Как на Федины именины

Дитятей в доме Нащокиных к заутрене поднимать не принято было, а потому лишь к припозднившемуся завтраку разбудили Феденьку, Василису и Меланью, так и уснувших в постели братца на мужском этаже и тем премного возмутивших свою матушку — негоже было девицам в их летах спать с отроком мужского полу, пущай и с братом. Агафья Тимофеевна, что ввечеру пошла будить едва уснувших дочерей, однако, встретила решительный отпор со стороны Евдокии Романовны, оберегающей самолично сон дорого внучка: «Агафья, уймись ты, Христа ради, ничего дурного нету, спят уж дитяти, ступай и ты с Богом в свою опочивальню, еще чего доброго Феденьку разбудишь, и так едва убаюкали голубчика дорогого». Невестка ее, вспыхнувшая алыми пятнами, зло поджала губы, подумав, что уж об таком она точно Николеньке расскажет и поглядит еще, на чьей стороне на этот раз будет ее муж, но все ж из горницы ушла, не смея перечить свекрови. За завтраком, сидя за богато накрытым столом, уставленным плошками с ароматной кашей на сливочках и меду, блюдами с оладушками и сырниками, тарелками с высокими горками со всевозможными пышками и пирожками да с чашечками, полными варений, сметаны, сливок и прочих поливок, Меланья, сидящая вплотную к Федору и норовящая кормить того с ложки, как бывало это, когда тот был совсем маленьким, чем доводила нынче Федю до ярости, что-то зашептала ему на ухо, и оба они прыснули, роняя ложки и расплескивая по столу кашу. От хохота, Федя даже забыл, что начал сердиться. — Меланья! — укоряюще сказала ее мать, сверкнув очами, и смеющаяся девица смущенно опустила взор, продолжая, однако, улыбаться, поглядывая на смеющегося Федора. — Агафья, отстань ты от дитятей, — вмешалась Евдокии Романовна. — Пущай повеселятся, чай не твою скатерть замарали, не тебе и стирать. Василисе обидно вдруг стало за мать: то, на что раньше она не обращала внимания, теперь встревожило ее душу. Скоро и она станет невесткой в чьем-то доме: как будет относиться к ней свекровь? Будет ли любить ее муж? Как сложится ее жизнь? Множество вопросов было в голове юной Василисы, но ответов на них она пока не знала. Охваченная незнакомой ранее тревогой, она несильно ударила сестру под столом, очами указывая на матушку, будто говоря: «Перестань, Меля, из-за тебя ей достается». Меланья, привыкшая к бабушкиному поведению, сестрицу, впрочем, не поняла и продолжила что-то тихо рассказывать Феде, отчего тот хихикал и безропотно ел все, что подкладывала ему на тарелку сердобольная бабушка, готовая закрыть глаза на что угодно, токмо бы накормить любимых внуков. Окончив трапезу, Михаил Юрьевич, как было то заведено, засобирался на двор, чтоб упражняться в деле ратном. — Что ж, Федя, покажешь деду, что умеешь ужо? — пригласил он с собою и Федора. — Покажу! — мгновенно и с какой-то порывистой радостью согласился Феденька, вскакивая из-за стола, не дожевав даже пирожка. Ему не терпелось вырваться из бабьего окружения и заняться делами мужскими. — Идем, дедушка! — Как же можно сразу опосля завтрака? — всплеснула руками Евдокия Романовна. — Отдохнуть надобно! — На войне вороги ждать не станут, пока ратники опосля трапезы отдохнут, Дуняша, — отвечал ей боярин, подмигивая Федору. — Пойдем, Федя! Никто более не посмел перечить, и боярин вышел за дверь, по пятам за ним скакал взволнованный Федя, готовый похвастаться своими немалыми успехами — оченно ему желалось похвалу дедову снискать. Вопреки Фединым надеждам, вся бабья братия увязалась следом, дабы любоваться его ратными талантами — для боярынь и боярышень даже вынесли лавки, принесли столы, поставили напитки и прикуски, растянули над ними плотный льняной отрез на четырех столбах, что держали крепкие холопы, чтоб создать тень — портить белую кожу утренним солнцем никому не желалось. Тут же прибежали и ласковые псы, повалившиеся на ковры у ног хозяек, подставляя пушистые животы для ласки. Площадка для занятий была ровная и гладко утоптанная, освещенная теплыми солнечными лучами высокого ужо солнца и залитая птичьими трелями. Скинув кафтаны, Михаил Юрьевич и Федя ловко сражались на деревянных саблях, отчего по двору рассыпался частый деревянный стук. Сперва поддаваясь, боярин скоро оценил Федины таланты и биться начал уже в полную силу. Не менее часу кружили они по двору под бабьи охи