возможно, какие-то абсурдно зависшие в воздухе предметы, как в сказке про Алису в Стране чудес. Мир сужается до ощущений, до тела, скачущего на нём, до зло прищуренных серых глаз, замутнённых чистой пьяной похотью. А потом Харитон слизывает широким мазком языка солёную каплю пота с его шеи, с треском ломая все рамки приличия, – это выглядит так дьявольски горячо и грязно, что Сергею и остаётся – молча охуевать только. Ну-ну. Сколько же в тебе демонов, сколько в тебе непривычного, несоветского бесстыдства? Сергей ведёт обеими ладонями от его бёдер вверх к груди, по красиво выступающим внизу живота венам, по впалому животу и рёбрам, задевает соски, кладёт руки на его плечи, резко, как выдох, притягивая его к себе. И жарко шепчет на ухо: — Тебя вон как размазывает… И дальше будешь пиздеть, что отрицаешь для себя секс как явление?.. — проводя рукой по его спине, натыкаясь ладонью на острые лопатки через тонкую ткань рубашки. — Вынужден признать, что… — Блядь, как меня… бесят… речи твои заумные, — с каждым толчком вскидывая бёдра в него, — даже с моим хуем в заднице не можешь сказать по-простому? — Вынужден признать, — Захаров с нажимом повторяет упрямо, хмурясь, ему не нравятся такие резкие выражения, — что в этом определённо есть некоторые… плюсы… — Только некоторые? — и снова толчок в самую глубину, от чего Харитон срывается в голос, крупно дрожа от того, как это приятно. Запрокидывает голову и крепко впивается пальцами в его плечи, все мышцы ему измял – несмотря на худобу и интеллигентную утончённость, у него очень сильные цепкие пальцы. Не дождавшись ответа – если, конечно, не считать ответом сдавленное скуление сквозь зубы – Нечаев продолжает твёрдо гнуть своё: — Себе-то хоть не ври, ты же меня хочешь пиздец как. В Лимбо нас отправил сразу же, стоило только мне об этом заикнуться. Сразу, блядь, по первому зову… И сейчас… так ездишь на мне... с ума сойти... видел бы ты себя со стороны, — шепчет ему горячечно и полубезумно, так безвозвратно влюблённо, сорванно и жадно. Накрывает широкой ладонью его сочащийся смазкой член, нежно и сильно, хотя Харитон думает – он кончит и так. А ещё думает: если он когда-нибудь всё же поступит согласно своему плану – покинет перчатку, сольётся с Массивом, всё-таки история с запуском «Коллектива» лишь поставлена на паузу, но не завершена – то перед этим отправит Сергея в Лимбо и оставит его с собственной визуальной копией в его разуме. И пусть разрушающийся умирающий мозг Серёжи до последних минут будет оставаться в Лимбо не один, а с его образом. С вот таким обнимающим его Харитоном, длинноволосым и податливым, который будет выполнять всё, что он скажет, встанет перед ним на колени, влюблённо посмотрит снизу вверх, покорно разведёт ноги в стороны, будет отдаваться, стонать, восхищаться им. Вот такой подарок тебе делают, майор. Такая смерть похожа на рай, не правда ли? Видишь, что я в самом деле забочусь о тебе? Но это позже. А пока – рядом с Серёжей здесь не его пустая призрачная копия, а он сам, рассыпающийся от своей грёбаной чувствительности и от ощущения его члена в себе. Это он сам чувствует электрический ток по всему телу от макушки до поджимающихся на ногах пальцев. Это он сам растворяется в горячих исследующих его руках. Это он сам добровольно поступается собственными принципами… И каждый раз, когда Сергей сильнее толкается в него или простодушно смотрит с такой невообразимой любовью – утекает по капле решимость Харитона осуществлять свой план в будущем, непредвзятость распадается на лоскуты. Нужно трезво подумать о дальнейших своих действиях позже, у «полимерной сопли» есть всё время мира на размышление, позже – не тогда, когда мысли скачут в унисон с собственными движениями. Сейчас – только жадно впитывать удовольствие, запоминать ощущение крепких кубиков пресса под своими руками, использовать возможности Лимбо по максимуму. Лимбо, в котором нет боли, кроме той, которую ты сам готов получить – и поэтому он не чувствует дискомфорта от габаритов Нечаева внутри себя, отпускает себя и двигается на нём так разнузданно без всяких рисков. Лимбо, в котором можно растворяться в близости неестественно долго. Лимбо, от которого он и сам не ожидал… такой проработанной реалистичности. Пожалуй, даже слишком. При жизни Захаров не жалел своего тела для научных опытов. И сейчас – он как будто отдал себя для ещё одного опыта, приятного, но самого опасного – последствия