Чужая жизнь в моей ладони

Несколько удачно взятых аккордов разливаются по комнате дрожью гитарных струн. «Трава у дома», услышанная как-то по радио будущего – Нечаев умело извлекает из гитары мелодичные звуки и напевает глубоким, удивительно подходящим для этой песни голосом, пока ХРАЗ отчаянно путается нейроконнекторами в струнах. Июль дышит зноем, лето медленно пересекает свой экватор навстречу крадущейся осени – целый месяц, когда были только они двое. Разделённый на двоих такой-сякой быт, наконец-то – долгожданный покой, нехитрые завтраки и ужины; они сняли до конца лета небольшой деревянный домик в паре километров от озера – со всех сторон обступаемый хороводом высоких сосен, которые не пропускали сюда шум и суету курортной жизни. Удивительно, но за этот месяц Нечаев и на пляж-то сходил от силы пару раз – необъяснимо чувствовал себя чужим среди смеющихся беззаботных отдыхающих, страдал резкой головной болью от смутных воспоминаний о том, как они где-то так же отдыхали с Катей в прошлой жизни, тяготился невозможностью заговорить с ХРАЗом среди людей. Гораздо лучше было – дрыхнуть на широкой кровати у раскрытого окна до полудня или, наоборот, вставать на пробежку свежим ранним утром, читать книги или смотреть телевизор, спорить и дискутировать с ХРАЗом. Дышать полной грудью этим кристально чистым, напитанным хвоей воздухом. Просто жить. Гулять по окрестностям; каждая из местных гор и скал была овеяна какой-то красивой легендой, которые рассказывал ему ХРАЗ – он сам посоветовал для отдыха это место, потому что когда-то именно сюда молодой учёный Харитон Захаров ездил в санаторий по турпутёвке, выданной ему НИИ. Тогда и наслушался всех этих легенд, и запомнил. Особенно одну – про таинственную скалу, напоминающую застывшего величественного Сфинкса посреди залива. Конечно, Нечаев не жил здесь совсем отшельником – сдружился с компанией дерзких студентов-скалолазов, охваченных идеей-фикс покорить одну из здешних высоких гор, пожилой соседке помог починить крышу, да и симпатичная словоохотливая продавщица из местного сельпо бросала на него красноречивые взгляды всякий раз, когда он заходил покупать продукты. Сергей только посмеивался, когда во время коротких бесед с этой рыженькой девушкой ХРАЗ несильно и тактично, но ощутимо покалывал его током в перчатке – а потом делал вид, что вовсе это не он, и вообще, как вы могли подумать, что я ревную, товарищ майор!.. По вечерам Нечаев обычно оттачивал мастерство игры на гитаре, которую обнаружил здесь же, в доме, на чердаке, пыльную и ненастроенную, но привести её в порядок оказалось плёвым делом. И теперь, удобно расположившись на кровати у окна, в домашней футболке защитной расцветки и потёртых штанах, в обнимку с гитарой, вот уже целый час не отставал от ХРАЗа – нашёл себе новую забаву. — Да нет, не так. Давай ещё разок. Вот эту струну зажимай. — Я совсем не умею, товарищ майор, — со сконфуженным смешком говорит ХРАЗ извиняющимся тоном. — В годы моей юности я занимался совсем не этим, а дальше и вовсе не до того было. Оставьте эту глупую идею, прошу вас. — М-да… Странно, что я сам ещё не забыл, как играть на гитаре, — Сергей озадаченно чешет затылок. — Учитывая, какой пиздец у меня с памятью. — Ну, если объяснять простым языком специально для вас, то ваша память работает так: определённые травматические воспоминания в ней заблокированы, тогда как базовые навыки и накопленные знания сохранены – то есть, вы же не забыли родной язык или как водить машину. Но меня учить бесполезно, особенно сейчас, когда я в этой форме. — Да погоди ты, сейчас научим. Перчатка, сама играющая на гитаре, это же представляешь что! — воодушевлённо восклицает Нечаев, не отступая. — Прижимай вот эти струны, а потом на эти быстро переходи, дурашка. ХРАЗ обречённо повисает всеми коннекторами на струнах, резко обмякая от этого обращения, в котором опять – непозволительно много нежности. Столько же много, сколько и в том, как Сергей, указывая нужное и самостоятельно зажимая струны на ладах гитары пальцами левой руки, невесомо накрывает ими его проводки и переплетается с ними. Это, пожалуй, даже эротично. И представляется дурманяще: как он мог бы учить того Харитона-студента, который когда-то в самом деле допускал возможность освоить этот инструмент в перспективе, как поправлял бы на грифе гитары его узкие пальцы будущего нейрохирурга своими крупными и широкими, как позади шептал бы дурные ласковости в тогда ещё короткие волны волос. Нет, чёрт побери, хватит об этом. Сосредоточиться. ХРАЗ зависает пучком жгутиков над грифом, встрепенувшись, честно пытается вспомнить, чему он там учил его в последний час. Если всё это радует Нечаева – который с тех самых пор, как ему раскрыли глаза на злодеяния Сеченова, был слишком сломленный, преданный своим боссом, жалкий ничейный пёс, и только теперь начинал понемногу оживать – то так уж и быть, он готов собраться и подыграть ему в прямом и переносном смысле. И он прижимается к нужным струнам на только что выученных аккордах, слабо воздействуя на них телекинезом, пока Сергей срывает с них новый звук и одобрительно хмыкает – мол, есть от тебя всё же какая-то польза, наконец-то они хоть немного попали в ноты, хоть это и чистая случайность – когда вдруг системы перчатки фиксируют, что их идиллию внезапно собираются нарушить. — Подождите. Вам звонок. Соединяю… — Какой ещё нахрен звонок, ты же отключил модуль связи вроде?! Из перчатки доносится короткое шипение помех и характерная трель принятия сигнала, сменившиеся голосом немца, – от чего лицо Сергея моментально кривится, как от острой зубной боли. Отголосок прошлого, которое они вот уже месяц как оставили позади. — Товарищ Нечаев, это Штокхаузен, — как всегда официально и излишне церемонно. — Вам, конечно, уже известно, что я временно исполняю обязанности академика Сеченова, пока по его делу проводится служебное расследование. У меня к вам разговор. — Ну говори, я слушаю, — Сергей недовольно барабанит пальцами правой руки по корпусу гитары, замирая взглядом на квадратиках оранжевого заката на подоконнике. Ему всё ещё непонятно, какого хрена ХРАЗ не оборвал все возможности связаться с ним, хотя утверждал обратное, и это почему-то напрягает. В ответ наступает небольшая пауза. — Даже не знаю, с чего бы начать… — наконец мямлит Шток непривычно-отчаявшимся голосом, нервно подхихикнув. Так, это уже что-то новенькое. — С начала. И покороче давай, к самой сути. — Если прямо к сути… — задумчиво повторяет Штокхаузен и наконец, собравшись с духом, выпаливает: — Мне нужен телохранитель. — Отлично. Я тут при чём? Снова пауза, которая уже потихоньку подбешивает, какой-то неясный удар, будто со стола упал предмет или на том конце «линии» запнулись обо что-то – а потом фриц начинает говорить быстро-быстро и почти без акцента, на манер заговорщика понизив голос: — Я не могу никому доверять. Нет гарантий, что даже этот наш разговор не подслушивают. Но вы, вы преданы академику Сеченову и только на вас я могу рассчитывать. — Как бы тебе сказать, у тебя слегка… устаревшая информация, — Нечаев хмурится, на лицо возвращаются привычная болезненная мрачность и суровость, почти покинувшие его за время беззаботного отдыха. — Мы с Сеченовым… блин… короче, не босс он мне больше, ясно? Я уволился, скажем так. На том конце опять ненадолго озадаченно замолкают – очевидно, осмысливая информацию. — Дмитрий Сергеевич ничего об этом не сообщал. Мне известно лишь, что после выполнения миссии по остановке сбоя роботов на Предприятии вам было разрешено отправиться в отпуск, где вы, судя по всему, сейчас и находитесь. В таком случае, где приказ об увольнении? — интересуется Штокхаузен уже совсем другим, недовольным и напыщенным деловым тоном настоящего начальника, и Сергей старательно сдерживается, чтобы не ответить в рифму. — Нет его, — бросает хмуро. — Из чего я могу сделать вывод, что вы всё ещё находитесь на службе, и из-под командования Дмитрия Сергеевича автоматически переходите под моё. — А не охуел ли ты часом?! Михаэль утомлённо вздыхает. — Послушайте. Я не собираюсь приказывать, я пгхошу. О помощи, — он явно волнуется, от чего акцент и картавость проступают явственнее. — На меня было совершено покушение. Я чудом избежал смерти от взгхыва гханаты. — Кто бы это ни был, они плохо старались. — Что?! — Сочувствую, говорю. От меня-то ты что хочешь? — Чтобы вы защитили мою жизнь. Поймите, влиятельные лица партии, добившиеся ареста академика Сеченова, собираются поставить на его место своего человека, запустить «Коллектив 2.0» и оказаться в его главе, также начать запуск операции «Атомное сердце», а я им поперёк горла. Впрочем, они пытались договориться со мной, чтобы я стал их марионеткой и исполнял их приказы, но я ясно сказал им, что хочу очистить честное имя Сеченова и вытащить его на свободу, и не могу пойти на их условия. Возможно, тогда я должен был согласиться и начать вести двойную игру, при этом действуя в своих целях, но эмоции после ареста товарища Сеченова взяли надо мной вергх. Я был гх-разбит, потерял фогхму… что совершенно мне несвойственно! Позволил себе резкость. Это стало моей оплошностью. И теперь… — его голос не заглушает тихое позвякивание стекла на фоне, словно он наливает воды, а может, алкоголь в стакан трясущимися руками. — У меня есть неопровержимые доказательства того, что скоро на меня будет совершено новое покушение. А с вашей силой и навыками зольдата я буду в безопасности. — Это Сеченов велел тебе обратиться ко мне? — Нет! Я сам. — Отряд «Аргентум», подконтрольный Сеченову, теперь как бы тоже переходит в твоё подчинение, — Нечаев пытается рассуждать логически. — Почему они не защитят тебя? — Я не могу доверять этим людям, — в тоне Михаэля проскальзывают нотки типичного параноика – в какой-нибудь иной ситуации это могло быть даже забавно. — Кгхоме того, солдаты отряда «Аргентум» в преддверии запуска проекта «Атомное сердце» были разосланы по всему миру и прямо сейчас находятся довольно далеко отсюда. Отчасти поэтому они не могли предотвратить сбой «Коллектива» и вам пришлось заниматься этим в одиночку. — Тогда… стальные близняшки? — спрашивает Нечаев вдруг дрогнувшим голосом. — Это главная пгхоблема. Если бы они всё ещё были здесь, я бы к вам не обратился. В момент задержания Сеченова они, разумеется, оказывали жёсткое сопротивление. В итоге… — Что? Что с ними случилось?! — Сергей резко вскакивает на ноги, отбросив гитару на кровать. В груди гулко колотится сердце. Блядь, если с ними – с Катей? – что-то произошло, он же себя не простит, что не был там же в этот момент. Хоть и пытался убедить себя всё это время, что бездушные двухметровые железки теперь не имеют ровно никакого отношения к его жене, а всё равно – что-то упрямо болезненно к ним тянуло, совсем не так, как к ХРАЗу, скорее по-родственному, теплом ностальгии по давно ушедшим временам, к которым никогда уже не вернуться, отзывалось неясной ответственностью за них. Он не имел права оставить их – её? – в беде, они же с Катей даже в «Аргентуме» всегда были напарниками, прикрывающими друг друга… — О, не волнуйтесь. В итоге они были отключены и сейчас находятся в отключённом состоянии в ангаре, к которому у меня нет доступа. Как и к коду их запуска, который известен только