Как на Федины именины

Долго ли, коротко ли, но без особых приключений, зато с изрядными капризами — не дозволила матушка Феденьке верхом на Витязе, коньке его сером в яблочках, поехать, хотя тот был взят с собою — поезд Басмановых, состоящий не менее чем из семи транспортов, везущих боярыню с сыном, челядь дворовую незаменимую да скарб многочисленный, окруженный боевыми холопами, без коих путешествие было б опасно, добрался к обеду пятого дня до подворья Нащокиных. Заслышав заранее звон колокольцев на пестрых дугах и сбруях быстроногих коней, домочадцы высыпали на двор встречать долгожданных гостей. Все были объяты тем сладостным нетерпением, что заставляет вертеться и беспрестанно поглядывать на ворота, будто сквозь них что можно увидать. Наконец, на двор въехали четверо вооруженных саблями и луками всадников, а за ними вкатилась пестрая, зашторенная дорогой парчою колымага и остановилась пред крыльцом. Тут же подлетели холопы, открывая дверцу и подставляя деревянные ступени, сенные девки раскрыли шторы и протянули руки, чтоб уставшая с дороги боярыня Басманова могла опереться на них да спуститься. Сперва показался алый сафьяновый сапожок, шитый шелковыми нитками, затем лазоревый подол, вспыхнувший на солнце густым золотым шитьем, а за ними уж показалось румяное, улыбающееся лицо Катерины, увенчанное невысоким кокошником и охваченное вкруг тонким голубым шарфом. — Катенька! — всегда тихая, чинная Лизавета, обряженная в темные, шитые черным шелком одежды, бросилась навстречу сестре, обнимая еще не сошедшую с последней ступени Катерину. — Добрались, родные! Любимые! Катенька! — Лизонька! Сестрица! Добрались, слава Богу! — обе плакали от счастья и лобзались, Федька несмело выглядывал из-за шторки, не спеша выйти — он только что пробудился и не вполне еще сообразил, что приключилось и отчего столько шума. Боярыня и боярин тоже поспешили обнимать дочку, наглаживать ей плечи, целовать руки и щеки, любоваться и причитать. Вокруг крутились три визгливых пса, подпрыгивая и бесстыдно ставя пыльные лапы на хозяйские парчовые одеяния, но то никого не сердило — то один, то другой трепали их за ушами свободной рукою, не отгоняя, позволяя разделить с ними радость от приезда долгожданных детей. — А где же наше сокровище ненаглядное? — воскликнула громко боярыня, всплеснув руками. — Где же Феденька наш золотой? — Устал в дороге видно, соколичек, — заворковала Лизавета, заглядывая в колымагу и глядя на сонного Феденьку с нежностью. — Выходи, ангел мой, приехали! — она помогла Феде спуститься, бережно поддерживая под руку, будто он был хрустальным, и обняла крепко теплого, разнеженного и взлохмаченного со сна мальчика. На Фединой круглой румяной щечке остались тонкие следы подушки, отчего он выглядел особенно трогательно. Стоило тетушке разомкнуть объятия, как Федя тут же был подхвачен дедом и невысоко — был он уже тяжел — подброшен, отчего мальчик весело рассмеялся, сбрасывая остатки сна. — Федор! Ай да вояка уже вырос! — по двору разнесся раскатистый бас Михаила Юрьевича, первым ухватившим внука и не желающим спустить взрослого уже мальчика с рук. — Вот достойная смена деду подрастает! Сразу видно, наша кровь! Нащокин! Вокруг вились сестрицы Федины, воркуя что-то и оглаживая везде, куда могли дотянуться, да зацеловывая повсюду. Лизавета Михайловна стояла, обняв сестру, и только любовалась племянником, как обычно уступая другим возможность с Федей натешиться, хотя и ей желалось чадо ненаглядное приласкать. — Вырос как, Катюша! — говорила она сестре тихо. — Какое счастье сыночка иметь! — Не по дням, а по часам растет, — кивала Катерина, — того гляди скоро совсем вырастет! — и в голосе ее мелькнула печаль, отчего Лизавета стиснула ее еще крепче. — Мишенька, поставь