Вторник. Убийство
28 мая 2023 г., 11:00
Юнги стоит посреди гостиной, сложив руки на груди. Уже прошло почти три месяца с того момента, как он начал постоянно перекрашивать волосы в мятный, использовать косметику, чтобы подводить глаза, сделал несколько проколов в ушах и стал носить с позапрошлой недели штангу в языке. Впервые за эти три месяца он столкнулся в доме с матерью.
— Юнги, какого черта?! — кричит женщина, притоптывая ножкой в дорогих туфельках.
— Что-то не так, миссис Мин? — приподнимает бровь парень.
— Ты выглядишь как дешевая проститутка! — визжит Офелия.
— Сочту за комплимент, значит, я хоть каких-то денег стою, — усмехается школьник. — Я свободен, или ты еще поорать хочешь? Мои уши всегда в твоем распоряжении.
— Я запрещаю тебе выходить в таком виде на улицу! — не унимается она.
— Я больше двух месяцев так хожу, и что-то тебя совсем не ебало, как я выгляжу. Могу поспорить, что ты даже не вспоминала о моем существовании, — Юнги нарочно проводит языком по губам, демонстрируя маленький металлический шарик. — Если вдруг ты забыла, мне недавно исполнилось девятнадцать. Не девять. Могу позволить себе выглядеть так, как хочу.
— Я тебя карманных денег лишу! — делает последнюю попытку женщина.
— Всегда пожалуйста, у меня давно есть личный счет, на который я откладывал все деньги, даваемые вами, — довольно щурится школьник. — Все? Я опаздываю на урок.
Не дождавшись ответа, Мин поворачивается на пятках и с гордо поднятой головой выходит из комнаты. Внутри разливается приятное тепло оттого, что он впервые отстоял свое мнение перед матерью. Если бы не Шуга, который стал фундаментом веры в себя, парень никогда бы так не смог.
До школы Юнги доезжает на недавно купленном мотоцикле, к которому всегда пристегнута неизменная бита. Учеба теперь не кажется таким адом. После того как Мин позволил себе отвечать обидчикам насилием на насилие, никто не рискует лезть к тихому пареньку. И ученики, и учителя боятся что-то сказать Юнги, думая, что его уверенность в себе вызвана поддержкой родителей, о положении которых не знает только ленивый. Из-за этого парня ненавидят все, но в лицо лишь восхищаются и пытаются завести дружбу.
— Йоу, крутой парень! — слышится родной голос, когда мотоцикл тормозит на парковке у школы. Юнги аккуратно снимает с головы шлем и, встряхнув волосами, с улыбкой кидает взгляд на подходящего к нему друга.
— Достал ты уже со своими подколами, — фырчит школьник, отстегивая свою биту и надевая на плечо рюкзак.
— Будто я вру, — лыбится во все тридцать два Шуга. — На последнем году стал самым популярным в школе. Звучит как клишированный сюжет для подросткового фильма.
— Это все результат твоих махинаций, — качает головой Юнги. — Ты — моя уверенность и моя сила.
— Если ты сейчас мне в любви признаешься, я в тебя плюну, правда, — смеется парень, подходя к своему шкафчику. Стоит открыть дверцу, как оттуда вываливаются помои, которыми вымазаны все тетради и учебники внутри шкафчика. — Черт, вот опять. И не надоело им?
— Ты так и не узнал, кто это? Хочешь, я потрясу Эйдона? Он точно должен что-нибудь знать, — хмурится Юнги. С него клеймо груши для битья перешло на Шугу. И если его не трогают, пока хен рядом, это не означает, что ему не вредят во все остальное время.
— Не надо, я могу и сам с этим разобраться, — мягко улыбается парень.
— Ты уже две недели разбираешься, и никакого толку. Думаешь, я не вижу, как ты дергаешься от прикосновений, потому что под формой синяки, или не замечаю твоих заплаканных глаз, когда в гости прихожу? Шуга, просто скажи, кто это делает, и я разберусь с ними.
— Все нормально, хен. Поверь мне, — школьник обнимает своего друга, чтобы не дать увидеть всю боль, плещущуюся на дне голубых глаз.