Сеченову. Можно сказать, что на них также наложен арест до выяснения всех обстоятельств по этому делу. Сергей переводит дух. Ладно… ладно, с Катей – ну, Левой и Правой – по крайней мере всё в относительном порядке. Можно выдохнуть и успокоиться. — Пожалуйста, вы должны помочь мне. Вы моя единственная надежда, — тем временем продолжает канючить Шток, и это окончательно выводит Нечаева из себя: — Блядь, да почему, как только что-то случается, то я сразу становлюсь незаменимым! Всем от меня что-то нужно! Вот мой ответ: иди нахуй, Шток, — чётко выговаривает он, словно желая раз и навсегда безвозвратно спалить мосты между собой и всем, что связано с Предприятием. — Я явлюсь на «Челомей», но только для того, чтобы собственноручно подписать бумагу о своём увольнении по собственному желанию. И всё на этом. Выкручивайся сам, мне кажется, ты отлично это умеешь. Отбой. Но, вопреки его команде, ХРАЗ не обрывает связь, а позволяет Михаэлю ответить. — Что ж, честно сказать, я ожидал этого. И всё же пгхошу вас подумать получше и не спешить с ответом на мою пгхосьбу. Но и не затягивать: я всерьёз опасаюсь за свою жизнь. Свяжитесь со мной, когда примете решение, и надеюсь, ваш ответ будет положительным, — заканчивает тот так же официально, как и начал, и отключается. Нечаев в растрёпанных чувствах садится обратно на кровать. От былого душевного равновесия не осталось и следа. Качает головой, недобро усмехнувшись: — Вот же охуевший чёрт, да? Харитон, в ходе звонка не высовывавший нейроконнекторы из перчатки, теперь выпускает их из звезды и в упор смотрит всеми шестью собранными вместе светодиодами на Сергея со всей серьёзностью, застыв в одном положении и даже не покачиваясь. — Штокхаузен прав: вам следует не торопиться с ответом, подумать чуть дольше, чем две секунды, и согласиться, — отчеканивает категорично. — Чего?! — Сергей, сбитый с толку, уставляется непонимающе на голубые светодиоды. Медленно закипающая внутри ярость, до этого распространяющаяся только на Штокхаузена, стремительным огнём перекидывается на ХРАЗа. — Я думал, ты меня поддержишь. Ты же ненавидишь Сеченова ещё сильнее, чем я, Харитон! Это ты открыл мне на него глаза и привил мне эту ненависть к нему! И что теперь, захотелось вдруг помочь вытащить его на свободу, проснулась тоска по старой дружбе? Или что там у вас было… — Не было у нас ничего! — резко рявкает ХРАЗ сквозь громкий треск эфира так оскорблённо и зло, что Нечаев даже отводит руку в перчатке чуть дальше от себя. ХРАЗ теперь не видел смысла сдерживать свои живые эмоции в разных ситуациях, а он, как оказалось, и при жизни был достаточно эмоционален – но такая бурная реакция была впервые. — Да похуй вообще, — Сергею не похуй, но он решил для себя раз и навсегда, что не будет переступать эту границу. Вроде как: мальчик, не лезь в дела взрослых. Даже если трахал одного из этих взрослых. — Тогда я совсем тебя не понимаю, блядь! Из перчатки несколько долгих секунд ничего не раздавалось – словно ХРАЗ пытался успокоиться, досчитать до десяти и адекватно продолжить диалог. — А я не понимаю, почему вы приплетаете Сеченова, если к вам обращается Штокхаузен. От своего имени, — наконец мирно заговаривает он. Знакомым убеждающим тоном. Мягким голосом с теми самыми чарующими интонациями, за которым Сергей был готов идти хоть на край света, и если бы этим голосом ХРАЗ сказал ему спрыгнуть со скалы – он бы не задумываясь прыгнул, вот только сейчас с него будто спадает пелена: он больше не хочет слепо идти за этим голосом. — Да потому что он Сеченовская шавка, которая, пока я буду его прикрывать, будет вытаскивать своего обожаемого босса из тюрьмы! — Ох, а мне казалось, всё это время на Предприятии «Сеченовской шавкой» называли кого-то другого. Не напомните, кого? — его сучья язвительность меткой иглой укалывает прямо в больное место. — Да заткнись ты. — И даже с этической точки зрения, полагаю, что ситуация критически серьёзна. Боюсь, товарищ Штокхаузен действительно в опасности. Мы должны согласиться. — Ну охуеть. Никому я ничего не должен, — сквозь зубы рычит Сергей, сжав свободную правую руку в кулак. — Ты сам говорил: у меня больше нет хозяина, пришло время думать своим умом! Вот я и думаю своим умом: я хочу до конца лета остаться на отдыхе, здесь, с тобой, потом, может, устроиться куда-нибудь, тоже в охрану или служить где-то, только подальше от всей этой прогнившей верхушки – а что, Советский Союз большой, рабочие руки везде нужны, а с моими данными и с твоими функциями перчатки меня куда угодно возьмут. А ты вроде хотел сосредоточиться исключительно на изучении и этой, как её, модернизации «Восхода» – ну так вот он я, твой единственный подопытный. Ты даже можешь продолжать писать свои научные статьи и через глобальную сеть делиться ими с миром анонимно. Вот и всё, идеальная, блядь, жизнь! Чего нам ещё нужно?! Я не хочу больше ни думать, ни слышать ни о Сеченове, ни о Штокхаузене, ни о «Коллективе» и прочей ебучей хуйне! — Думаете, будет лучше, если Штокхаузена припрут к стенке и «Коллектив», как и «Атомное сердце», перейдут в чьи-то загребущие руки? Это небезопасно! — в голосе ХРАЗа теперь уже не столько приторного завлекающего гипноза, сколько – обычной бессильной злости. Ага, бесишься, что с тобой не соглашаются? — Почему всё опять зависит от меня? Почему никто не может отъебаться? И ты в том числе! — Я пытаюсь сказать вам, как действовать лучше. — Да пошёл ты нахуй! И ты, и Шток! Заебали! Почему никто не спрашивает моего мнения? Я устал от того, что все вокруг пытаются использовать меня в собственных целях! При этом не гнушаясь врать и плести интриги! — он поднимается на ноги, с силой отшвырнув к стене стоящий у кровати стул – хорошо хоть не гитару – и раздражённо проходится по небольшой просто обставленной комнатке, тщетно пытаясь совладать с внутренним гневом, достаточно поднести спичку – разгорится настоящий неостановимый пожар, в котором сгорит всё. Он сам заебался от своих неконтролируемых вспышек агрессии. — Я просто хотел нормально жить. Мои три главных желания: я хочу вспомнить своё прошлое, хочу покоя и хочу твоего присутствия. А раз уж первое неосуществимо – то хотя бы просто покоя. С тобой, Харитон. Но ты опять строишь какие-то игры, предлагаешь опять лезть в это политиканское дерьмо! И знаешь, что-то мне всё меньше верится, что всё вот это у нас с тобой – это какие-то чувства, блядь. Ощущение, что ты меня используешь как тебе нужно. Манипулятор хуев. И я уже сомневаюсь, что это была такая хорошая идея – свалить куда глаза глядят с тобой. Было бы лучше, не зуди мне из перчатки твой грёбаный голос! ХРАЗ в ответ ничего больше не говорит. Молча, неспешно, с чувством собственного достоинства втягивает жгутики в звезду и погружается в свой излюбленный режим под названием «ушёл в себя». А Сергея уже заебало постоянно первым извиняться и оттуда его вытаскивать; вместо этого – тяжело выдохнуть, с грохотом поставить отброшенный стул на место, уйти на кухню, чувствуя, как на душе мерзко скребут кошки и подавляя в себе навязчивое желание снять перчатку с руки. ХРАЗ не высовывается оттуда до самой ночи. Нечаев ужинает подостывшими макаронами в тишине, уныло смотрит по телевизору какой-то скучный фильм в тишине. Курит на крыльце в пару нервных затяжек, хмуро глядя на рассыпанные по небосводу звёзды и слушая стрёкот сверчков. Уже перед сном, раздевшись до трусов и ложась в постель, закинувшись лёгким покрывалом, секунду думает, но всё-таки щёлкает привычно ногтем по закрытой звёздочке на перчатке и тихо говорит «Спокойной ночи», – но Харитон игнорирует его.

***

Харитон игнорирует его. Носит стопки папок с историями болезней туда-сюда по своему кабинету, но – в очередной раз натыкается на эту громадную фигуру, недвижимо стоящую у двери. Суровый взгляд, плотно сомкнутые губы, внушительная стойка – ноги на ширине плеч, руки сцеплены на мощной груди. Стоит вроде бы как мебель, как шкаф, стараясь не отсвечивать, но невозможно скрыть слона в комнате, образно выражаясь, разумеется. Захаров ненавидит, когда что-либо идёт не по установленным им правилам, особенно в его рабочем пространстве. Ненавидит, когда во время работы за ним наблюдают – у него тогда всё валится из рук. А этот наблюдает. Полирует его внимательным взглядом исподтишка. С самого утра. Незаметно усмехается чего-то там себе в бороду, думает о чём-то скудным своим умишкой, а сто́ит повернуться спиной – и вовсе начинает сжирать его глазами совершенно бестактно и не таясь, он почти физически ощущает на себе этот взгляд. И почему-то необъяснимо становится жарко, и приходится ежеминутно одёргивать на себе любимый рыжеватый свитер под пиджаком, теперь колко раздражающий кожу, чувствуя неясную досаду и неловкость за то, что свитер весь щедро усыпан белой кошачьей шерстью – бороться с этим явлением всё равно бесполезно, если у тебя дома живёт любящая нежности кошка, но это никогда особо не волновало, а сегодня он злится, что не успел привести себя в порядок и, должно быть, выглядит неряшливо и непрезентабельно, и, Господи, да было бы перед кем – перед этим… Этим – который не успевает отвести взгляд, когда Харитон, стоявший к нему спиной, вдруг резко поворачивается в его сторону, исключительно чтобы подловить. И таки подлавливает – но тот даже не думает испытывать неловкость или стыд, наглец, а наоборот – улыбается ему открыто и широко. Захаров теряет терпение. — Послушайте, товарищ Плутоний, ну вот что вы здесь забыли? — Мне велели за вами присматривать, чтобы вы не творили глупостей, — следует ровный ответ глубоким низким голосом. Харитон заёбанно закатывает глаза: — Я в этом не нуждаюсь, я уже говорил Сеченову. Вы мешаете моей работе. Я должен попросить вас удалиться. — Я подчиняюсь только приказам Дмитрия Сергеевича, — незыблемо и железобетонно. Харитон бессильно вздыхает, нервным жестом снимает очки и устало потирает двумя пальцами переносицу. — Зачем он вас прислал? Зачем контролирует меня? — спрашивает почти с мольбой. Не вопрос – жалкий крик души. — Он не хочет, чтобы вы пострадали от своих экспериментов. Сказал, что колете себе всякую дрянь и рискуете собой. А он… вы нужны ему. — Хах. Да не я ему нужен, а мой мозг. Он использует меня. Мои знания… и выдаёт их за свои, — зло бросает Захаров и отходит к шкафу, начиная бездумно переставлять тоненько позвякивающие пробирки на полке. — Мы начинаем работать вместе над общей идеей, я вношу значительный вклад на начальных – и самых сложных, заметьте – этапах, стараюсь, а потом Сеченов немного дорабатывает концепцию и пожинает плоды. Почитайте газеты: всегда именно он на первых полосах рассказывает о научных открытиях и купается в лучах славы, но кто помнит о вкладе Харитона Захарова? Вряд ли кто-то даже знает меня в лицо, пока Сеченов известен каждой собаке. И я вовсе не хочу сказать, что без меня он бы не додумался до всех этих великих открытий – в конце концов, никто не умаляет его гениальность. Просто без меня это заняло бы у него слишком много времени, годы и годы, а моя склонность к риску и решительные методы на грани этичности как раз и двигают научный прогресс намного быстрее. Поэтому, если я сдохну, для товарища Сеченова это будет така-ая потеря… — протянув насмешливо и задумчиво, поднимает одну из