Феденьку, — боярыня никак не могла прорваться к любимому дитятке и все крутилась вокруг, — дайте уж и бабушке внучка обнять! Федя был поставлен на землю, и тут же захвачен Евдокией Романовной — уж она и целовала, и обнимала, и гладила румяные щечки, и перебирала шелковые кудри. — Исхудал-то как, кровиночка моя! — сокрушалась она, оглядывая Федю. За те полгода, что они не видались, Федор действительно изменился — вытянулся, превращаясь стремительного из кругленького сладкого малыша в длиннорукого и длинноногого нескладного отрока. — Катюша, ты совсем его не кормишь! — всплеснула она пухлыми руками. — Ну ничего, бабулечка о тебе позаботится! — Евдокия Романовна была на седьмом небе от счастья. — Ах, матушка, как же не кормлю! Кормлю! Да Феденька кушать не желает, еще это учение ратное совсем его измучило! — не смогла смолчать его матушка, оскорбленная такими замечаниями. — Учение ратное это во благо! Каждый царю послужить должон, — вмешался дед, и все притихли, услыхав имя государево. — Что, Федор, ждешь уж небось, чтоб Ивану Васильевичу присягу принесть? — Жду, дедушка! — воскликнул Федя, впервые имея возможность вообще вставить слово, ему хоть и приятны нежности эти были, да уже обременительны — Федор считал себя взрослым, а с ним носились, как с дитятей. — Я воеводой буду как ты и батюшка! Я столько новых земель завоюю! — решительно молвил Феденька, вынуждая схватиться за сердца матушку и бабушку. — Обязательно завоюешь, обязательно! Но опосля обеда, голубчик мой ненаглядный! — отмолвила боярыня Нащокина, и Федька, подхваченный под руки щебечущими сестрами, был уведен в терем. *** После пышной трапезы все отправились почивать, а умаянные долгой дорогой Катерина и Феденька вовсе проспали до самой почти вечерни — но никто их и не тревожил: ходили бесшумно, говорили тихо, казалось, терем погрузился в сказочный сон, охраняемый верными часовыми. К службе Лизавета разбудила сестрицу поцелуями, и вместе они уж подняли капризного со сна Феденьку. Лизавета Михайловна, лишенная не то, чтобы материнства, но даже и надежды на него, в племяннике души не чаяла — сама Федю взялась умывать, причесывать и одевать, отчего Катерина испытывала жгучую ревность, граничащую с жадностью — ей хотелось забрать Федю, усадить на свои колени и ни с кем не делить, но она смиряла свои страсти, как и положено примерной христианке да любящей сестре. Бездетная сестрица вызывала жалость: Феденька был и ее отрадой, и столь редко ей доводилось его видеть, а потому Катерина терпела, постоянно напоминая себе, что это ненадолго и в Елизарове он снова будет только ее мальчиком. За вечерней трапезой Василиса с Меланьей едва не подрались, не умея никак решить, кто с Федей сядет, а потому пришлось Евдокии Романовне потесниться, чтоб обе девицы могли к братцу прильнут, и только тогда мир установился и все начали кушать. Опосля ужина они же и вызвались Феденьку спать укладывать, хотя тот пытался заспорить, что он уже взрослый и спать может лечь и сам. — Федюнюшка, солнышко, но я тебе сказочку расскажу! — принялась уговаривать его Василиса, глядя на братца жалобно и умоляюще. — А я песенку спою, — тут же подхватила Меланья, начав сразу же мурлыкать под нос колыбельный мотив. — Не хочу я сказочки и песенки, — заупрямился Федя, — я хочу, чтоб дедушка про военный поход рассказал! — Я про царя тебе поведаю, Феденька, ты же любишь про царя! — воскликнула Василиса, опережая Михаила Юрьевича, прекрасно понимая, что коли тот даст свое согласие, то им уж Федю не уговорить. — Про царя, — задумчиво повторил Федя, — про царя, пожалуй, послушаю, так и быть! — смилостивился он. — Вот и славно, — сестрицы переглянулись и синхронно обняли Федю. *** Выкупанные в бане, дети сидели на широкой полати в жарко