— Ты же помнишь, что можешь всегда попросить меня о помощи? — шепчет Юнги, прижимая к себе исхудавшее тельце. В последнее время Шуга очень мало ест, разве что только сладкое.
— Помню, пошли на урок?
***
Юнги не помнит, как так вышло, что его круг общения начал состоять не только из Шуги. Все чаще парень уходит из школы с какой-нибудь разношерстной компанией, заваливаясь в караоке или кинотеатр. Но все же вечером он неизменно идет в сторону дома своего единственного и лучшего друга. Кажется, прожить больше одного вечера без глупых шуток Шуги — смерти подобно. Шуга растворяется на глазах, но старается это скрывать. Больше объемных вещей, даже в жару. Все равно телу всегда холодно. Толстые слои тоналки или пластыри под цвет кожи. Глаза уже давно перестали искриться. В какой-то степени школьник даже рад, что хен стал меньше времени проводить с ним — есть больше времени с самим собой и пропитанной слезами подушкой. Ребра уже давно не перестают болеть, будто вечные шрамы. Глаза постоянно красные от слез. Он врет родителям, что это просто стресс, что он справится. Но Шуга не справляется. Совершенно не справляется. Однако даже так он и мысли не допускает о том, чтобы попросить хена о помощи. Ран, нанесенных самостоятельно, на теле Шуги становится все больше. Это помогает не кричать в истерике, помогает притупить душевную боль и остановить слезы. Однако кажется, вместе с кровью из порезов вытекает и сама жизнь.***
Юнги пьяно смеется, придерживая за талию восседающую на его коленях одноклассницу. Его в этот клуб заманили лишь тем, что здесь сегодня выступает один из малоизвестных музыкантов, которым парень сильно восхищается. Мин почти не воспринимает алкоголь, опрокидывая в себя напитки с высоким градусом. Спустя несколько часов в душном помещении о наличии выпивки в организме говорит только слишком частый смех. — Милый, — томно тянет девушка, обвивая руками шею парня. — А нельзя эту штучку с твоего горла снять? Мешает. — Нет, Катрин, иначе всем здесь будет плохо, — усмехается Мин, мягко целуя чужие припухшие губы. Оба понимают, чем вечер закончится, и никто не против. Одноклассница жарко отвечает на поцелуй, проталкивая свой язык в чужой рот и выбивая хриплый стон из уст. Юнги благодарен, что из-за алкоголя в ее крови она не замечает неуверенность в чужих действиях. Парень имеет не так уж много опыта в физическом контакте с противоположным полом. — Даже засос не поставить, — недовольно канючит Катрин, а Мин про себя думает, что это к лучшему. Ему не нужны лишние метки на теле. — Не хочешь уже уйти отсюда, м? — Только об этом и думаю, — хрипит парень, мягко кусая девушку за ухо и вытаскивая телефон из кармана. — Подождешь, пока водителя вызову? В таком состоянии я точно на байк не сяду. — А я так покататься хотела, — дует губки одноклассница, но тут же оттаивает, получив очередной поцелуй. — Я не хочу попасть в аварию, так что поедем на машине. Катрин еще что-то бурчит и начинает недвусмысленно потираться ягодицами о чужие бедра. Машина приезжает спустя минут двадцать. Девушка выглядит слишком пьяной, поэтому Юнги раздумывает, как бы аккуратнее ее уложить в гостевой комнате, чтобы проспалась. В машине одноклассница как-то чересчур резво для настолько пьяной залезает на чужие колени, принимаясь выцеловывать губы парня, попутно расстегивая его рубашку, пока Мин не перехватывает ее ладони своими. — Не надо, — спокойно произносит школьник. Не растерявшись, Катрин продолжает изучение чужого рта собственным языком, чем и занимается все время, пока машина едет до дома Мина. Широкие ладони парня жадно сжимают мягкие бедра, чередуя болезненную хватку с нежными поглаживаниями. Они вдвоем едва слышно скулят друг другу в губы, смущая этим бедного