могут быть непредсказуемы. Например, он может обнаружить у себя наличие искренних чувств. Опыты, хоть сколько-нибудь связанные с Нечаевым – всегда самые опасные. — Х-харитон… вот так, блядь, да… хор-роший… Давай, да… Харито-он, сука… Люблю… — то шепчет, то низко стонет Нечаев, приближаясь к пику, даже не осмысливая озвученное. Харитон всегда ненавидел своё имя – ну, как и всё в себе. Слишком громоздкое, слишком взрослое даже в детстве, а уж вкупе с фамилией и необычным отчеством… пахнущее нафталином и советчиной. Но Нечаев умудрялся произносить это имя так, что его откровенно плавило. Блядь, да даже обращение «ХРАЗ» из его уст – то коротко, хлёстко и требовательно, то вопросительно и протяжно – всегда звучит так, что вызывает острое желание немедленно отозваться. Ну, или наоборот – не отзываться подольше, чтобы позвал снова. Стоп. Сосредоточившись на этом, да и теряясь в совсем уж неритмичных и рваных движениях на грани, Харитон, кажется, едва не пропустил мимо внимания кое-что ещё. Люблю?.. И когда их накрывает оргазм – шквал разрядов тока, электрическая вспышка и грозовое безумие, удар шаровой молнии, химическая реакция – Харитон кончает чуть раньше, выплёскивается в его ладонь и между их горящими телами, а Сергей практически сразу за ним, теснее и крепче охваченный изнутри его сжавшимися мышцами, изливается в него, сжав зубы и сорвавшись в полустон-полурык синхронно с его стоном. Перед глазами у Сергея бежит рябь, как помехи сломанного телевизора: Харитон распадается на микрочастицы и пиксели в его руках, и сам он, кажется, тоже рассыпается и куда-то исчезает, и перед глазами всё неумолимо быстро белеет, словно весь мир вокруг превращается в пустое белоснежное и слепящее ничто- Очевидно, всё это время ХРАЗ прикладывал немало усилий, чтобы поддерживать всю эту реалистичную иллюзию в Лимбо, а теперь его сознание тоже штормит под волной накативших от оргазма ощущений, и он немного теряет контроль, точно водитель, на время потерявший управление автомобилем. Но спустя минуту всё восстанавливается: пустая белизна рассеивается, возвращая картинке краски и жизнь. Вдох. Выдох. Ты со мной, ты здесь. Их грудные клетки сталкиваются в заполошных ошалелых посторгазменных вздохах навстречу друг другу. Какое-то время они просто молчат в тишине, рвано дыша, ожидая, когда бешеный перестук сердца замедлится до ленивого трепета, Сергей не спешит выходить из него, слушают дождь где-то в небытии за стенами и глотают воздух, густо напитанный грозой. Сергею кажется, что киты на стенах действительно плывут или качаются на волнах – ну или, может, это его самого мерно укачивает и куда-то уносит. Но он не хочет смотреть на китов, он хочет смотреть на Харитона. Слишком красивого, ослабевшего, хмельного в послеоргазменной неге. Неизвестно, сколько ещё времени он отмерил ему в Лимбо – Сергей чувствует, как секунды и Харитон ускользают сквозь пальцы – поэтому упивается каждым мгновением, впитывает каждую чёрточку, панически запоминает каждое движение закрытых подрагивающих век. Сейчас Захаров необъяснимо кажется взрослее, хмурые морщины прорезают покрытый испариной лоб, волосы спутались, губы неаккуратно искусаны, но он всё равно – охренительно красивый. Стараясь выровнять дыхание, Нечаев проводит кончиком носа по его острому ровному носу в жесте щемящей нахлынувшей нежности, шепчет в самые губы: — Ну что, эксперимент удался? Я доказал тебе, что секс – это не порочное и грязное явление? Харитон отводит лицо в сторону, утыкается ему в плечо. Усмехается хрипло. — Порочное, Серёжа, — надтреснутым голосом говорит ему в изгиб плеча и шеи, умудряясь звучать наставительно и поучающе, и у Нечаева сердце падает. Упрямец хренов. А потом – Нечаев неожиданно слышит то, что Харитон просто не мог бы ему сказать. Но почему-то сказал: — Впрочем, даже самое жёсткое правило всегда допускает возможность исключения и необъяснимой погрешности. И Сергей глупо улыбается. Он достаточно наслушался ХРАЗа, чтобы знать, что в любой его фразе может крыться подтекст, а за заумными формулировками может прятаться затаённая искренность, но вот так – дороже и важней любых признаний напрямую. И он порывисто сжимает Харитона крепче, утыкаясь носом в черничный запах его волос, хочет снова найти его губы и благодарно поцеловать, но – с ужасом понимает, что опять бесповоротно и бесконтрольно проваливается в темноту, расцвеченную калейдоскопом цветных кругов.