да ахи, да частые рукоплескания, на которые никто не скупился, не считая Агафью Тимофеевну, которая сидела и морщилась — от стука у нее снова разболелась голова. Закончился поединок тем, что Федя выбил из дедовых рук оружие и радостно взвизгнул, довольный собою. — Ох, Федя, совсем ты меня загонял, — утирая взмокшее лицо поднесенным холопом тонким рушником, усмехнулся весьма довольный дед. — Славный ратник из Федора получится, — одобрительно кивнул он и спросил, обернувшись к дочке, — кто учит его, Катюша? — Алексей Данилович, — с гордостью отвечала Катерина Михайловна, ей весьма приятно было, что строгий ее до ратного дела батюшка так высоко оценил Федины успехи. — Молодец Алексей, хорошо сына готовит! — продолжал боярин. — Уж быстро время пролетит, скоро и Федору государю-батюшке служить! — на слова эти Евдокия Романовна жалобно вздохнула. — Ничего, Дуня, не вздыхай, то каждому мужику на роду написано, чтоб честь рода своего не посрамить и царю пользу принесть! Будет Федор воеводою, помяни слово мое! — Федька от слов этих засиял, что начищенный пятак, улыбаясь во все белые ровные зубы. — Ах, Михаил Юрьевич, сокол мой, ты так и про Юрочку говаривал, а чем кончилося… — при словах ее все притихли и понизили очи, Агафья Тимофеевна, едва сдерживавшаяся в продолжении этого разговора, вдруг громко всхлипнула, чего обыкновенно себе не позволяла, встала и скоро пошла к терему, и даже Евдокия Романовна поглядела ей в след с жалостью. — Ступай, пригляди, чтоб чувств не лишилась, — велела боярыня девке, и та поспешила вслед. Меланья тоже всхлипнула, и Василиса обняла сестрицу. Федя перестал улыбаться и потерянным взглядом обвел погрустневших враз женщин — все вспомнили Юрия Николаевича, старшего брата Васи и Мели, что уж четыре года как отправился к праотцам, сраженный на поле брани вражеской стрелою в первый же год ратной своей службы. Феденька вспомнил, как весело бывало играть с Юрой — как тот катал его на большом своем коне да на спине, коня изображая, как учил его сражаться на легеньких деревянных сабельках, как носил на плечах, как высоко раскачивал на качелях — Федя очень любил братца, а потому горько заплакал, роняя деревянное свое оружие, что продолжал сжимать в руке. — Феденька, душенька, не убивайся, на все воля Божия, — первой бросилась к нему Лизавета, утирая ему слезы шелковым платочком. — Значится, Бог злой, — в сердцах закричал Федя, поражая такими рассуждениями тетушку. — Почто он отнял у нас Юрочку? Юра был хороший, он со мною играл всегда, — заливался слезами Федя, отвлекая всех от минувшей трагедии, вынуждая переключиться на несчастье нынешнее. — И Юрочка тебя любил оченно, — подбежали к нему сестрицы. — Всегда ждал тебя, жалел, что у него нет такого братца, как ты, токмо мы. — Феденька, ясонька, не плачь, не плачь, — причитала Катерина Михайловна, которую тема эта всегда ввергала в пучину ужаса — боялась она более всего в мире Феденьки лишиться, как Агафья — Юры. Окруженный воркующими бабами и девками, все еще рыдающий Феденька был уведен в дом, где огромными усилиями удалось его успокоить спустя не менее, чем четверть часу. Более про Юру старались при нем не говорить, чтоб не ранить чувствительного мальчика. Увлеченные Федором, про Агафью Тимофеевну все будто и позабыли, позволяя безутешной матери заливаться слезами до самого вечера, пропустив и обед, и обедню. *** Дни потекли веселой, пестрой чередой. За трапезами было шумно и радостно, все кушали с аппетитом и смеялись много. Днем и вечером ходили все вместе в церковь домовую, где слушали службы, стоя все вместе, не отступая на мужскую и женскую половины. Как-то сам собою установился и любый для каждого домочадца распорядок: опосля сонных завтраков Михаил Юрьевич с Федором уходили тренироваться — гордый дед обучал Федю приемам новым и хитростям ратным. Сестрицы Федины неизменно следовали за ними, вместо холопов подавая братцу то испить узвара теплого, то хлопковый рушник, чтоб утереть личико раскрасневшееся. Федя, довольный сражениями ежедневными с дедом обожаемым и похвалами его частыми, бывал в прекрасном расположении духа опосля тренировок тех, а потому Василисе и Меланье доставался он благодушным и игривым. Умаянного, по мнению Евдокии Романовны, внука снова потчевали пирогами и блинами прямо на улице, ибо дни