натопленной горнице на ворохе перин и подушек — все трое в белых длинных рубахах с вышитыми шелком воротничками, в пестрых душегрейках и шерстяных чулочках. Девицам уже заплели свободные косы ко сну, Меланья тискала Федю, Василиса осторожно расчесывала его волосы, сам Федор при том являл собою самое снисхождение, дозволяя им все это — во рту у него был огромный сахарный алых петух, принесенный ему заботливой бабушкой. Подле постели стояли стаканы с теплым молоком и пирожки с ягодами, на случай, ежели боярин с боярышнями проголодаются. — Ну, рассказывай про царя уж, — попросил Федя, поглядев на Василису с предвкушением — историю эту он знал наизусть, но каждый раз слушал и слушал, открыв рот и с замирающим сердцем. — Каков он, государь наш? — Царь, — мечтательно протянул Василиса, — ну, он красивый. На белом коне скакал, в шеломе сверкающем и латах черных с солнцем на груди! А за ним по ветру плащ белый стелился, — она прикрыла очи, вспоминая — шесть лет назад, когда Иван Васильевич проезжал через Шую, отправляясь на взятие Казани, вся семья Нащокиных, как и многие прочие, вышли провожать самодержца. — Глядел на народ, как отец любящий, а взгляд у него… — она задумалась, подбирая слово. — Какой? — Федя даже не дышал, токмо глядел огромными голубыми глазами на сестру, ловя каждое слово. — Мудрый! — вмешалась Меланья, тоже помнящая тот день. — И профиль такой орлиный! Словно из книги про божеств иноземных наш царь! Федька вдруг заплакал, заголосив на весь этаж. — Что ты? Феденька! Что? — перепугались девицы. — Я тоже царя увидеть хочу-у-у-у-у, — рыдал Федя. — Увидишь! Обязательно увидишь! — заворковала Василиса. — Скоро уже служить ему будешь! — вторила ей Меланья. — Но я сейчас хочу-у-у-у-у, — не унимался Феденька. Тут уж прибежали бабушка с матушкой, тетушка, нянюшка да девки сенные, все принялись Федю утешать, подолами обмахивать, личико утирать, пряники предлагать, но ничего не помогало, Федор только пуще расходился. — Ну что ж вы ему такое молвили? — Евдокия Романовна поглядела строго на внучек, — почто дитятко так огорчили? — Да мы же токмо про царя рассказывали, бабушка, — лепетали виновато сестры, — Федюша сам просил! — Да-а-а-а-а, — вступился за них рыдающий Федя, — еще расскажите-е-е-е! Еще хочу-у-у-у-у-у!!! — Что тут происходит у вас? — тяжело дыша от скорой ходьбы по лестнице, молвил вошедший Михаил Юрьевич. — Кто внука моего забидел? — Никто-о-о-о-о, — рыдал Федя, — я царя повидать хочу-у-у-у-у! — Устал он с дороги, боярыня, — вмешалась Даша, Федина сенная девка, — поспать бы Федору Алексеичу! — Не хочу-у-у-у-у, — орал Федя, — не буду спа-а-а-ать! — А как Смоленск брали слушать хочешь? — спросил хитро дед. — Хочу-у-у-у, — Федя плакать стал потише, вытирая лицо рукавом. — Ну, токмо ты не реви, а то ничего не услышишь, — боярин уселся на лавку у постели, опершись спиной о расписную стену. — Давайте, укладывайтесь все, поведаю вам как воевали мы с Василием Ивановичем. Федька, опасаясь, чтоб дед не передумал, тут же улегся, засунув в рот сахарного петуха. Сестры забрались к нему под одеяло с двух сторон, тоже готовые слушать. Слуги и женщины потихонечку покинули опочивальню, много раз обернувшись на Феденьку — не плачет ли, но Федор более не плакал — какие уж тут слезы, когда дед про взятие Смоленска речь держит. В горнице установились тишина и покой, и скоро дети уже спали — как ни старался Феденька не прикрывать оченьки, но усталость от путешествия брала свое, и он скоро уснул. *** Оставив Федю, Катерина с Лизаветой вернулись в опочивальню, что ранее принадлежала им обеим, а теперича жила в ней одна Лизавета Михайловна. Помня прошлое, сестры решили спать вместе — так и наговориться вдоволь им можно было, и наласкаться, и наглядеться друг на