пробирок на уровень глаз, прищурившись и рассматривая её содержимое в свете солнечных лучей. — Так что не пудрите мне мозги, что я ему нужен, юноша, это смешно и глупо. — А если я скажу, что вы мне нужны, профессор? — В каком смысле? Плутоний в несколько широких шагов оказывается позади него, подкравшись бесшумно – и Харитон чувствует его крепкие наглые ладони у себя на талии. Чуть ниже, если быть точным. — Я же знаю вас с тех пор, как был добровольцем в испытании вакцины во времена Коричневой чумы. Вы уже тогда свели меня с ума, — густо шепчет ему в затылок, касаясь щетиной уха. Тесно прижимает ближе к себе. — И я не слепой, чтобы не замечать, что это охренеть как взаимно. Ещё раз: Захаров ненавидит, когда что-то идёт не по его правилам. Ещё хуже – когда он чего-то не понимает. По его телу пробегает волна неконтролируемой дрожи. — Вы с ума сошли, — ошеломлённо и неверяще говорит он, замерев и не находя силы обернуться. У него ощущение, что желудок делает кульбит и поднимается куда-то к горлу. — Да вас попрут из «Аргентума», если узнают, что вы себе позволяете. Послушайтесь старших, товарищ Плутоний: не распускайте руки. Ради вашей же дальнейшей карьеры. Только вдумайтесь, какую чушь вы городите… — Чушь, да? Тогда чего ты так дрожишь? — Какого… Харитон не успевает договорить – Нечаев разворачивает его к себе, резко вжимая в стену у шкафа и нахально крепко целуя, одновременно стягивая резинку на его волосах, распуская хвостик. Харитон не успевает плотно сжать губы – и горячий чужой язык проталкивается внутрь, столкнувшись с его собственным, выбивая из него мгновенно дух и разум. Рука с шершавыми пальцами забирается под колкий свитер, оглаживает кожу вверх по животу к груди жадно и нежно – и так и замирает там. Это грех, и имя ему – прикосновение. Прикосновений нужно избегать. Губы у Сергея сухие и напористые, терзающие, не отпускающие. А когда всё же отстраняется, Захаров смотрит на него испепеляющим взглядом. Захаров, персонификация растерянности и отчаянной ярости: приоткрытый влажный рот, воинственно вздёрнутый нос и возмущённо сдвинутые брови. — Убирайтесь немедленно из моего кабинета. Вон, — глаза бегают по его лицу, хаотически, то и дело останавливаясь на губах, которые только что его поцеловали. — Уверен? — Мы с вами на «ты» не переходили, не забывайтесь, Плутоний. — Харитон чеканит ледяным голосом со стальной твёрдостью. Чувствует, как пульсируют горящие губы и виски. Вдруг обнаруживает, что одна рука Сергея всё ещё впутана в его волосах, вторая – всё ещё под свитером в районе сердца. Он сам у него – в районе сердца. — Считайте, что вы уже уволены. Я сообщу Сеченову о вашем поведении, не сомневайтесь. — Уж ему-то ты точно не скажешь, — ласково усмехается Нечаев и целует снова, и Харитон шокированно ахает в поцелуй, ещё какое-то время пытается противиться и мотать головой, но ноги предательски подгибаются, а живот скручивает желанием – его ещё никогда так не целовали – и он, послав всё к чёрту, отвечает, отвечает, так пылко и противореча самому себе, и наконец окончательно сдаётся ему, отдаётся, бросается навстречу своим самым потаённым тёмным желаниям с человеком, которого хотел уже так давно больше всего на свете, больше своей никчёмной жизни. И Нечаев берёт его у стены так нежно и своевольно, что Харитон задыхается.

***

ХРАЗ задыхается. Вырывается из липких объятий сна – опять приснилось, опять, опять, какой уж по счёту раз за этот месяц? – и чувствует, как его ломает. И как душно. Во всём его существе какое-то смутное чувство невосполнимой потери. У него никогда не было клаустрофобии – но вдруг становится тесно и страшно в этом замкнутом пространстве отсека перчатки, его вечного «жилища», последнего пристанища; иррационально страшно, как иногда бывает сразу после пробуждения, когда мозг ещё не до конца «загружает» реальность. Страшно ощущать себя таким маленьким и запертым в перчатке – почти так же, как тогда, когда впервые очнулся в какой-то стеклянной колбе, пытаясь осознать себя в посмертии, помня только острую последнюю боль и секундную агонию угасающего сознания, и мир кружился вокруг, непривычно огромный, и он рванулся куда-то в панике и ударился нейрополимерным телом об стекло – а потом пришёл Сеченов и объяснил, что происходит, но страх от этого не исчез, а усилился. Может быть, уже тогда стоило бы понять, что эта форма несвободна от эмоций. И сейчас тоже – необъяснимо страшно. Серёжа спит на левом боку, левая рука аккуратно уложена на подушку на уровне лица. Чтобы ХРАЗ был рядом. Ровно бесшумно дышит. ХРАЗ осторожно, чтобы не разбудить, отщёлкивает стальную крышку и выбирается из перчатки, скатывается по его запястью. Скользит по дощатому полу, перемещается на кухню и вспрыгивает на подоконник к распахнутому окну, откуда в дом с чёрного неба заглядывают любопытные луна и звёзды. Лето в этих краях до безумия жаркое, даже ночами властвует терпкая духота. ХРАЗ остро чувствует окружающую температуру всей поверхностью полимерного тела – неудивительно, что его сознание плавится, что бред всякий снится. Безопаснее считать, что причина этих снов исключительно жара. Жара, а не Серёжа. Впрочем, обнимающий лёгким ночным ветерком свежий воздух помогает стряхнуть сонное марево. В бытие человеком у Захарова было просто дикое пристрастие к курению, и он часто вставал по ночам, чтобы покурить и подумать. А сейчас остаётся только – думать. Раньше в такие моменты он погружался в мысли, связанные с наукой, беспокойно мельтешащие в его мозгу, мешающие спать. И приходилось – прямо посреди ночи садиться за стол и записывать свои идеи до самого утра, и Муся просыпалась тоже и тёрлась рядом, то ли зовя неугомонного хозяина ложиться, то ли желая разделить с ним бессонницу. А сейчас – думать о науке бессмысленно, и он позволяет себе подумать о более приземлённых вещах. О Сеченове, о Сергее, о сне этом дурацком. Обо всём. Сеченов… Дима, Дима, который когда-то мечтал о далёком сиянии звёзд и о движении всех людей в едином порыве к торжеству науки – а теперь почему-то представляется сидящим в одиночной – пусть даже со всеми удобствами – тёмной камере у разбитых надежд. С его-то эгоцентризмом, любовью к обществу людей и обожанием гигантских пространств и пышных торжеств – одиночество в камере сродни смерти. Если бы они поменялись местами, уж он-то не смог бы так долго обитать в замкнутом пространстве перчатки. Пусть теперь хотя бы отдалённо почувствует, что это такое. На что он его обрёк своим ненужным «спасением». Впрочем, они квиты. Ведь это Харитон обрёк его на тюремное заключение, убив Молотова чужими руками. Как ни странно, сейчас он почти не испытывает злорадства. По отношению к Диме он не чувствует ничего. Антипод любви – не ненависть, а равнодушие. Не так ли ты мне сам однажды сказал, Дима?.. Сказал ещё очень давно. Но ненависть к Сеченову жила и крепла во всём его человеческом теле, а затем и в полимерном существе годами, съедала, разъедала изнутри. Кто бы мог подумать, что только Нечаев и только сейчас сможет подменить её долгожданным, лёгким, исцеляющим равнодушием, поцеловать в это израненное место и как в детстве сказать «Не боли». И теперь некогда мариноваться в соусе прошлых обид и злобы, когда весь его такой гениальный разум занят совсем другим – тем, в чём и самому себе-то признаваться стыдно. Нежностью трепетной, порочностью, душащими низменными желаниями и чем-то простым и ясным. Сны эти – реалистичные почти как в Лимбо – закономерное следствие того, что он поддался Нечаеву и своим чувствам. О, тот незабвенный их «эксперимент» в Лимбо, чёрт бы его побрал, оказался поразительно «удачным»: Нечаев просто потрясающе ему доказал, насколько это всё может быть хорошо. Вот теперь и снится такое, пожалуйста, получите-распишитесь. И это при том, что после того синхронного путешествия в Страну грёз Сергей вот уже целый месяц его не трогал и ни на что не намекал. Может быть, давал время подумать. При всей своей грубости Нечаев оказался на удивление тактичным. Вообще-то, нечто полуэротическое и непотребное, бывало, снилось Харитону и в прошлой, человеческой жизни, особенно в далёком безвозвратно ушедшем переходном возрасте – редкие пропитанные стыдом и печалью сны, порождение его подсознательных подавляемых желаний, отзвук влечения и инстинктов на простейшем их уровне – и для него то было хуже любого кошмара. Но сейчас даже не это беспокоит. Беспокоит сам сценарий всех снов последнего месяца. В них Серёжа неизменно начинает с ним отношения до Болгарии, до его «смерти», до той отправной точки, после которой уже ничего нельзя было исправить. Я мучаюсь от этих треклятых снов, в которых ты останешься навсегда невредимым и живым Может быть, это не сны, а какая-то иная реальность. И тревожит тоскливая боль от того, что всё сложилось бы иначе, если бы и в этой реальности, тогда, много лет назад, всё произошло бы так же, как в этом сне. Если бы Серёжа его поцеловал. Это, конечно, утопия: Сергей был примерным молодым семьянином и комсомольцем без всяких дурных грязных мыслей, и даже не смотрел в его сторону, но если бы? Никто не запретит думать о невозможном варианте развития событий. Если бы. Сослагательное наклонение. И тогда Харитон уж точно не позволил бы себе рисковать собой: у него появился бы кто-то помимо Муси, ради кого надо было жить. Не позволил бы Сеченову рисковать Нечаевым, не отпустил бы его на опасную миссию в Болгарию. Не «умер» бы сам, не позволил бы «умереть» ему. Была бы жива даже дочь Муравьёвой. Всё было бы иначе. Только вот – сложилось так, как сложилось. Неужели для того, чтобы почувствовать счастье и нужность, ему потребовалось стать чёртовой полимерной соплёй?.. Неужели для того, чтобы почувствовать счастье, им обоим пришлось – умереть и воскреснуть. С Серёжей оказалось хорошо. Просыпаться, гулять, готовить незамысловатую еду, играть на гитаре, просто молчать – да что угодно. ХРАЗ с удивлением и бережно перебирает в памяти моменты с ним, как драгоценные жемчужины, не верит, что всё это – его, их, что так, чёрт возьми, тоже можно. Вот они играют в шашки и шахматы – Сергей, одолжив доску у соседа, грохает её на стол, бодро постановив: «Играть будем, я тебя сделаю, отвечаю» – и весь вечер безбожно проигрывается, отчаянно матерясь, ну куда ему против сверхразума-то, пока Харитон не решает всё же сжалиться и поддаться один раз – и Сергей, вырвав из его нейроконнекторов долгожданную победу, гордо напыживается сразу и улыбается как ребёнок, искренне и светло, и этого оказывается достаточно, чтобы душу внутри перчатки незнакомо кольнуло счастьем. Вот они смотрят телевизор поздно ночью, обсуждая дурацкие сюжеты мультиков – Серёжа ухохатывается над диалогом главного героя и сюрреалистичного чудища Ээха из «Говорящей рыбы» – Какой заяц, какой орёл, какая блоха? – Та самая блоха с того берега лужи… – пытается повторить, как он выразился, «эту упоротую дичь», «Можно мне такую же травку, как у авторов мультфильма?» – но замолкает и, затаив дыхание, слушает, когда ХРАЗ, устав от его путаных попыток сквозь смех, берётся сам повторить этот мудрёный и смешной диалог. По памяти легко, быстро и без единой запинки внезапно живым и почти не механическим голосом, лукаво подмигнув светодиодами. И Сергей награждает его незаслуженным