шофера, который и не ожидал, что его сегодня вызовут. Юнги почти не пользуется услугами своего личного водителя, а с момента покупки собственного транспорта так и вовсе передвигается только на мотоцикле. Мин не успевает опомниться, как его прижимают к стене, жадно целуя и практически раздевая в коридоре собственного дома. За мать можно не беспокоиться, с этого входа она никогда не заходит, зная, что им пользуется сын. Парень с девушкой, чудом не убившись на лестнице, добираются до спальни Юнги. Осознание происходящего приходит после того, как рубашка уже лежит на полу, а штаны расстегнуты. — Погоди, ты слишком пьяна, — шепчет Мин, мягко перехватывая ладошку, скользящую по его члену сквозь ткань боксеров. — Завтра ведь пожалеешь. — Не пожалею, милый, — довольно урчит девушка, прижимаясь практически обнаженным телом к чужому. — Давай, я очень хочу почувствовать тебя в себе. И ты хочешь не меньше моего. — Тогда нужны резинки, подожди. Они в ванной. — Юнги пытается подняться с постели, но в пьяном теле одноклассницы оказывается неожиданно много силы. — Они не нужны, я так хочу почувствовать тебя в себе полностью, милый. — Катрин все же проскальзывает рукой под одежду, сжимая чужое возбуждение в своей руке. — Смотри, какой ты твердый уже. — Нам нужны презервативы, — уже более настойчиво говорит парень. — Я же сказала, что не нужны! — цедит сквозь зубы девушка, а от размытых движений не осталось и следа. А потом нежно добавляет, стараясь вернуть полупьяный говор: — Милый. Что-то во всей ситуации настораживает Юнги. Он толком не может понять, что именно, пока вновь не слышит слишком повторяющееся за этот вечер слово. — Назови меня по имени, — неожиданно мягко просит юноша. — Ну милый, — хихикает одноклассница. — Заставь меня его выкрикивать. — Имя, — более жестко говорит Мин, сбрасывая с себя девушку на постель. — Назови мое имя. Это же так просто. Ты знаешь, как меня зовут? — Мин, дорогой, — улыбается Катрин. — Это фамилия. Я сказал: имя, — едва сдерживает себя парень. — Ты же его не знаешь, правда? Только фамилию, которая все двери открывает. И я тут вспомнил: ты после первого коктейля так ни к одному больше не прикоснулась, хотя из клуба выходила ужасно пьяной. Не прояснишь моментик? — Я просто плохо переношу алкоголь, вот и опьянела так сильно лишь от одного коктейля, — язык вновь начинает сильно заплетаться, а сама девушка заметно пошатывается. — Тогда нет проблем, если я схожу за резинками? Это минута времени, — склоняет голову на бок Юнги. — Нет! — почти выкрикивает одноклассница. — Я же говорю, без них ощущения намного лучше… — А может без них намного лучше залететь или хотя бы сделать вид, что залетела, чтобы выклянчить у богатой семейки больше денег? — криво усмехается парень. — Если это не так, то я иду за резинками, а также извиняюсь перед тобой за оказанное неуважение. Так что? — Да пошел ты! — вдруг выкрикивает Катрин, вскакивая с кровати. От напущенного опьяненного состояния не остается и следа. — Мерзкий шрамированный ублюдок! Да кто в своем уме захочет спать с таким уродцем, как ты?! Все в тебе привлекательное — деньги твоих мамочки и папочки. Девушка со злостью собирает свою одежду и, хлопнув дверью, уходит. Юнги усмехается. Может, она и права. Парень достает телефон из кармана штанов и открывает диалог с Шугой. minYng: во-первых minYng: у меня сегодня обломался первый в жизни секс minYng: во-вторых, мне сказали, что со мной в своем уме никто спать не станет minYng: и я даже согласен minYng: так что с этого дня я завязываю с этими попытками найти в этой ебанной школе хоть какое-то более-менее нормальное общение minYng: мне и тебя хватает minYng: точнее сейчас не хватает minYng: мы так редко в последнее время болтали