***

Счастье моё я нашел в нашей встрече с тобой, Всё для тебя – и любовь, и мечты, — звенит из приёмника какой-то романс, когда Сергей приходит в себя в том же положении и резко садится на диване, всё ещё чувствуя в носу пронзительный запах черники, грозы и дождя, хотя за окном ослепительно-золотое солнце. Наверное, баба Зина заходила в комнату и снова включила музыку, пока он был в отключке. Где-то в отдалении на улице слышится её вечно ворчливый голос, командующий недавно прирученным «Вовчиком» – который, как и все его собратья, после купирования сбоя гражданских роботов непривычно тих и неприкаян, с поникшими усами и вселенской виной во взгляде. В реальности прошло не больше часа. ХРАЗ тоже с механическим скрипом появляется из-за лепестков звезды, но ничего не говорит – просто покачивается проводками. Кажется, что чуть дезориентированно, будто их пьяно шатает. Какой же он всё-таки… чертовски хрупкий и тонкий. Такой же, каким, оказывается, был при жизни. И снова – сердце остро сжимает огромная глупая нежность, к которой примешивается ещё и какая-то невнятная тоска потери. Тоска по тому, кто там, в Лимбо, был ещё мгновение назад в его объятиях, в ком был он сам- Но, с другой стороны: ХРАЗ удивительным образом сохранил в себе все крупицы своего человеческого образа – голос, характер, язвительность, мысли, душу. Проводки перчатки неугомонно изящно извиваются – так же, как выгибался в его руках тот, живой Харитон, изящно наклоняя голову набок, подставляясь под поцелуи. Не о чем жалеть; Сергей гонит тоску прочь, хмурится от фантомного ощущения чужой горячей кожи под ладонями. Садится на диване. Проверяет мельком, не кончил ли во время этого подобия сна позорно в штаны – но всё в порядке, и даже возбуждения нет, в голове пустота, как и должно быть после хорошего секса, а во всём теле приятная зыбкая лёгкость. Лимбо – волшебная страна, а Захаров – волшебник. Подумать только, всё это время он называл Волшебником совсем не того человека. Нерастраченная нежность заставляет немедленно сделать то, что не успел в Лимбо – поднести к губам нейросенсорные контакты ХРАЗа и прикоснуться к собранным вместе светодиодам в невесомом целомудренном поцелуе. Вложить в это прикосновение благодарность за всё, что было там, в Лимбо, за последние его слова. А после – ХРАЗ, помедлив, тянется к его правой руке, обнимая все пальцы, как переплетенье рук, задерживается так ненадолго, но потом все жгутики мягко отхлынивают, и остаётся один – робко обвивший один его палец, – и у Сергея сердце предательски пропускает удар от осознания, что он тонкой вязью обвил его безымянный палец там, где должно быть обручальное. Где оно было когда-то. И где зудело пустотой. Жест, который можно истолковать только единственно-верно, и никак иначе. Это не попытка заменить Екатерину, – нет, никогда, они оба это понимают – но неозвученное согласие, жест поддержки, обещание: я останусь навсегда твоим. И Сергей отчаянно надеется, что сейчас ХРАЗ не лукавит. И никогда его не предаст. И никто из них двоих не смеет нарушить молчание, которое и не требует, чтобы его нарушили. Песня из приёмника заполняет собой всё пространство, сливаясь с пересвистом птиц во дворе. Тонкая занавеска на окне всё так же колышется от летнего ветерка, и природа отчаянно дышит солнечно-летней зеленью.