восхищением в глазах, сияющих отсветами экрана телевизора – или, может, светом шести голубых огоньков. А вот – они бродят по окрестностям, забредают в лесную чащу, вокруг ни души, только сосны и горы, да готовое разразиться бурной летней грозой серое небо над головой, и Нечаев, держа его, с любопытством изогнувшегося на поднятой кверху ладони, громко и с чувством, во всю мощь лёгких, вдохновлённо и яростно декламирует ему Маяковского – «Хотите – буду от мяса бешеный – и, как небо, меняя тона – хотите – буду безукоризненно нежный…» – и замолкает вдруг, захлебнувшись словом или этой самой нежностью, зависнув взглядом на тонком изгибе проводов, и ХРАЗ интересуется ехидно, склонив светодиоды: «Забыли дальше?» – но, словно осознав, что дело далеко не в том, что он забыл, чувствует неясное смущение и поспешно говорит вдогонку: «Вы очень красиво читаете стихи, товарищ майор», а потом всё-таки начинает идти дождь, однако ХРАЗ не спешит прятаться в звезду, игнорируя бьющие по светодиодам первые редкие капли и так же зависнув безнадёжно влюблённым ответным взглядом на его лице. И они так и застывают под дождём и деревьями, как ополоумевшие от любви придурки; Нечаев «отмирает» первым, спохватившись, строго командует: «А ну спрячься, коротнёт же», – и, сунув руку в перчатке под куртку, спешит домой. И неужели для того, чтобы испытать эту пресловутую неведомую любовь, концепцию которой Харитон всё ещё улавливал смутно, и примириться наконец с собой, ему, Харитону Захарову, величайшему учёному, оказался нужен не кто-то равный ему по интеллекту, а вот этот грубый простой солдафон, с дурацкими шутками, то и дело вопрошающий «Можешь перевести попроще?» на любую его реплику, показавшуюся чересчур сложной для его мозга, этот… Да знал бы только Нечаев, хренов этот тупой недалёкий безмозглый болван, что делает с ним. Только Серёжа, кажется, не знает. Не осознаёт всю тяжесть положения, безнадёжность состояния больного. Это удивительно низко с его стороны – сначала присвоить его себе во всех смыслах этого слова, а потом подозревать в нечестности и сомневаться в наличии чувств. Но Харитон, разумеется, выше того, чтобы доказывать обратное. Много чести. Пусть думает что хочет. «И знаешь, что-то мне всё меньше верится, что всё вот это у нас с тобой – это какие-то чувства, блядь. Ощущение, что ты меня используешь как тебе нужно». Вот что он думает. Насколько всё было бы проще, будь это в самом деле так. Харитон действительно бы этого хотел. И так и было ещё месяц назад. Чёрт, да так было даже тогда, когда они трахались в Лимбо!.. Когда всё успело измениться? Что случилось на этом отрезке совместного быта длиной в месяц? И когда, чёрт побери, он начал замечать за собой, что в своих мыслях называет его не иначе как «Серёжа»?.. Форма имени, окрашенная в нежность. До-ка-тил-ся. И главное. Отказаться от планов на «Коллектив 2.0» – от цели всей своей полимерной жизни – было верхом идиотизма. Харитон шёл на предательство. Только вот – не предательство Нечаева, как планировалось изначально, а предательство себя, себя прошлого, вынашивавшего свой план столько лет, грезившего о новой ветви эволюции. Предатель. Внезапный звонок Штокхаузена ощущался как пощёчина от здравого смысла. Как камень, с треском разбивший стеклянный куб, внутри которого робко расцветал экспериментальный побег их с Сергеем идеальной жизни. Как резкое осознание – или, наоборот, короткое помутнение рассудка: Шток сам позвонил, попросил о помощи, да это же подарок судьбы, всё само идёт в руки – ну, в нейроконнекторы – «Коллектив», по сути, остался без «головы», Сеченов устранён, Михаэль – жалкая пешка в большой игре, путь расчищен. Ну же, приди и возьми то, что тебе полагается. Достаточно только убедить Нечаева в необходимости стать телохранителем Михаэля, а дальше подобраться к Массиву и захватить «Коллектив» будет проще простого. Ему даже не придётся мараться. Может быть, разве что свернуть Михаэлю шею Серёжиными руками, если тот будет мешаться под ногами или особо рьяно пытаться вытащить Диму на свободу. Хотя к этому варианту прибегать и не хочется, но лес рубят – щепки летят. И пока Нечаев пререкался со Штоком через модуль связи, Харитона будто рывком отбросило в его собственное Лимбо – где его внутренний голос, а может, другая половина его сознания, впитавшая в себя всю боль, обиду, ярость и желчь, удушающе окутала его едким чёрным туманом и бессвязно ядовито зашипела нестройным переплетением голосов, каждое слово снова и снова – унизительная пощёчина самому себе: - предатель предатель да как ты смел променять смысл всей жизни на бессмысленное праздное существование в компании этого тупого недоразвитого кретина - неужели понравилось как он тебя трахает - хочешшшь ещё - жалкая шваль неспособная справиться со своими грязными педерастическими наклонностями даже сейчас - взгляни на себя ты же тонешь в том дерьме что так презираешь - грязный предатель ты обязан ухватиться за этот шанс - немедленно приди в себя - Никого другого Харитон Радеонович Захаров не ненавидит так сильно, как себя самого. Самоненависть, боль, злоба, жажда отмщения и желание возвыситься над родом человеческим – знакомое, понятное, давно познанное, мутировавшее и накрепко въевшееся в него, составляющее саму его сущность; любовь к Сергею, который его одомашнивал и приручал по капле, любовь Сергея, который принимал его любым и смотрел с таким неоправданным восхищением, доставшаяся ему по случайности нежность, возможность глупого незамысловатого счастья – что это? зачем? почему с ним? – что-то неведомое, необъяснимое, а оттого страшное и враждебное. Внутренние противоречия на чашах весов. - немедленно приди в себя - Что ж, он пришёл в себя. Снова пустил в ход весь свой дар убеждения – хоть и сложно убедить кого-то в том, в необходимость чего до конца не веришь сам. В итоге это привело к ссоре. И почему-то сейчас это волнует его гораздо больше, чем «Коллектив». Харитон Захаров, когда-то считавший, что во имя высокой цели можно цинично использовать всё, что имеется в его распоряжении, даже собственное тело – а теперь не сумевший использовать во имя высокой цели чувства. Раз уж они есть и неистребимы, они могли бы стать козырем в рукаве и хотя бы послужить его великому плану. Играя на них, можно было искусно очаровать и убедить доверчивого Серёжу во всём, в чём угодно. Но он просто не смог. Эти чувства – не для того, чтобы марать их в таком. Поэтому ничего не получилось. Он провалился во всём. Жалкий. Он устало смотрит на сложенную шахматную доску, оставленную на подоконнике. Ещё месяц назад Нечаев тоже был, как и Шток, не более чем пешкой в большой игре, в которой вес имеют только две фигуры – Сеченов и Захаров. Две фигуры, каждой из которых кажется, что они играют белыми, хотя на самом деле – чёрными по отношению друг к другу. Но расстановка сил на доске изменилась. Фигура Сеченова исчезла с доски – надолго ли? А Нечаев для Харитона давно перестал быть пешкой. А стал – даже не фигурой на шахматной доске, а человеком, сжимающим в руке его – хоть и королевскую – фигурку. И если он так решит, то легко снимет её с доски и не вернёт обратно, остановит игру, уйдёт с ним, так и держа-перекатывая его в шершавых пальцах – и эта крохотная чёрная фигурка не сможет, да и не захочет противиться. Надо ли ему гнаться за властью над «Коллективом» теперь, когда Сеченову он, по сути, уже отомстил, а с Сергеем так хорошо? Надо ли прислушиваться к тёмной стороне своей натуры? Надо ли?.. Неожиданно в кухне вспыхивает свет. Нечаев громадиной возникает на пороге – встрёпанный со сна, злой и испуганный не на шутку. — Ты, паскуда, сбежать хотел?! — в ХРАЗа метко летит откинутая ранее крышка звёздочки, круглым маленьким диском печально звякнувшая о подоконник и только чудом не вылетевшая в открытое окно. А в следующую секунду Сергей, метнувшийся к подоконнику, ловко накрывает серо-чёрный полимерный сгусток схваченным с мойки стеклянным стаканом. ХРАЗ давится возмущением. Да как он смеет… — Вы же сами сказали, что без меня вам было бы лучше! — поддевает ехидно. — Да мало ли, чего я сказал! — Сергей наклоняется, чтобы глаза были на уровне стакана, и изучающе рассматривает его через прозрачное стекло. Так, что становится неприятно больно, мерзко от себя и больше всего на свете хочется исчезнуть. — Чего вы так смотрите? — сжавшись покомпактнее в ещё более плотный сгусток, Харитон спрашивает едко и насмешливо, с отчаянным вызовом. — Отвратительно видеть меня таким? Ну что ж. Ваш Сеченов не позволил мне просто умереть и превратил в это. Любуйтесь. — Почему ты постоянно считаешь, что ты какой-то… отвратительный? То твои сексуальные пристрастия для меня должны быть «отвратительны», то человеческая внешность твоя, то это теперь! Самооценку-то подними немножко. Нормальная полимерная слеза, так я тебя и представлял. Но ты мне зубы не заговаривай, повторяю вопрос: сбежать пытался? — Нет. Уберите стакан. — Ага, чтобы ты в окно свистнул и к Штоку своему побежал «Коллектив» запускать? Что, я, думаешь, не догадался, что у тебя тоже есть какие-то планы на «Коллектив»? — Нет у меня никаких планов! — подобравшись для прыжка, ХРАЗ безрезультатно вшибается в стенку стакана с характерным звуком удара о стекло, бьётся изнутри пойманной в ловушку птицей. — Я думал, между нами что-то есть, сука! Что мы с тобой вместе… — по лицу Нечаева пробегает лёгкая тревога после этого опрометчивого действия, но стакан он не убирает, надёжно удерживая тяжёлой ладонью. В голосе сквозят разочарование и горечь. — А ты вот так просто сваливаешь! — Я не пытался сбежать, товарищ майор. Мне просто приснился дурной сон и я… — Да хватит заливать уже, блядь! Лапшу-то мне на уши не вешай! Какой нахрен «сон» у полимера? И ты столько времени не выбирался, сидел себе в перчатке, даже когда я ненадолго снимал её, а сейчас, после нашей ссоры вдруг выполз! За всю его жизнь Харитона обвиняли во многих грехах, но это было по крайней мере оправдано. Сейчас же обида от несправедливости обвинения поднимается во всём его существе яростным цунами. — Во-первых, да будет вам известно, товарищ майор: полимеру могут сниться сны. Возможности моего сознания не ограничены, в ином случае я бы даже не смог видеть наш чудесный общий «сон» в Лимбо. Во-вторых, касаемо ваших обвинений в том, что я внезапно покинул перчатку – это просто неудачное стечение обстоятельств и ваша паранойя. — Я просто боюсь тебя потерять. ХРАЗ замирает, оглушённый. Когда-то в прошлой жизни эти самые слова говорил ему Сеченов. Дима, у которого в связке с этими словами неразрывно шли – замаскированный под заботу тотальный контроль его рискованных экспериментов (он в самом деле хотел приставить к нему в качестве надсмотрщика именно Нечаева, как в этом сне, чтобы шпионить за ним, тьфу ты чёрт!), паническая слежка в последние годы и как итог – ненужное возвращение его к жизни в виде отвратительного куска полимерной слизи. «Я боюсь тебя потерять, поэтому будь добр, становись жертвой моего эгоизма, хочешь ты этого или нет». Постоянный повод для ссор и раздражающий фактор. «Я боюсь тебя потерять, поэтому не позволю просто так умереть». Но сейчас слышать эти же слова от Сергея почему-то – до странности приятно и греет душу. С Сергеем вообще