друга. Затушив свечи, они забрались на широкую постель, укрывшись тяжелым пуховым одеялом и тесно прижавшись друг к другу. Свет практически полной луны серебрил скромную горницу — посвятившая жизнь свою Богу и молитвам, Лизавета Михайловна излишеств не любила, обходиться умела самым необходимым и от роскоши давно отказалась. На лавках и на сундуках, стоящих вдоль стен, мирно спали четыре пушистые кошки, а пятая запрыгнула к ним на постель, утаптывая одеяло и мурча на груди у хозяйки. — Ох, Лизонька, милая, — Катерина поглядела скорбно на сестрицу, проведя рукою по темному рукаву ее ночной рубашки, — неужто даже ночью траура не снимаешь? — Что день, что ночь, Катенька, мне всё одно, — отвечала Лизавета, — ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Ну да не будем обо мне теперича, расскажи о себе лучше, ты счастлива? — Счастлива, Лизаветушка, очень я счастлива, — и Катерина вдруг заплакала вопреки словам своим, уткнувшись лбом в плечо сестры и спугивая кошечку, мигом спрыгнувшую прочь. — Отчего тогда ты плачешь? — спросила тихо Лиза, успокаивающе гладя Катю по волосам. — Скучаю по Алеше оченно, — всхлипнула та, — ах, Лизонька, я так по нему скучаю! А мне и молвить об том некому, ну не с Феденькой же, право дело, о таком толковать, он и сам по батюшке тоскует до слез! — Он воротится скоро, Катенька, голубушка, подожди еще немноженько! — утешала сестру Лизавета. — Я себе тоже самое каждый день вторю, но, Лиза! — она вдруг поднялась на постели и поглядела на сестрицу мокрыми, блестящими в полумраке глазами, — а ежели не воротится! Ежели он… — она не смогла докончить, снова заплакав. Лизавета села с нею, обняла, перекрестилась, поглядев на золоченый киот со множеством икон, прошептала молитву одними губами. — На все воля Божья, Катюша, — молвила она тихо, — но даже ежели и так, он всегда с тобою. — О чем ты? — не поняла Катерина. — О Феденьке, — уточнила Лизавета, — он сын его, в нем он жить будет, даже опосля Алешиной смерти. Ах, Катенька, ежели б у нас с Костенькой успело дитя родиться, — она тоскливо вздохнула. — Но право, что мы плачем, радоваться надобно — вы тут, все живы и здоровы, утешься, сестрица любимая! Ложись спать, я спою тебе, как в детстве. — Про утицу? — улыбнулась Катерина, утирая лицо краешком одеяла. — Ну ежели про утицу желаешь, так про нее, — весело ответила Лизавета и затянула песню. Через речку, речку быстру, по мосточку, калина, По крутому, малина. Селезень-ат переходит по мосточку, калина, Переходит, малина. Серу утку переводит, серу утку, калина, Переводит, малина. Сера утка испугалась, испугалась, калина, Улетела, малина! Селезень стоит, плачет, стоит, плачет, калина, Стоит, плачет, малина. Долго они еще говорили, вспоминая детство свое светлое да юность, воскрешая в памяти позабытые детали — вспоминали и Николеньку, по которому скучали оченно, и Константина Егоровича, когда был он еще здоров и часто наведывался, и Катеринину свадьбу. Так, грезя о прошлом, и заснули сестрицы обнявшись: Катерине Михайловне снился Алешенька ее дорогой — что воротился он домой, и все вместе они счастливые в Елизарово — Лизавете же Михайловне снилось другое, тоскливое, прошедшее — снилась ей последняя встреча ее с Костенькой. Тенистый, прохладный зал домовой церкви Нащокиных полнился шепотом коленопреклоненной Лизаветы Михайловны и теплым ароматом восковых свечей. Евдокия Романовна, побледневшая и опечаленная, в сопровождении сенных девок скорыми шагами вошла в храм и несмело остановилась подле дочери. — Лизонька, весть принесли давеча от Бабкиных, худо совсем Константину Егоровичу, — Лизавета лба от пола не отняла, только увидала матушка, что плечи ее дрогнули. — Соборуют его нынче, доченька, — молвила она, утирая слезу. Лизавета поднялась, поглядела