minYng: я соскучился minYng: я понял, что мне не нужны другие люди, кроме тебя minYng: даже если кто-то когда-то будет ко мне хорошо относиться, твое место в моей душе не занять никому minYng: звучу как сопливая девчонка minYng: напиши или позвони перед школой, пожалуйста Юнги откладывает телефон на кровать и стаскивает с себя неприятно липнущую из-за пота одежду. Сообщения так и висят непрочитанными, хотя в это время Шуга обычно еще не спит. Был онлайн в 18:53. Мин не спит почти до четырех утра, желая дождаться, когда друг выйдет в сеть, но все же вырубается. Будильник успешно проигнорирован, поэтому Юнги добирается до школы только к третьему уроку. Заезжая на территорию, он понимает, что на него все смотрят. Неужели их так впечатлили сплетни, которые точно разнесла после их ночи Катрин. Не обращая внимания на школьников, парень паркует мотоцикл и идет в сторону здания школы. Только сейчас он замечает машины скорой помощи и полиции, стоящие у второго корпуса. Юнги из любопытства поворачивается к толпе и идет, чтобы узнать, что случилось. Странно, но все, кто стоял там, тут же начали расступаться, давая Мину возможность пройти. Под окнами одного из кабинетов лежит тело, накрытое белой тканью. Кровь похожа на невероятные цветы, распускающиеся на белоснежном фоне. Парня кто-то дергает за плечо. Полицейский говорит отойти. Юнги не слышит. Его взгляд прикован к телу, лежащему на асфальте. Это же может быть кто угодно, да? Но почему тогда рядом с телом валяется разбитый плеер, обклеенный стикерами от мандаринок? Разве может быть у кого-то еще такой же? Мин подарил этот плеер Шуге на новый год, вместе с горой вкусняшек и плюшевым котиком. В плеере тогда была лишь одна песня. Та, которую Юнги написал для своего друга, в которую вложил все чувства и благодарность. В этом плеере была душа, которую парень так доверчиво вложил в чужую руку, а теперь эта душа идет такими же трещинами, как и экран плеера. Мина от тела оттаскивает один из учителей. Мужчина боится, что у мальчика случится истерика или чего хуже, но Юнги оказывается до невероятия спокойным, будто и не случилось ничего. Будто чужая смерть ничего не значит. — Возьми. Это, как я понимаю, тебе, — сухо говорит учитель, втискивая в руку небольшой конверт. — Мне жаль. Не жаль. Никому не жаль. Люди безжалостны по своей природе. Шуга пожалел избитого паренька и стал его солнцем. Шуга не был человеком. Шуга — ангел во плоти. Шуга — оживший образ мечты. Может, Шуга и вовсе результат воспалённого мозга сломленного подростка. Юнги стоит на крыше. Тело уже убрали, но следы крови все еще остаются темными пятнами на асфальте. В груди перестало печь еще несколько часов назад. Парень оборачивается на дверь, ведущую с крыши. Учителя пытались ее закрыть, но любой замок можно разбить. Мин садится на холодный бетон и поджимает под себя ноги, доставая из кармана куртки сложенные в несколько раз листочки. Руки слегка подрагивают, сминая дешевую тетрадочную бумагу, исписанную ровным почерком. «Привет, Юнги. Знаешь, я очень не хотел, чтобы ты видел это письмо, потому что это значит, что я решился. Ты ведь не плачешь, да? Я очень надеюсь, что не плачешь. Ты всегда такой сильный, даже слезинки не проронишь. А я реву часто. Даже когда был в твоей студии в первый раз разревелся. Как думаешь, лучше написать большое письмо или короткую записку? Хотя зачем я спрашиваю, ты бы ответил, что я идиот и лучше не делать того, из-за чего ты увидишь эту записку. Я знаю, ты бы не хотел ее видеть. Кстати, я так и оставил твою песню единственной в плеере! Она самая лучшая и моя самая любимая! Бред несу? Прости. Я волнуюсь. Не каждый день пишешь предсмертную записку. Я мог бы, конечно, постараться и сделать несколько черновиков