приятно многое, от чего воротило в отношениях с Димой. Даже грубость и властность, в исполнении Сеченова унижавшие Захарова, в Серёжиных крепких руках становятся чем-то, что хочется много и сразу, до дрожи дуряще заводит и нравится-нравится, потому что у него по-другому: без налёта этого вечного Димкиного лёгкого превосходства, простодушная грубость и искренняя властность, смиксованные с щемящей нежностью и юмором. Может быть, пора уже перестать их сравнивать. Нечаев совсем не такой, как Дима. Абсолютно не такой. «Вы мне нужны, профессор», – упрямо держится в сознании сказанное Серёжей из сна. Серёжа-из-реальности сказал иными словами, но ту же мысль и с той же интонацией. И сейчас стоит, смотрит на него пытливо, всё ещё заспанный и какой-то смешной с взъерошенными волосами, молчаливо требует ответа и ответной же любви. И ХРАЗ готов благодарить мироздание (не Диму, нет) за то, что эта форма способна обрабатывать визуальную информацию и может видеть окружающую реальность; пусть искажённо и только в чёрно-белых тонах, как видят новорождённые, у которых не до конца сформированы нервные клетки сетчатки и зрительные центры мозга, пусть только на расстоянии тридцати сантиметров, дальше которых – мутное ничто, но созерцать такого Серёжу сейчас – дорогого стоит. Вернуться в перчатку – всё равно что надеть очки, и вот за это Диме уж приходится сказать вынужденное спасибо: в кончики нейросенсорных контактов встроены специальные камеры-линзы, позволяющие воспринимать реальность такой, какая она есть. Плюс дополнительно можно подключаться к мировосприятию носителя. Ну или отключить эти мини-камеры, когда настигает сенсорная перегрузка – провода перчатки и без того слишком остро воспринимают мир вокруг. Вернуться в перчатку – чтобы чувствовать тепло Серёжиной руки. Чувствовать – единение с ним и его самого. Так правильно. ХРАЗ устало подбирается к самой стенке стакана, чуть ли не прилепляется к стеклу. Произносит тихо и убедительно: — Если вы мне доверяете, выпустите меня и увидите, что я не сбегу. А если не доверяете, пожалуй, нам с вами и правда не по пути. Вздохнув, Нечаев убирает стакан. Протягивает руку ладонью вверх. И полимерный сгусток ловко и быстро вспрыгивает ему на пальцы, прокатывается по ним, чуть задержавшись на тёплой коже, а потом забирается внутрь круглого отсека внутри перчатки. Как в трансе, Сергей чуть заторможенно берёт с подоконника круглый диск крышки, неуверенно вставляет её на место. Она закрывается с щелчком, будто резко примагнитившись, а потом – привычно сдвигаются лепестки звезды и шесть проводов тонкими стеблями выбираются наружу, чтобы виться привычным ритмом и ощущением правильности. — Я не сбегу от вас никуда ни сейчас, ни потом, — говорит ХРАЗ родным механическим голосом через динамик. — Мы теперь неразделимы. Вы – моя батарейка, помните? — даже если сейчас это утверждение бессмысленно, эта фраза между ними – пароль. Пароль, который всё так же безотказно и обезоруживающе действует на Сергея, в мгновение ока растапливает его сердце, смягчает его суровое выражение лица. Но – он всё ещё явно злится, не может расстаться с подозрением и раздражением в голосе: — И поэтому ты добиваешься того, чтобы мы вместе вернулись на «Челомей»? Тебе-то нахрена всё это надо, если, как ты утверждаешь, у тебя нет никаких планов на «Коллектив»? — Из чистого альтруизма, — так искренне и невинно, как только может, заверяет Харитон. — Товарищу Штокхаузену действительно требуется помощь. Как и всему Союзу. — Я не особо верю, что слова «Захаров» и «альтруизм» совместимы, но… Ладно. Завтра поговорим. Будем решать вопрос серьёзно, — постановляет Сергей с тяжёлым драматизмом и неизбежностью. — Как, позвольте узнать? Выдержав театральную паузу – за время которой Харитон успевает чуть взволноваться и начать перебирать варианты – Сергей наконец выдаёт: — Умеешь играть в «Камень-ножницы-бумага»? Нейроконтактами своими вроде сможешь сложить фигуры. Ну так вот ты выиграешь – пойдём к Штоку, узнаем, чего конкретно он там от меня хочет; может, чем и смогу помочь. А если я выиграю – поступим так, как я сказал. Нас рассудит товарищ Случай. Доходчиво? ХРАЗ тихонько обречённо вздыхает внутри перчатки. Надо ли говорить, что за счёт подключения к мозгу Нечаева он способен предугадать его действия в этой игре и, следовательно, случайно выиграть у Сергея не выйдет? Ни о каком «товарище Случае» и речи быть не может; ХРАЗу опять самому придётся делать выбор и уже в зависимости от него – поддаться или одержать победу. Поддаться. — Это глупо, товарищ майор, — деланно бодро хихикнув, чтобы скрыть задумчивость, говорит он. — Так проблемы не решаются. — Зато действенно и справедливо. А сейчас пойдём спать, заебал. Нечаев выключает в кухне свет и возвращается в темноту спальни, грузно валится снова на постель со сбившейся простынёй, уставляется пустым взглядом в непроглядно-чёрный потолок. Уснуть не представляется возможным то ли из-за мыслей, забивающих голову, то ли из-за духоты – а вентилятора нет, но может быть, и к лучшему, что нет – уж больно это чудо советской промышленности напоминает грёбаную «Ромашку» своими металлическими лопастями; неприятные ассоциации, отсылающие его в декорации его последней миссии, донимают даже на отдыхе в каких-то мелочах. Заметив, что он даже не пытается уснуть, ХРАЗ со своей извечной привычкой комментировать всё что угодно просто не может промолчать и шелестит мягко и успокаивающе: — Вы, кажется, собирались спать, Сергей Алексеевич. Засыпайте, вам нужно набраться сил. «Засыпайте, товарищ майор, засыпайте…», – гипнотизирующий голос, каким он обласкивал его прямо перед тем, как отправить в Лимбо. Нечаев закрывает глаза, пытается провалиться в усыпляющие хрустальные фантазии, представить их новую встречу там: как горячо стиснет в объятиях, будет обводить губами шею, минуя разговоры – попиздеть они могут и в реальности – завалит на первую попавшуюся поверхность, заласкает до всхлипов, слёз и ласкового хрипловато-истеричного смеха. Нет, такие фантазии не усыпляют, а только будоражат больше. Он открывает глаза. — Хер уснёшь теперь, — бросает грубовато, но тут же – подносит левую руку ближе к лицу – порхающие перед ним шесть голубых светлячков-светодиодов в темноте кажутся совсем синими – и спрашивает уже другим, неуверенным и даже смущённым тоном, при этом безуспешно стараясь сделать вид, что на самом деле не очень уж это ему и интересно и спросил он просто так, из праздной скуки: — Слушай, а когда там в следующий раз можно, ну это… погрузиться в Лимбо… с тобой? ХРАЗ как-то странно замирает – словно вопрос резко застал его врасплох и поставил в тупик. И очень, очень сильно смутил. — Вот об этом я и говорил, Серёж, — наконец протягивает разочарованно после ощутимой неловкой паузы. — Главный минус Лимбо в том, что испытуемые воспринимают тот яркий, беззаботный мир как наркотик, после которого реальность будет казаться им серой и унылой. Пожалуй, нам всё-таки не следовало практиковать синхронное погружение в Лимбо – вы теперь, по-видимому, только о том и думаете. А нам нельзя злоупотреблять, ваш разум ещё слишком нестабилен для подобных, хм, опытов, да и для меня это серьёзная нагрузка. Вы помните, что после того раза я два дня отходил… Ну да, Нечаев помнит тот отходняк, начавший проявляться практически сразу после их феерического секса в «Сказочной стране»; ХРАЗ тогда пару дней был как пьяный, очаровательно путался проводками и что-то нёс невпопад непонятное, будто под наркотиком, а у Сергея немела левая рука и сердце мучительно крошилось от нежности к нему такому. Отчасти из-за этого им и пришлось спешно покинуть домик бабы Зины и отправляться в «самостоятельное плавание» на пару дней раньше, чем планировалось. Причём ХРАЗ так и не смог объяснить, почему погружение в Лимбо в итоге дало такой эффект. И тот до дрожи трогательный момент, когда он обвил проводком его безымянный палец на манер обручального кольца сразу по возвращении в реальный мир, может быть, и был всего лишь следствием этого состояния, из-за которого ХРАЗ слишком нехарактерно расчувствовался, показал несвойственную ему сентиментальность. — Да не само Лимбо для меня наркотик… — скривившись, бормочет Сергей, но замолкает, надеясь, что ХРАЗ всё понимает и так. Не Лимбо, а ты. — Имейте терпение, — типично-ХРАЗовский совет строгим наставительным тоном, и у Сергея в голове в ответ на это неуместно возникает вульгарно-шутливое «Но я хочу иметь тебя», но он, разумеется, не может ляпнуть подобное вслух. Хорошо, если нужно ждать – он будет ждать. Впрочем, сжалившись, ХРАЗ смягчается, вкрадчиво неуверенно-нервно обещает: — Когда-нибудь… через пару месяцев. — Охуеть у тебя горизонт планирования, блядь. Я вот вообще не уверен, что через два месяца ты ещё будешь со мной, учитывая твои поползновения сбежать. Вот сейчас усну – а ты и свалишь. — Да не сбегал я! Куда я без вас? Можете быть спокойны. Нечаев не отвечает, поджимает упрямые губы, переворачивается на левый бок, как лежал раньше – левую руку на подушку совсем рядом с лицом, и Харитон, тяготясь каким-то неясным ощущением вины и поддавшись своей слабости, начинает проводами нежно поправлять-расчёсывать чуть отросшие за этот месяц пряди его волос, словно пытаясь тонко выплести из его мыслей подозрения и злобу, иногда пуская по проводам короткую расслабляющую вибрацию, тихо жужжащую крыльями мушки. Уютно. — Мм, подлизываешься? — хмыкает Нечаев. Уже беззлобно. Поднимает глаза – чтобы столкнуться взглядом с умиротворяющим синим светом шести беспокойных искорок. Его личный маленький ночник. — Всего лишь пытаюсь помочь вам уснуть. Рассказать вам сказку? Или научную теорию? — огоньки хитро «подмигивают», извиваясь перед его лицом. — Снова мои мысли читал? — Нечаев усмехается; он думал об этом, а теперь ХРАЗ достал и дословно процитировал его шальную мысль точно так, будто покопался в его желаниях – если, конечно, эти желания прямым текстом не отпечатаны у него на лице. — Ага, хочу сказку и поцелуй на ночь. ХРАЗ, чуть помедлив, пучком проводов клюёт его в щетинистую щёку коротким ударом тока. Быстро отпрянув, спрашивает насмешливо: — Довольны? — Ну нет. Не так. Нечаев успевает ухватить все шесть его нейросенсорных контактов, мягко сжимает и заглядывает в синеву светодиодов так внимательно и серьёзно, будто знает, что в них установлены мини-камеры – хотя сейчас ХРАЗ и отключил их, и без того теряясь в мешанине ощущений от близости с ним. Как в замедленной съёмке, Сергей приближает их к своим губам и целует – сначала целомудренно, сухо, не размыкая губ, но потом – обхватив их губами, погружая в горячий рот и осторожно на пробу облизывая кончиком языка по их длине, и ХРАЗ охотно обвивает парой проводков его язык и глухо вибрирует, остальные же щекочуще исследуют его рот, ласкают внутреннюю сторону щёк и нёбо, умудряясь делать немыслимо приятно. Сергей наслаждается ощущениями. Это первый настолько странный поцелуй в его жизни, это их первый настолько откровенный поцелуй с ХРАЗом в реальности, если не считать бесчисленное количество тех поцелуев в Лимбо с Захаровым-человеком и того краткого прикосновения губами к его светодиодам сразу после; весь этот месяц Сергей держался, позволяя себе разве что задумчиво гладить изгибы