встали теплые, дозволяя деревьям спешно развернуть буйную зелень, чтоб после отпустить подолгу играть в саду — от книжного учения все трое были освобождены, ибо какая уж тут грамота да арифметика, когда встреча столь долгожданная. Играли и в салочки, и в прятки, и в бабки, и в городки, но игрой любимой Фединой была, как и прежде, та, где он, будучи былинным богатырем, спасал царевну от страшного похитителя — трехглавого Змея Горыныча. Роль эта доставалась обыкновенно холопу Нащокиных: того обряжали в сверкающий бордовый парчовый наряд с туго набитым соломой хвостом, что тянулся за ним по земле и мешал скорым перемещениям, на голову водружали расписную маску из папье-маше, а на руки одевали еще две сшитые и также сухой травой наполненный головы, которые велено было тому держать не ниже головы настоящей, ежели не желал он опосля получить плетей на конюшне. Сестрицы по очереди изображали царевну, надевая на себя решительно все имеющиеся у них самих да у бабушки украсы, обряжаясь в самые пестрые свои летники. Чтоб второй не так обидно было, она изображала убитую горем матушку, что прибегала к богатырю да молила дитя ее спасти, а опосля направлялась с ним на дело ратное. Сам Федя при том был в резных деревянных доспехах, крашеных алой краскою, а ехали на коне его — Витязе. Похититель царевну держал в замке своем, которым служил парчовый шатер на шести резных столбах. Подбегали к нему Федя и мнимая царица, кричал громко Федор, недруга на бой честный вызывая, а опосля колотил бедного холопа деревянной саблей по хребту совершенно взаправду — ни секунды не думая, что сила у него хоть и не богатырская, да есть. Горынычу отпор давать запрещено было строжайше, чтоб дитятко дорогое не дай Бог не ранить, а потому тот только терпел бессчетные удары — войдя в раж, Федя уж вовсе забывал, что пред ним человек живой, а не кукла соломенная, а потому лупил того деревянным оружием, пинал ногами, да еще мог и кулаком наподдать. Сестрицы при том охали да ахали, да смелостью его восхищались, чем еще больше того раззадоривали. Да, не принято было холопов за людей считать на Руси века шестнадцатого, а потому лишь окончательно уморив несчастного мужика, Федор царевну сажал на коника своего да вез в терем, обычно поспевали как раз к обеду. Опосля обеда да службы церковной почивать отправлялись, чтоб соснуть пару часиков пред прогулкой и ужином, утишив сперва душу молитвами православными. Обыкновенно и Федор почивал, сестрицыными песнями и сказками для него новыми и интересными убаюканный, да однажды случилось им не заснуть, уж шибко солнце горницу Федину напекло, аж дышалось тяжело. — Давайте к нам в светлицу поднимемся, — заговорщицким шепотом предложила Меланья, хотя в опочивальне никого кроме них троих не было в этот час — нянек да девок они ужо выгнали, чтоб те у них Федино внимание не отнимали. — Не знаю даже, Меля, — засомневалась Василиса, негоже было юноше в Фединых летах подниматься на бабий этаж, тем паче в светлицу к незамужним девкам на выданье. — Ежели матушка прознает, уж заругает нас шибко. — Не прознает, — Федьке любопытно стало в девичью сходить, дома он часто в матушкиной горнице бывал. — Тут мочи спать нету, ни вздохнуть! — закапризничал он, надувая губы, чем и решил все дело. — Ладно же, токмо тихо идемте, — сдалась Василиса, и трое заговорщиков двинулись в путь, стараясь не скрипеть половицами, ибо хоть бояре и почивали опосля обеда, да холопы радости такой были лишены. Однако ж, не примеченные никем, они без приключений добрались до просторной опочивальни сестер — та была в деревянном этаже, да окнами выходила на другую сторону, а потому солнца тут нынче не было и дышалось легко. Вдоль стен стояли расписные сундуки, полные бабьего белья и платья, на широком столе высилось не большое, но и не маленькое вовсе зеркальце в серебряной оправе, а подле стояли два ларца с украсами и серебряные коробочки с белилами, сурьмой да румянами да лежал высокий венец с пятью теремами, расшитый густо золотыми нитями да драгоценными каменьями, который утром примеряла да не прибрала Мелания Николаевна. Кроватями служили две широченные лавки, уложенные толстыми пуховыми перинами да убранные тонким льняным бельем с вышитыми алыми нитками узорами, разделенные высоким столиком с серебряным кувшином да чеканным