до этого, но мне кажется, что будет лучше, если ты прочтешь то, что я написал с первого раза. А может лучше несколько вариантов? Ладно, я почти готов порвать эту страницу и начать заново. Но на крыше холодно, писать неудобно из-за дрожащих рук. Да, я мог написать ее дома или в школе, но тогда кто-то мог увидеть. Ты, наверное, хочешь знать, почему я это сделал… Все просто, я слабак. Ты намного сильнее меня. Столько лет терпел унижения и издевательства. Я никогда не забуду того, как выглядит твое тело. Каждый шрам. Мне больно от мысли о том, сколько же тебе пришлось вынести. Я бы так не смог. В принципе, я и не смог, судя по этой записке. В своей прошлой школе я почти не отличался от остальных. Да, у нас тоже были задиры и хулиганы, но их было мало. Здесь, мне кажется, каждый с радостью готов впиться зубами тебе в шею. Это не школа — это Ад. Ащ, надо новую страничку взять» Юнги до крови закусывает губу, меняя нужные страницы местами. Он уже пятый раз читает эти строки, но больно как в первый. «Перед тем, как я тебе расскажу, почему так поступил, пообещай мне кое-что, хен. Не вини себя. Ты тот, кто ни капли не виноват в случившемся, не смей брать чужую вину на себя. Ты дарил мне столько искренней любви и поддержки, сколько не давал никто. Ты ужасно одинокий, но именно из-за этого так бескорыстно отдаешь свои кристально чистые чувства. Меня здесь недолюбливали многие. Потому что я общительный. Потому что иностранец. Потому что крашу волосы. Потому что ношу старую одежду. Потому что мои родители бедные и место в школе я получил по конкурсу. Иногда мне кажется, что им и не нужно выдумывать повод, чтобы кого-то ненавидеть. Ты правду сказал тогда. Дети жестоки. Все стало намного хуже, когда ты показал, что больше не будешь грушей для битья… Вот. Вот! О чем я и говорил. Ты себя винишь! Я все вижу! Мин Юнги, прекращай. Я же просил пообещать. Или ты проигнорируешь просьбу своего лучшего друга? Ты не виноват в том, что им жизненно необходимо было показывать над кем-то превосходство. Твое место полноправно занял я. Постоянные избиения и издевки. Я лишь радовался, что мои кости очень крепкие и чужие тяжелые ботинки мне ничего не сломали. Но больно было. До слез. До крика. Я не представляю, как ты выживал, не имея возможности закричать от боли и безысходности. Ты такой сильный. Я восхищаюсь тобой. Я хотел быть похожим на тебя. Даже старался дать отпор. От этого было еще хуже. Я совершенно не умею драться. Спрашиваешь, почему я ничего не сказал тебе? Я не хотел беспокоить, правда. У тебя в жизни своих проблем выше крыши, но ты справляешься с ними сам. А я… я тоже должен был! Но не смог, видимо» Юнги жмурится до белых пятен перед глазами. Он не справлялся один. Его силой был Шуга, который поддерживал всегда. «Многие часто говорили мне, что я твоя подстилка. Что лег под тебя, чтобы ты меня защищал и обеспечивал. Что наша дружба не более, чем прикрытие для… грязных дел. Мне было от этого больнее, чем от ударов. Наша с тобой дружба была самым светлым в моей жизни. Мне было ненавистно то, как о тебе и о нас отзывались. Поэтому я постоянно поддерживал то, что ты немного, но все же начал отдаляться от меня. Во-первых, я понимал, что ты не вещь и прав на тебя я не имею. А во-вторых, чем дальше ты был от меня, тем меньше мерзких вещей о тебе могли сказать. Я тебе не говорил, но моего отца сейчас понизили в должности, а мама сильно заболела. Я старался приносить хоть немного денег в семью, но из-за постоянных травм в школе я не мог просто встать с кровати. На обезболивающие, как сам понимаешь, денег не было. Я ужасно бесполезный. Меня это все слишком давило. Проблема за проблемой. Почему так происходит? Я вот не знаю. Кстати, многие, кто получил от