на матушку снизу вверх, с колен не вставая, в глазах ее был такой ужас и тоска, что боярыне страшно стало даже, она покачнулась и Груня, девка ее сенная верная, подхватила боярыню под локоть. — Лизаветушка, — боярыня продолжила почти шепотом, — он тебя зовет. Ступай, родная, мы с батюшкой тебя благословляем, — и добавила совсем уж тише выдоха, крестясь, — простись с Костенькой. Девки помогли боярышне подняться, посадили в сани с матушкой да с батюшкой, укрыли тепло. Езды было минут пять, не более, скоро уж поднялись по широкому крыльцу, вошли в тяжелые двери. В доме Бабкиных все было тёмно и душно, ставни были затворены, холопы жались к стенам, боярыня горько плакала, и стенания ее разносились по всему терему, отчего Лизавета даже подумала, что не поспели они. Их встретил усталый боярин, за спиной его стояли четверо Константиновых сестриц и братец, все бледные, заплаканные и поникшие — семья уж попрощалась. Лизавету Михайловну с матушкой провели к опочивальне больного, и Евдокия Романовна тихо молвила: «Ступай одна, я дозволяю», — так было не можно, грешно невесте заходить в спальню к жениху, то был неизбежный позор, но никому теперича не было до того дела. Лизавета вошла — впервые в жизни они остались наедине, впервые в жизни могли бы сказать, что у них на сердце, но то было не надобно, слов ни у одного не было. Наконец, Константин Егорович, сильно осунувшийся и подурневший, молвил тихо: — Лизавета Михайловна, голубушка, пришла ты, — он поглядел на нее с нежностью. — Благодарствую, что просьбу мою исполнила. Подойди, свет мой, дай полюбоваться тобою, — Лизавета подошла, присела на край постели, впервые в жизни обеими руками взяла Костину руку, по щекам ее потекли слезы. — Не рыдай мене, Лизаветушка, зрящи во гробе. Живи счастливо. Знай, что я любил тебя. Не суждено нам, видно, жизнь прожить земную вместе. Не храни мне верность, не лишай себя мирской радости. — Христос даровал нам бессмертие, в царствии Его встретимся с тобою, Константин Егорович, — перебила его Лиза, сильнее сжимая его холодную ладонь. — Я век тебе верна буду. Тебя одного любила, сердце мое тебе отдано, другому его не получить, — поразительное упрямство звучало в ее голосе — кроткая и покорная, Лизавета, как и сестра ее, иной раз была как тростник — сколько бы ветер не гнул к земле, тот все равно на своем стоит, не ломается. — А коли так, даруй мне поцелуй, Лизаветушка, один единственный, — еще тише прежнего молвил боярин. — Грешно, Костенька, не венчаны мы, — прошептала она, на белых щеках выступил пятнами румянец. — Я Бога увижу уж скоро, упрошу его грех нам этот простить, — отмолвил Константин Егорович. Лизавета колебалась недолго, мягкими теплыми губами на секунду лишь целомудренно коснулась его пересохших губ, понизив тут же смущенно очи, руки Костиной, впрочем, не отпустив. — Благодарствую, Лизавета Михайловна, за доброту твою, — Константин Егорович говорил все тише, рука его становилась все безвольнее в ее маленьких ладонях. — Прощай теперь, моя голубушка, прощай, — он поглядел на нее особенно долго, будто стараясь запомнить. — Ступай, моя зазнобушка, не жди ее прихода. — Прощай, Константин Егорович, — прошептала боярышня, вставая с постели. У двери она обернулась, поглядела в последний раз — больной устало опустил веки, будто даже глядеть ему было тяжело. — Благослови тебя Господь, — Лизавета перекрестила Костю и тихо вышла. Лизавета проснулась на мокрой подушке, поглядела в окно — всё темно еще было, подле нее мирно спала Катерина. Боярышня встала тихонечко, чтоб сестрицын сон не потревожить, и, опустившись на колени перед образами, так и молилась она до самого утра, пока первые лучи солнца не пролились на тканые ковры да петухи не закричали, предвещая новый день.