тазом для умывания. Окна были тут уже и зарешечены гуще, а оттого света в горнице было менее, чем Федька привык. Все поверхности были устланы какими-то расшитыми салфеточками и рушниками, подле окна лежали недоконченные работы, растянутые на пяльцах. В резном киоте кроме образов Господа да Богородицы нашлись и святые покровительницы сестриц, пред иконами горели лампады, в горнице пахло ладаном и бабьими притирками да цветочными маслами. Федя оглядывался вкруг себя с любопытством и смущением — он будто попал в другой, запретный мир, где все было отчего-то строже и мрачнее, чем в мире мужском. Глядя на приоткрывшего от удивления рот Федю, сестрицы только улыбались. — Ложися на мою постель, а я с Васей лягу, чтоб тебе попросторнее было, — предложила Меланья, откидывая одеяло и хлопая белой ручкой по перине. — Про чего сказочку желаешь? Но Федя, зачарованный красой венца, ее будто и не слышал — тот манил его, будто магнитом, а потому Федор медленно подошел босыми ногами по пестрым коврам к столу, опустился на покрытую вышитым полавочником скамейку и протянул руки к украшению, не смея тонуть. — Венец мой, — подошла к нему Меланья и надела тот братцу на голову, всплеснув руками. — Ах, Федюшенька, ну до чего пригожий! Василиса, погляди токмо! Будто сестрица наша, а не братец! — хихикнула Меланья. — И правда, — улыбнулась Василиса, на Феде была одна лишь длинная рубаха, а потому по платью в нем юношу узнать было не можно, токмо волосы его не слишком длинные мальчика в нем и выдавали — лицом же он был краше обеих боярышень. Федька глядел на себя в зеркале и маялся странным чувством — знал он, что то соромно быть должно, чтоб девки на мужика венец надевали, но было отчего-то приятно и волнительно и люб он был себе сверх меры. — Сарафан найду сейчас алый, что под венец подходит, — всплеснула руками Меланья и нырнула в сундук, вытягивая из того пестрые одежды и находя наконец парчовый сарафан с шитой золотом вошвой. — Вот! Дозволишь одеть на тебя, Феденька? — М-м-м, — сердце у Феди забилось часто, никогда он бабьего сарафана не одевал, любопытно ему было поглядеть на себя. — Ладно уж, дозволяю, — сделал он вид, будто милость оказывает, а не собственное любопытство тешит. Слово за слово, Федька обряжен был в сарафан, украшен жемчужными бусами в три ряда, обмотан тонким полупрозрачным молочным покрывалом и снова увенчан — жемчужная тяжелая поднизь приятно холодила лоб, опускаясь почти до глаз, скрывая широкие брови, драгоценные рясы щекотали его плечи, качаясь и звеня от любого движения, заставляя двигаться плавнее и спину держать до невозможности прямо. Федька глядел и не мог наглядеться собою, так он был хорош. — Да-а-а, — протянула Василиса изумленно, братца едва узнавая, — словно царица-матушка сама в горницу нашу явилась. — Набелю тебя, желаешь? — не унималась Меля, открывая уж серебряную крышку. Федя нерешительно кивнул и тут же лицо его и шейка были покрыты тонким слоем белой краски. — А щеки хочешь нарумяню? — и не дожидаясь уж ответа, Меланья нарисовала на Фединых щечках два алых, круглых, как яблочки, пятна. — Ну Федюшенька, ну душенька моя, ну до чего красен! — восхищалась она, а изумленный и польщенный Федя все глядел и не мог поверить, что это вот он глядит из зеркала. — Пройдись! — всплеснула сестрица руками, — дай полюбоваться тобою! Федька исполнил, проявляя несвойственную ему покорность. Девки, до того бывшие тоже в рубахах, надели сарафаны и венцы, изображая царицыных девок. Так родилась у них новая, тайная, опасная весьма игра, что много позже не раз еще вспоминалась Феде, но отчего-то не с соромом, как можно того было б ожидать, но с трепетом и весельем. *** Пока дети играли, Катерина и Лизавета гуляли в саду да шили гладью, да беседовали много обо всем на свете. У Евдокии Романовны забот было полно, а оттого она хлопотала по дому, гоняя слуг днем и ночью, покуда Михаил Юрьевич отдыхал в сени прихорошившихся дерев. Агафья Тимофеевна сходила лишь к службам церковным да трапезам, предпочитая уединение и тишину бесконечной возне и шуму, что наполнили терем в преддверии праздника. Не успели Нащокины и Басмановы вспорхнуть темными, длинными ресницами, как пролетела седмица пред Федиными именинами, и солнце взошло особенно яркое на безоблачном небе, возвещая счастливый день.