проводков пальцами во время их разговоров, привычная и заученная уже ласка, но более этого у них ничего не было – поэтому теперь поцелуй ощущается взрывом. У него горит лицо. Горит простыня под его лопатками, когда он снова ложится на спину, расставив ноги. Слишком много ощущений везде и сразу – во рту, в грудной клетке, в паху. Теперь все шесть жгутиков сосредотачиваются только на его чувствительном языке, гудяще сосут, елозят, гладят; потом, словно нехотя, отпускают его, чтобы выбраться изо рта и пьяно потереться о пухлую нижнюю губу – и Сергей ощущает на них помимо собственной слюны тонкий налёт какой-то вязкой безвкусной жидкости. — Я выделил небольшое количество антисептического препарата с антибактериальным свойством, — объясняет ХРАЗ непозволительно-мягким неровным тоном, всё ещё не в силах оторваться от игры с его нижней губой, томительно-медленно обводя её контур и иногда неглубоко скользя парой шаловливых нейроконнекторов между его губ. — Если вы вдруг подумаете, что тащить в рот посторонние предметы негигиенично. Хотя вряд ли вы так подумаете, учитывая ваше развитие двухлетнего ребёнка – маленькие дети любят тянуть всё в рот. Ну куда же он без своих излюбленных подъёбов, чёртова язва. — Предуфмотрительно, — невнятно соглашается Нечаев – в этот момент парочка юрких жгутиков вновь игриво заскальзывает к нему на язык. Сейчас даже пререкаться не хочется: в самом деле, гигиена – последнее, о чём он бы задумался в такую минуту. Вдоволь наигравшись и наласкавшись, ХРАЗ наконец отстраняется от его губ, распушив нейроконтакты – но Сергей, воспользовавшись этим, вдруг резко опускает ладонь в перчатке вплотную к своему рту, опаляет раскрытое отверстие звёздочки горячим дыханием и, зажмурившись и не позволяя себе помедлить ни секунды, с напором влажно толкается туда языком как можно глубже. Ебучие пироги, ну вот он и решился осуществить фантазию, не отпускавшую его какое-то время. Блядскую фантазию попробовать довести его языком. От одной этой мысли сердце сбивается с ритма и заполошно пускается вскачь. Нужно быть аккуратным, чтобы не зацепить язык об острые края пятиконечной звезды, но скоро это перестаёт быть проблемой, и он с усилием надавливает языком на тончайшую полимерную сетку в глубине устройства, теперь уже точно зная, что под ней. Кто. — Ну что вы делаете… мхм… — мучительно выдыхает ХРАЗ в ночной тишине, трепеща жгутами прямо у его лица. «А ты думал, можешь вот так безнаказанно устраивать игрища с моим ртом и дразнить, а потом ждать, что я просто лягу на бочок и усну?» Вслух Сергей не отвечает – рот занят – и мокро вылизывает его, грубовато и настойчиво, уделяя внимание основаниям шести проводов и требовательно раздвигая их кончиком языка сильнее. Они то пытаются напряжённо сомкнуться под его напором, стыдливо закрыться, то, наоборот, распасться ещё больше, словно ещё совершенно не решили, как реагировать на происходящее; Сергей чувствует, что полимерный сгусток внутри перчатки тоже панически трепещет, пытаясь то ли приблизиться к вылизывающему его языку, то ли отодвинуться, пульсирует так, что он чувствует это всей ладонью – интересно, почему в тот раз, в комнате отдыха в «Павлове», когда трахал его пальцами, не ощутил в ладони такой же дрожи? И тут же ответ приходит сам собой: потому что тогда вся левая рука онемела и потеряла чувствительность. Теперь же он отчаянно хочет чувствовать. Знать, как реагирует Харитон на его действия. Как будто шероховатого дыхания и коротких смазанных стонов из перчатки недостаточно. Сильный толчок языком внутрь, сопровождаемый жгучим выдохом, в ответ – стон как признание: я не нахожу в себе сил противостоять тебе. Повторить ещё раз. И ещё. — Ещё, — исступлённо шелестит ХРАЗ из перчатки на грани слышимости. Смирившись, кажется, с самим фактом происходящего. Он становится мокрым довольно скоро – по крайней мере быстрее, чем от пальцев, теперь Нечаеву есть с чем сравнивать. Так много густой прозрачной жидкости. Это не хренов его «антисептический препарат» – хотя он тоже в составе наверняка присутствует, если учесть, что у этого педанта пунктик на гигиене – в основном это блядская полимерная смазка цвета серебристой космической туманности, которую каким-то образом выделяет нейрополимерный сгусток при возбуждении. Нечаев наконец-то пробует её на вкус, как и хотел ещё давно, с самого первого раза в комнате отдыха: на самом деле это всё равно что лизать мыло, но с каким-то лёгким черничным привкусом – и для Сергея, известного сладкоежки, перепробовавшего достаточно сладостей в безуспешных поисках дофамина, этот специфический вкус слаще всего на свете. — О, блядь, какой же ты… — отстранившись на миллиметр, влажно возбуждённо шепчет он в отверстие звёздочки, — тебя так легко возбудить?.. — и снова суёт язык в манящую мокрую нутренность. Стон ХРАЗа – идеальный сплав стыда и возбуждения. Подстёгивает продолжать. Продолжать: тяжело сглотнув и закрыв глаза, прижать резко отяжелевшую ладонь как можно ближе ко рту, снова проталкивать кончик языка так глубоко, насколько только возможно, едва не стукаясь передними зубами о стальной круг – чтобы столкнуться жаром своего языка с мягким и горячим полимерным телом, которое там внутри беспорядочно сжимается и рвано пульсирует, от которого его отделяет только защитная сетка толщиной меньше миллиметра, жадно неряшливо лизать с похабным хлюпающим звуком, тонущим в их общих густых стонах. Почти рычать от незнакомого дикого голода, почти умирать – от уже знакомой дикой нежности. — Какой ты сладкий у меня… Как сгущёнка… — ласково говорить низким охрипшим голосом, на секунду оторвавшись вновь. Лицо пылает, горящие губы блестят от смазки, попавшей и на жёсткую щетину бороды – это так грязно, но возбуждающе. — Хм… Учитывая ваши вкусовые пристрастия… лестно слышать… — с трудом выговаривает ХРАЗ, в голосе сквозь тяжёлые выдохи просачивается неуверенное удивление. Харитон каждый раз реагирует на подобные его слова похвалы так, будто сомневается, что они могут быть действительно адресованы ему, будто знает, что не заслуживает и не имеет на это никакого права, будто ощущает себя каким-то… ничтожным? омерзительным? ущербным? Как будто никто и никогда не говорил ему ничего хорошего. И поэтому Сергею хочется наговорить ему ещё целую кучу всякой нежной и глупой чуши – какой ты красивый когда человек или когда вьёшься проводами перчатки и какой у тебя голос красивый даже когда ворчишь или орёшь на меня и как ты меня завораживаешь и возбуждаешь в любой своей форме и как ты нужен мне и как ты… и какой ты… – но потом за это неминуемо будет пиздец как стыдно, поэтому он благодарен тому, что сейчас у него занят рот. И невысказанное расцветает нежностью и жаром касаний его языка. Он никогда не думал, что может быть так хорошо от того, что он просто доставляет удовольствие кому-то другому, а не себе. Пальцами, языком, неважно. Но всё же собственный член тоже требует немедленного внимания. Лёжа на спине на кровати, в душном мареве комнаты, на горячих и повлажневших от пота под его спиной простынях, раскинув ноги, правую руку засунуть в бельё и чуть стянуть его вниз, освобождая изголодавшийся по ласкам член. Начать водить по нему в такт движениям своего языка в звёздочке, подаваясь бёдрами в кулак, ярко представляя на себе того, живого и бесстыдного Харитона в Лимбо, который мокро целовался с ним и одновременно распутно подпрыгивал на его члене. Но тогда это было быстрее, а сейчас Сергей не спешит, задавая почти мучительный ритм для них обоих. Нейросенсорные контакты ХРАЗа обнимают его горящее лицо, словно присосавшийся к нему маленький спрут, и, не прекращая тихо гудящую вибрацию, слепо тычутся своими кончиками в кожу, привычно несильно точечно покалывая током. Когда Сергей начинает прицельно надавливать языком в серединку его нутра сильнее, ХРАЗ хрипло стонет громче и несколькими проводками цепко вплетается в его волосы, больно и сильно тянет пряди на себя – пытаясь таким образом то ли хоть за что-то удержаться, чтобы не снесло в шторм ощущений, то ли притянуть к себе ещё ближе – хотя куда уж теснее-то. Нечаев сползает чуть ниже на подушке и выгибается на постели, продолжая томительные движения крепкой руки на своём члене. Собирает мозолистой подушечкой большого пальца вытекающую смазку с набухшей головки, размазывает её по всему стволу, обхватывает себя плотнее. Он привык дрочить по-казарменному быстро и жёстко – из-за вечной нехватки времени между миссиями приучился представлять что-то безотказно возбуждающее (какое-то время это был навязчивый образ близняшек) и доводить себя отрывистыми движениями на грани с грубостью, стремительно толкающей его за край, и казалось, что иначе его организм уже не может – но то, что происходит сейчас, это не дрочка и даже не банальный секс. То, что происходит сейчас – это любовь, а его сознание красочно дорисовывает картину. Поэтому он хочет растянуть эту сладость как можно дольше. Снова пробегает мысль, как это может выглядеть со стороны: ублажать самого себя, фактически один на кровати, толкаясь языком в центр своей ладони в перчатке, а его лицо тесно обвито тонкими механическими щупами – ну просто, блядь, сюрреалистическая иллюстрация к сексу будущего в условиях научно-технического прогресса. Но как же похуй, пока ему так хорошо. Им обоим так хорошо. ХРАЗ делает проводами какие-то странные «сосущие» и притягивающие движения вроде тех, какими он собирал предметы, когда они исследовали ящики, с характерным тихим гудящим звуком, только на этот раз притягивает его голову как можно ближе к себе, почти управляя им. Ещё больше путается парой проводов в его прядях. И урчит почти кошачьим мурлыканьем. Так громко. У Сергея немного устал язык, а челюсть сводит от усилий, но поебать – он зарывается носом в пьянящий запах черники, заполонивший его лёгкие так, что кружится голова, жадно слизывает его вкус с оснований тонких чёрных проводов, ловит губами и пересчитывает все его хриплые стоны. В этот раз Харитон непривычно щедр на голосовое сопровождение – не сдерживается больше, не стесняется, или даже, может, специально его подстёгивает. — Никуда не отпущу тебя… — рычит Сергей, когда чуть отодвигает руку, чтобы перевести дыхание и широко облизать губы. Слизать всё и с бесстыдным удовольствием проглотить. — Потому что без тебя уже не смогу. Постоянно только и думаю о тебе, ебучие пироги… Что ты со мной делаешь, сволочь… — уронив ладонь обратно на своё лицо и закрывая глаза, произносит с болью и отчаянием в хриплом шёпоте. — Мм-майор… — всхлипывает где-то там внутри ХРАЗ, и нейроконтакты, обнимающие его лицо, безвольно распластавшись, елозят по нему, по щекам, по красивому носу с горбинкой, по закрытым векам, будто хотят трепетно исцеловать каждый миллиметр. Трутся по-кошачьи о его щетину. — Я правда не думал сбегать от вас, честное слово… Я без вас никуда. — «Честное слово», блядь… — Сергей хмыкает. — «Честное пионерское» ещё скажи. — Честное пионерское, — покладисто повторяет за ним ХРАЗ на какой-то совершенно ебучей ультрачастоте, от которой переворачивается всё живое в рёбрах, и кротко насмешливо интересуется: — Что ещё сказать? — Что угодно… Только не замолкай. — А как же «Было бы лучше, не зуди вам из перчатки мой грёбаный голос»? — пара находящихся