тебя по заслугам, называли тебя чудовищем, безжалостным, монстром. Для меня ты всегда был милым улыбающимся Юнги. Может, я не прав, но даже если ты монстр, то они все сами виноваты в этом. Я искренне считаю, что в окружении любви и заботы никто не сможет стать монстром. А если к кому-то приклеилось это слово, то значит были те, кто сломал все доброе и хорошее в человеке, оставив только злость и ярость. Прошу тебя, не ломайся. Будь таким же прекрасным и нежным, каким запомнился мне. Но больше не смей давать себя в обиду. И… не замыкайся в себе. Когда-нибудь найдется человек, который сможет завоевать твое доверие и довериться тебе в ответ. Держись всеми руками и ногами за него, хен. Спасибо, что был рядом со мной. Спасибо за все те прекрасные воспоминания, что ты подарил. Не забывай меня. Твой лучший друг, Мин Шуга. Пы.Сы. Я буду наблюдать за тобой с небес, так что только попробуй раскиснуть, я сразу тебя отпинаю.» Юнги сжимает в руках клочки записки, разорванной на части. Никто не будет разбираться в смерти подростка из бедной семьи. Никто не понесет наказание за чужую жизнь. Разве Шуга не заслуживает быть отомщенным? Домой парень возвращается ближе к полуночи. Он стоит перед большим зеркалом в комнате и смотрит на свое отражение. В глазах лишь злость и непроглядная тьма, утягивающая на самое дно. Ладонь спешно ощупывает поверхность тумбы, тут же натыкаясь на канцелярский нож, которым утром открывал упаковку таблеток от головной боли. На губах застывает поистине дьявольская улыбка. В себя школьник приходит не скоро. Он испуганно смотрит в знакомое ему зеркало. На лице пятна крови. На веке и щеке, не цепляя само глазное яблоко, алеет свежий порез. Руки все запачканы. Парень роняет нож из рук, когда видит надпись собственной кровью на стекле. «С твоим первым днем рождения, Мин Шуга. Ты не один» В этот злосчастный вторник умер Мин Шуга. В этот злосчастный вторник родился новый Мин Шуга.***
Первое время парень не может понять что с ним. Резкие провалы в памяти. Чрезмерная усталость. Боль во всем теле, будто он бегал всю ночь по крышам. Врачи говорят, что это просто посттравматический синдром и все скоро пройдет. Мин не верит врачам. В голове крутится картина окровавленного зеркала и странной надписи. Кто так мог подшутить? Или это он сам? Каждый раз, когда кто-то произносит имя погибшего друга, — у Мина закладывает уши. Каждый раз, когда он видит его в старых школьных списках, — в глазах все размывается. Почему он не может вспомнить, как звали его самого дорогого человека? Медленное понимание начинает приходить вместе с кривыми записками, разбросанными по комнате. «Здравствуй, Мин Шуга. Давай знакомиться» Это была первая записка. Шуга подумал, что его кто-то решил разыграть, подкинув бумажку в рюкзак, а она выпала дома. Через неделю таких записок скапливался целый ящик. «Шуга, ты меня игнорируешь?» «Испугался, маленький? Я не укушу» «Шуга, ответь мне» «Мы с тобой единое целое, Шуга, тебе не сбежать от меня» «Не хочешь знакомиться? А я вот хочу. Меня зовут Мин Юнги. Будешь игнорировать — превращу твою жизнь в кошмар» После последней записки Шуге становится и правда страшно. Он искренне не понимает, что происходит. За ним никто не следит, он всегда держит рюкзак при себе. Так кто же может подкидывать их? Даже несмотря на то, что записки появляются на разных поверхностях комнаты, парень верит, что они лишь выпадают из его рюкзака. Провалы в памяти все еще были частыми, но в какой-то момент перестали пугать. До этого дня. Шуга открывает глаза, а его ладони покрыты вязкой и липкой алой жидкостью. Хочется закричать, но из-за ошейника это невозможно. Ужас полностью захватывает сознание бедного школьника. Взгляд падает на злосчастное зеркало. «Это