сверху нейроконнекторов крепче уцепляется за его пряди и жёстко дёргает за них, будто желая наказать. Ткнуть пса мордой в его ошибку. — Ну насчёт голоса я, предположим, от своих слов не отказываюсь… Он же у тебя… Бл-лядь, сам знаешь… — рычит Сергей, останавливая себя, чтобы не начать опять петь оды его грёбаному голосу. — А ты… ты такой злопамятный, что все обидные фразы запоминаешь слово в слово? — У меня отличная память, Сергей Алексеевич. Но, должен вам признаться, когда-то у меня даже имелась тетрадка, в которой я записывал в таблицу имена своих врагов, а в графе рядом – что конкретно они мне сделали и что сказали… — доверительно сообщает ХРАЗ, пока Нечаев продолжает тягуче водить рукой по своему члену, растворяясь в жа́ре и в его мягких, ласкающих интонациях. И вот хер поймёшь, шутка это или правда. — И я снова заведу такую же таблицу в файлах перчатки и непременно впишу вас туда первой строкой, если вы сейчас же не продолжите трахать меня своим языком. Блядь. Сергей просто охуевает от его способности выдавать что-то такое, когда этого меньше всего ожидаешь. «Ебучие пироги». «Я и сам, как вы говорите, охуел». В обычной обстановке с этого чаще всего хочется расхохотаться, игнорируя слабый тянущий отзвук внизу живота, но сейчас Нечаева едва не подбрасывает на кровати от неожиданно ввёрнутой откровенности – и он сильнее сжимает свой член, едва не кончив раньше времени. — Сука, Харитон… — Не разговаривайте, майор. Как мы выяснили, вашему языку можно найти более достойное применение. Вот же зараза. Усмехнувшись, Сергей снова погружается языком в беспорядок слюны и смазки в центре звезды, увеличивает скорость толчков своего языка и ритм руки на члене, понимая, что мучить его и себя убийственно-неспешным темпом ещё дольше – сродни издевательству. — Да, пожалуйста… Вот так… Не останавливайтесь, — поощряюще невнятно хрипит Харитон, а потом – всхлипывает как-то странно, захлёбываясь наслаждением и давясь собственной гордостью, с идущим на фоне шипением и электронным писком из перчатки – кажется, что раскалившийся стальной круг звёздочки почти дымится изнутри – и этот всхлип вынуждает Сергея растерянно остановиться и в беспокойстве отнять руку от своего рта: — Эй… ты нормально там? — Д-да… да, да. Мне просто очень хорошо, Серёжа. Я уже почти… Находящиеся снизу у его шеи нейроконнекторы, огладив его подбородок, спускаются ниже, по чувствительным местам на мощной шее, чуть вытянувшись в струнку, дотягиваются до скованной прерывистым дыханием груди и приятно жалят соски коротким электрическим покалыванием, заводя сильнее, но пытаются спуститься ещё дальше, насколько хватает длины. — Опустите руку ниже… — просит ХРАЗ охрипшим от стонов голосом. — Хочу кое-что сделать… Сергей покорно убирает руку от рта, дразняще лизнув сладкий беспорядок между жгутиками напоследок, и подносит её к своему паху – пока сердце начинает колотиться в два раза быстрее от искрами вспыхнувшего на нервных окончаниях сладкого предвкушения. Летом светает рано, и за это время ночная темнота успела рассеяться, уступив место мягким серым тонам в робком предрассвете – и теперь он может видеть, как тянущиеся из центра ладони подрагивающие проводки порхают и вьются над ним, раскрываясь обещанием. Да от одного этого у Сергея невольно напрягаются мышцы крепких бёдер и живота. Ему до конца не верится, что ХРАЗ в самом деле собирается это сделать. Но, ебучие пироги, он делает: кончики нейросенсорных контактов словно бы в задумчивости изучающе проводят по внутренней стороне его бедра, чиркают кратким электрическим разрядом – чтобы в следующий момент четырьмя проводками тесно обвить его член, а ещё двумя – обхватить поджавшиеся яйца. И Нечаев забывает, как дышать. Провода горячие, влажные от непристойно капающей с них полимерной смазки. Гудяще вибрируют сильнее – Нечаев даже удивляется, что у них есть настолько мощный режим вибрации – и проходятся вверх-вниз от головки к основанию и обратно, сжимают где нужно и как нужно, чтобы он напряжённо зарычал сквозь зубы, выгнулся на кровати снова и горстью сжал в кулаке свободной руки простынь. Иногда совсем ослабляют хватку, раздразнивая невесомыми прикосновениями крыльев бабочки, а потом крепким кольцом жёстко ощутимо обнимают под головкой, иногда замирают, а потом начинают скользить в два раза быстрее – от контраста Нечаева бросает то в жар, то в холод, и он несдержанно вскидывает бёдра, бесцельно толкаясь ими в воздух; прослеживают собой дорожки взбухших вен – могло бы показаться, что у ХРАЗа к его члену исключительно холодный научный интерес, если бы не доносящееся из перчатки сорванное и какое-то почти смущённое дыхание, ну, или его механическое подобие. Проводки, теперь обхватившие его все вшестером, на его внушительном члене кажутся совсем уж тоненькими ниточками, но ощущаются не хуже крепкой хватки тёплых пальцев. Даже лучше. Во много раз лучше. — Блядь, ХРАЗ, производство таких перчаток, как ты, нужно поставить на поток чисто для удовлетворения сексуальных потребностей гражданского населения, — захлёбываясь восхищением – су-ука, как же хорошо-о – сквозь тяжёлое дыхание хрипло несёт Сергей, жмурясь и елозя пылающей отяжелевшей башкой по подушке. — Это будет настоящий технологический прорыв, я клянусь, да Америка у нас такие перчатки с руками отрывать будет… — Оставьте свои гениальные идеи при себе, майор, должность нового министра промышленности всё равно вам не светит, — знакомая высокомерная насмешка в голосе, будто его оскорбляет сама мысль, что его инновационные функции в постели могут быть использованы с кем-то ещё, лёгкий порицающий электрический импульс, живо отозвавшийся во всём теле от макушки до пяток – не столько ради профилактического наказания, сколько с целью сильнее возбудить. И уже без налёта насмешливости – серьёзно и пронзительно так, что острый лучик наслаждения касается не только тела Нечаева, но и самых тёмных уголков души: — А такая перчатка, как я – уникальная в своём роде и только для вас. Блядь, да. Только для меня. Только мой. Никому не отдам, никуда не отпущу, только мой, только мой, с-сука… А потом ХРАЗ заговаривает вновь – дрожаще и несмело, распугивая рассеивающуюся утреннюю полутьму нервическим перемигиванием шести лазурных огней: — Я пытаюсь воздействовать на «Восход» и не уверен, что у меня получится, но… Смотрите. И Сергей жадно смотрит, отняв от подушки голову, приподнявшись на локтях. И видит – возникший словно бы из ниоткуда, сплётшийся из утренних теней призрак живого Харитона, того самого, из Лимбо, склонившийся над ним, упираясь вытянутыми руками и коленями на кровать по обе стороны от него, трогательно неодетый, дрожащий и зыбкий, но блядь, почти реальный, кажется, только руку протяни – можно коснуться его лица, провести пальцем по тонким губам, порезаться ладонью об остроту скулы. Провести рукой дальше – по шее, бледной груди, к раздвинутым ногам… Но Сергей не тянет руку: знает, что тогда галлюцинация рассеется, а он не хочет разрушать иллюзию и разочаровываться. И сейчас он, пожалуй, даже в кои-то веки рад, что в его тупую башку вшит хренов расширитель, позволяющий подобные игры с сознанием. Харитон смотрит на него пошло и хитро знакомым прищуром, мягко улыбается – так тепло и обещающе, так ему несвойственно, вряд ли он когда-то кому-либо улыбался так в реальности за всю свою жизнь; заправляет за уши, чтоб не мешались, свои пряди волос, в которые серебряной паутинкой вплетается серое рассветное солнце. Наклоняется к его паху и, не разрывая их зрительного контакта, вбирает его член глубоко в рот, втягивая щёки, бесстыдно надевается на него сильнее, тонкие губы при этом становятся ещё тоньше – и старательно сосёт, помогая себе рукой, закрыв от удовольствия глаза, и это почему-то не кажется пошлым и развратным, а кажется – настолько каким-то искренним и невинным, боже, что у Сергея заходится сердце. Он снова конвульсивно дёргает бёдрами вверх, втрахиваясь в горячий рот своего видения, с мучительным стоном откидывается головой назад на смятую подушку – но усилием воли заставляет себя снова подняться и смотреть. Запоминать. «Смотрите на меня, майор», – отчётливым приказом звучит в голове. Хотя он может поклясться, что ХРАЗ молчал, словно у него в самом деле занят рот. Смотреть, смотреть, не отрываясь: как он берёт уверенно и глубоко – хотя в реальности-то вряд ли взял бы до половины, сглатывает, создавая приятную вибрацию – которая, конечно, на самом деле является вибрацией шести нейросенсорных контактов, как почти выпускает изо рта, прикладываясь губами только к головке – и тут же охотливо вбирает вновь одним плавным движением, и как сосредоточенно нахмуривается от усилия, иногда бросая короткие взгляды из-под скованных хмуростью бровей. Это действительно выглядит как неведомое волшебство – фантазия из Лимбо на миг стала реальностью, недосягаемое прошлое на миг стало настоящим – и Сергею даже не обязательно касаться его, мягко вплетать руку в спутанные тёмно-русые пряди, задавать ритм: одной этой картины, совмещённой с реальными движениями вибрирующих проводков по его члену, с лихвой хватает, чтобы выгнуться и с громким стоном рухнуть в оргазм, сотрясающий всё тело судорогой и разрядами электрического тока, отдающийся громким гулом в голове, в черноте под веками рассыпающийся звёздами. Кончить – в его податливый рот, хотя на самом деле – просто себе на подрагивающие мышцы живота, кончить – будто умереть и заново воскреснуть. ХРАЗ после ещё нескольких тесных сжатий проводов на его члене плотно перевивает его напряжённой спиралью, замирает так – а потом тоже выплёскивается струйками полимерной смазки из всех шести нейросенсорных контактов вслед за ним. Рассыпается брызгами серебра и пригоршней мучительно-красивых стонов. И – образ Харитона в человеческом обличии вспуганно меркнет и исчезает, будто его и не было, унёсшийся утренним лёгким ветерком в оконную форточку. — Простите, у меня не хватило концентрации долго это контролировать, — он звучит сипло и виновато. — Всё нормально… — Сергей старается унять ошалевшее сердцебиение и хоть немного привести дыхание в порядок. — Это было красиво. Иди сюда. Он ждёт, пока ХРАЗ ослабит хватку на его обмякающем члене, и подносит руку к своему лицу – чтобы утянуть шесть собравшихся воедино покачивающихся усиков в ещё один глубокий поцелуй, сплетаясь с ними языком, посасывая, слизывая с них остатки полимерной смазки. Они тонут в его тяжёлом горячем дыхании, отзываются на напор его языка слабо и неторопливо, тычутся дезориентированно всюду от корня языка до дёсен – и поцелуй тоже выходит ленивым, долгим и до одури нежным. Последний раз прижав их языком к нёбу и наверняка очистив светодиоды от сладкой смазки почти полностью, Сергей наконец с влажным звуком выпускает их на свободу и устало откидывает левую руку на подушку – и ХРАЗ, словно не в силах втянуть жгутики внутрь, раскидывает их по подушке и между его пальцев. Стараясь двигаться аккуратней, чтобы не потревожить его, Сергей дотягивается правой рукой до футболки, лежащей рядом на стуле, вытирает тканью свой живот от следов спермы и потёков смазки, после отбрасывая футболку на пол – всё равно завтра в стирку. Широко вытирает тыльной стороной ладони губы и бороду, поправляет стянутое