лишь кетчуп, трусишка. Загляни в свой телефон» Шуга вздрагивает и подносит руку к лицу. По запаху и правда обычный кетчуп. Парень аккуратно заходит в ванную и начинает очищать свои руки, чтобы можно было взять телефон. Что там может быть такого? И кто написал то послание на зеркале? А откуда кетчуп на руках? Шуге страшно, до чертиков страшно. Мин с опаской берет свой телефон и снимает блокировку. На экране открыто приложение заметок. Во многих заметках фотографии самого Шуги. Вот он на кухне, вот держит кетчуп, вот мажет свои руки им. Подпись ниже фотографий пугала. «Надеюсь, хоть теперь ты понял, что происходит и кто я такой. Я — это ты. Мы с тобой одно целое, но есть и отличия. Я сильнее, чем ты, плаксивый ребенок. О, кстати, наш шрам — моих рук дело. Красиво? Мне было не по себе, когда я понял, что не один в этом теле. Я ощущаю тебя. Твой страх. А вот до тебя доходит долго. Однако я очень надеюсь, что уже дошло. До встречи, Мин Шуга. Береги наше тело, потому что у меня на нас огромные планы. Ты лишь временная мера, чтобы мы с тобой с ума не сошли, так что не забывай свое место. Мы — Мин Юнги. Я — Мин Юнги. Ты — отголосок.» Юноша не выдерживает и роняет из дрожащих рук свой телефон. В голове сразу проносятся все те десятки записочек в его комнате. Юнги. Это же как в каком-то дешевом фильме? Резкое появление второй личности и тому подобное? Тело покрывается мурашками. Зато этим можно объяснить все странности, происходящие вокруг.***
Юнги с улыбкой бросает последний раз взгляд на себя в зеркало. Аккуратно выглаженная форма, застегнутый под самое горло воротник. Непривычное трение плотной ткани о кожу, но это стерпеть можно. Сегодня церемония окончания учебного года. Вся старшая школа будет в спортивном зале для выслушивания нудных речей директора и лучших выпускников. Учителя, ученики, охранники — все будут там. Улыбка становится шире, обнажая бледно-розовые десна. Он ради такого празднества даже волосы обратно в черный перекрасил. Юнги непривычно мил. Он здоровается с матерью и желает ей хорошего дня, тем самым вводя в ступор. Вместо любимого мотоцикла Мин вызывает себе своего шофера, прося подвезти до школы. Все стоят на ушах. То и дело где-то случаются проблемы с техникой. Юнги любезно предлагает свою помощь с настройкой микрофонов. Улыбка не уходит с лица. Зря он, что ли, ее столько времени тренировал, лишь бы на кровожадный оскал была не похожа? Пришлось даже просить Шугу сделать насколько селфи, чтобы увидеть, как должно выглядеть собственное лицо во время милой улыбочки. Мерзость. — Дорогие мои, — начинает свою речь директор. Юнги морщится и щелкает на одну из кнопок. Мгновенно все, что говорится в микрофон, начинает транслироваться по всей школе через многочисленные динамики. Никто не должен пропустить это выступление, каждый в этой чертовой школе должен слышать. — А теперь слово дается представителю выпускников, набравшему наибольший балл на экзаменах, — гордо произносит директор, позволяя Юнги подойти к микрофону. Парень поправляет ворот рубашки, касаясь подушечками пальцев чувствительной кожи. — Спасибо. Я очень благодарен за такую возможность, — шепот парня разносится довольно громко по залу. Мин хорошо поработал над техникой, ответственной за воспроизведение звука. — Как вы знаете, в этом году погиб один ученик. Он был моим лучшим другом. Я бы очень хотел, чтобы он стоял сейчас здесь, рядом со мной. Или сидел в зале среди вас. Но этого не произойдет. Полиция уверенно заявила, что это самоубийство. Хочу заверить вас в обратном, это определенно было убийство. Зал негромко начинает гудеть. Никто не понимает, о чем говорит Юнги, да и зачем вообще он поднимает эту тему на выпускном. Директор уже было делает шаг, чтобы