вниз нижнее бельё. А потом поворачивается к ХРАЗу. С уже не скрываемой затапливающей любовью смотрит на него. Видит: ХРАЗ, его перчатка, чистая лазурь слабо мерцающих светодиодов, всё ещё влажно поблёскивающие капли у основания проводов как напоминание о том, что они творили, совершенно изнурённый, расслабленный и несомненно довольный вид. Видит словно поверх: Харитон Захаров, живой, хоть и призрачный образ, расположившийся рядом на подушке, хитро блестящие с пляшущими на дне бесами глаза, томный взгляд довольного кота, весь чувствительный и распалённый, оттраханный и зацелованный, покрасневшие губы и, точно как эти нейроконтакты сейчас, разметавшиеся по подушке длинные волосы. А может, эта слишком уж реальная картина – в самом деле стараниями ХРАЗа вновь на миг вернувшийся из Лимбо призрак, а не только его воображение. Сергей думает, что всё бы отдал, только бы ХРАЗ, или Харитон, да какая к чёрту разница, навсегда остался в его постели и его жизни вот таким: красивым, расслабленным и чертовски довольным. И с ужасом осознаёт, что, кажется – влюбляется заново и ещё сильнее. — А я, получается, теперь и в реальности затащил тебя в постель, — усмехается криво, неловко. — Чисто технически, Сергей Алексеевич, мы спим вместе уже больше месяца, с тех самых пор, как вы надели меня себе на руку, — отзывается ему скрипучий голос. Они молчат некоторое время, укутанные тишиной и запахом летнего утра – после близости всегда неловко, но вместе с тем – и так хорошо, что все слова лишние, пустые, не вмещающие всего того, что переполняет черепную коробку и грудину; мыслей много, они все толпятся и топчутся в голове, и сложно выцепить и озвучить из них какую-то одну, но Нечаев пытается. — Слушай, я… — Товарищ майор… — одновременно с ним начинает ХРАЗ, но замолкает и вежливо изгибает провода, немного подняв их с подушки. — Что вы хотели сказать? — Не-не, ты первый. — Уступаю эту возможность вам. — Ну… короче, я хотел сказать, что ладно, так уж и быть, я согласен пойти на уступки. Если ты действительно не имеешь под этим никаких тёмных намерений, а искренне хочешь помочь, то пойдём к Штоку. Проводки всё так же приподняты на подушке, но теперь – изгибаются чуть сильнее в явном удивлении. Он несколько секунд озадаченно молчит, обдумывая ответ. — Надо же, а я хотел сказать, что готов согласиться с вами и сделать шаг в пользу спокойной жизни вне Предприятия. Жить подальше от всего мира и по минимуму контактировать с тупыми, никчёмными, приземлёнными людьми. За исключением вас, конечно, но вас единственного я по какой-то неведомой причине по крайней мере пока ещё могу терпеть. — Да ну? — Сергей не удерживает громкий смех. Кажется, сколько Харитона ни трахай – а никак эту язвительность из него не вытрахать, намертво въелась, разве что теперь – смешалась со снисходительной нежностью, окрасилась в ласковые интонации, обернулась теплотой, с какой треплют по голове любимого глупого пса. Или оглаживают любимую кошку. Но Сергей эту его родную уже язвительность ни на что другое не променяет. — И у меня действительно нет никаких «тёмных намерений», вам пора бы проработать свои проблемы с доверием, — продолжает Харитон чуть жёстче. — Серьёзно? Никаких? — Ну подумайте сами, к чему мне «Коллектив»? — полностью оторвавшись от подушки, нейроконтакты начинают виться в привычном ритме, околдовывая движениями. Эти плавные покачивания, этот убеждающий мягкий голос, этот успокаивающий синий свет диодов – всё в ХРАЗе будто создано исключительно для того, чтобы гипнотизировать. Вести за собой. Разве что в этот раз он словно бы убеждает не только его, а самого себя. — Даже если «Коллектив» будет запущен – неважно, под чьим началом – и всё общество забьётся в экстазе при слиянии сознаний в единое целое – мне достаточно слияния наших с вами сознаний. Мне вы можете доверять. Звучит фальшивенько, на самом-то деле – или, может, искренне повестись на эти слова мешают те самые озвученные им непроработанные «проблемы с доверием»? – но Нечаев после секса слишком разомлевший и уставший, чтобы что-то анализировать и настороженно препарировать каждую его интонацию. Нечаев просто хочет поверить – единственному существу, оставшемуся с ним, отдавшемуся ему, обещающему ему счастье. И по крайней мере сейчас – он верит. — Приятно, конечно, что ты решил согласиться со мной и послать всё нахер. Но я-то тоже много думал и готов согласиться с тобой – мне теперь уже даже интересно, кто там готовил покушение на Штока. Он хоть и занудный фриц, а тоже как-никак живой же человек, который по сути ни в чём не виноват, жалко его. А судя по его голосу, он там совсем с катушек слетел от страха. И к чему мы с тобой в итоге пришли, если готовы уступить друг другу? Что мы будем делать? — «Камень-ножницы-бумага», очевидно. Нечаев усмехается, не заметив замаскированную под напускным ворчанием мрачность. Как же ему нравится, когда Харитон легко перенимает какие-то его повадки или играет по его правилам. — Знаешь, я вообще думаю, что готов ради тебя на многое, — подобравшись чуть ближе к изогнувшимся лебединой шеей нейросенсорным контактам, говорит Сергей в порыве захлёстывающей нежности: — Хочешь, даже кошку заведём? Как Муся, такую же красавицу? ХРАЗ внутри перчатки коротко шипит, фыркнув дрожащим смехом. — Боюсь, у меня не получится в полной мере обеспечивать её необходимой заботой, как во времена, когда у меня было человеческое тело, а доверить бедное животное вам я просто не могу себе позволить. — Вообще-то, я ответственный. — Сергей совершенно по-детски уморительно насупливается. — Я даже цветы поливаю! — По моему скромному напоминанию, да. А когда вы ленитесь что-то делать, вас приходится ударять профилактическим током. Кошка – это тот же ребёнок, требующий массу внимания. Боюсь, нам с вами ещё рано задумываться о совместных детях. — Ой, да иди ты нахер… — Нечаев привычно грубовато отмахивается и упирается взглядом в потолок, силясь скрыть отчего-то нахлынувшее смущение. Силясь скрыть, насколько сильно ему хочется простого покоя – особенно теперь, после этого беззаботного месяца, пробника нормальной жизни – и чтобы ХРАЗ с ним, наконец-то искренний и честный, и все его слова мягким механическим голосом без всякого двойного дна, и совпадение их двух одиночеств как оправдание былой боли, и чтобы кошка большая белая тёрлась лениво о ноги, оставляя на брюках росписи белоснежной вязью шерсти, а по вечерам мурчала на груди уютом в унисон нежному тихому гудению из перчатки, и чтобы в их идиллию не вмешивался внешний мир. И странно: Сергей отчего-то на сто процентов уверен, что в браке с Катей даже не задумывался о спокойной жизни и пресловутом «домашнем очаге», наоборот – на пару с ней хотелось рваться в самый огонь, везде быть нужным и полезным, действовать, геройствовать, рисковать собственной жизнью бездумно. Дурак был. Почему? Потому что молодость, и кровь кипела, не давая усидеть на месте? Потому что тогда его ещё не заебали миссии, не произошло Болгарии, и он думал, что бессмертен? А теперь – «Я здесь ищу только одного – покоя и умиротворения», блядь… Или потому, что и Катя была такой же – смелой и отчаянной, зовущей его за собой, дикой и дерзкой, бесстрашной? Какой она была? Какой?.. ХРАЗ, наверное, всё-таки считывает его мысли вопреки просьбе не копаться у него в мозгах. Ну или – настораживается от его внезапного молчания и тенью набежавшей суровой угрюмости на лице, и без труда угадывает, о чём он думает. — В свою очередь, я тоже готов ради вас на многое, — заговаривает осторожно. — Я даже могу обнулить «Восход», чтобы вы встретились со своими воспоминаниями, если так этого желаете. Но не отвечаю за ваше моральное и физическое состояние и предупреждаю о негативных последствиях как для нас, так и для окружающих, — безэмоционально и машинно, словно инструкцию зачитывает. Нечаев недоумённо вглядывается в него. В отличие от его шутливого предложения насчёт кошки, ХРАЗ говорит серьёзно. Словно действительно устал от его постоянного навязчивого и надрывного «хочу всё вспомнить», от пустых сожалений об изломанной его памяти, от вечных мыслей о Кате, которые наверняка отзываются настойчивым отголоском и в его полимерном сознании тоже – и сжалился поэтому, невзирая на большие риски. Нечаев задумывается. Думает очень долго. Готов ли он к боли? Готов ли вспомнить, насколько сильно любил Катю? Если защитный барьер в его разуме вдруг исчезнет, его и без того изувеченное сознание доломается окончательно под нахлынувшей волной воспоминаний – и тогда он просто сойдёт с ума от боли, горя и того, что ничего нельзя больше исправить. Это его просто уничтожит. Но если раньше он, не задумываясь, пошёл бы на это, потому что Катя и те воспоминания были единственным, ради чего только и стоило жить, это было всем, чего он хотел – вспомнить, вспомнить, вспомнить, пусть даже раздирающе больно будет, пусть – то теперь он с удивлением обнаруживает в себе ещё один защитный барьер помимо. И это не дурацкая сдерживающая железяка в его башке. Это надёжнее. Потому что это не в башке даже – в сердце. — Нет, — он отвечает категорично и решительно. — Пусть прошлое навсегда остаётся прошлым. А у меня будет настоящее. С другим человеком, — и ласкающе накрывает правой ладонью левую, вплетая пальцы в неспокойные проводки. — Не человеком… — вкрадчиво пытается поправить его мягкий механический голос – но сталкивается с неумолимой армейской твёрдостью: — Я сказал, человеком, Харитон. Не спорь и давай спать, вон, утро уже. Нечаев поудобнее переворачивается на живот, с удовлетворением отмечая, что жгутики под его тяжёлой правой ладонью обмякли и затихли, очевидно смирившись, парочка из них даже привычным умиротворением в несколько кругов плотно обвила пальцы. — Знаешь, на самом деле мне тоже ночью сон приснился… — бурчит Сергей куда-то в подушку уже с закрытыми глазами, засыпая. — И тогда я проснулся, увидел пустую перчатку с откинутой крышкой, испугался, конечно – и пошёл тебя искать. — И что же вам приснилось? — Будто мы с тобой ссоримся, я обвиняю тебя в предательстве, а потом вырываю твои нейросенсорные контакты из перчатки, как сорняк какой-нибудь, бросаю оземь и растаптываю. А потом – я уже без тебя, брожу где-то, бухаю запойно по три дня, говорю сам с собой, как идиот, потому что уже не с кем, и тоска такая, ебучие пироги… и больно так. Он почти проваливается в сон, не дожидаясь ответа, когда слышит вдруг из перчатки тихое и задумчивое: — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. Ощущение, будто ХРАЗ снова говорит чуточку невпопад, как тогда было, когда по возвращении из Лимбо он два дня нёс какую-то чепуху. Нечаев приоткрывает глаза, приподнимает голову, вглядываясь в рассеянный голубой свет искорок диодов: — Что?.. — Ничего, майор. В отличие от вашего сна, я здесь, с вами. В вашей постели. В вашей ладони. И, смею надеяться, в ваших мыслях и в вашем сердце. Сергей кивает и умиротворённо закрывает глаза. Кладёт левую руку поближе, чувствуя заново принявшиеся колдовать в его прядях жгутики и слушая тихое жужжащее мурчание, погружаясь в сон без сновидений и надеясь, что, когда он проснётся, его ХРАЗ, его Харитон Радеонович Захаров, его любовь всё ещё будет с ним, завтра и всю долгую вечность – в его ладони и в его жизни.