вернуться на сцену, но шепелявый голосок вновь звучит из колонок. — Его убили вы. Каждый из вас. Каждый, кто избивал или издевался. Каждый, кто не помог. Каждый, кто поддакивал насильникам. Каждый. И за это вы приговариваетесь к смерти, — звериный оскал искажает лицо Юнги. — Смотри, Шуга. Это моя месть за тебя. Мин рывком дергает ворот своей рубашки, отрывая несчастные пуговицы. Не все сразу понимают в чем дело. На мутировавшем нет ошейника. Ничто больше не сковывает его. И в этот момент раздается истошный вопль. Крик проникает под кожу каждого, разрывает на куски. В унисон с Юнги орут все присутствующие. У них теперь одна боль на всех, только вот боль Юнги душевная, а боль толпы — физическая и смертельная. Мину бояться нечего, он умер один раз, увидев перед собой тело. Умер второй раз, прочитав предсмертную записку. Он умирал с каждым словом, выведенным аккуратным почерком по листу из школьной тетради. Теперь Юнги не страшно. То, что уже умирало столько раз, касалось смерти и тонуло в ее объятиях, не страшится теперь ничего. Этот мир родил нового монстра. Он не живет под кроватью, он не прячется в шкафах или темных углах. Он смотрит прямо в глаза своим жертвам и счастливо улыбается. Он кричит и с огнем ненависти в глазах наблюдает за тем, как корчатся от боли другие люди. Месть, ненависть, удовольствие, жажда, интерес, самозащита, долг. У всех есть абсолютно разные причины, чтобы оборвать чужую жизнь. Юнги кричит. Впервые в жизни позволяет себе кричать. В этом крике столько боли, что хватило бы на весь мир. Руки сжимаются в кулаки, пронзая плоть ногтями насквозь. Парень с упоением наблюдает, как многих начинает выворачивать кровью, как корчатся от боли на полу те, кто приложил руку к смерти Шуги. Мин кричит с новой силой, почти срывая голос. Хочется засмеяться. Некоторые из присутствующих буквально лопаются, разбрызгивая кровь и ошметки органов по соседям и полу. Забавное зрелище. Хочется как можно плотнее покрыть этот холст алой краской. Не выживает никто. Юнги залпом выпивает вторую бутылку воды, понимая, что едва может разговаривать сейчас. Зато его цель выполнена. Он подходит к лежащему неподалеку Эйдону и с легкой улыбкой на губах наступает ему на голову всем своим весом, тут же слыша приятный и желанный хруст черепа. Отвлекшись от созерцания своих трудов, Мин достает телефон и подтверждает запрос на операцию перевода собственных средств. Деньги ему больше не нужны, а вот Шуга был бы рад знать, что его родители смогут безбедно дожить до старости. Последнее, что делает Юнги, — это звонок. — Алло, полиция? — Да, у вас что-то произошло? — Я нахожусь в школе святого Агуста, здесь произошло массовое убийство. — Вы сейчас находитесь в безопасности? Сколько нападавших? Есть еще выжившие? — Выживших нет, все мертвы. Нападавший был один. И да, я в безопасности, потому что все, кто причинял мне вред, мертвы. Кстати, да. Виновник массового убийства я сам, так что поторопитесь, пока мне не надоело ждать. Юнги кладет трубку и усмехается. Его альтер-эго будет очень злиться и паниковать, узнав о произошедшем, но это и к лучшему. За все это время, что они уживались, Шуга появлялся лишь в моменты спокойствия, зато Юнги главенствует, когда есть опасность. Чем сильнее будет страх Шуги, тем дольше Юнги сможет находиться у руля. Парень достает из кармана пачку сигарет и хватает одну зубами. Он бросил курить, когда познакомился со своим лучшим другом. Не хотелось, чтобы такой чудесный человек травился сигаретным дымом. Юнги считает, что теперь можно вернуть себе эту вредную привычку. Все равно теперь оберегать от вредного дыма некого.***
Юнги искренне считал, что его казнят или, на крайний случай, упекут за решетку. Он не собирается противиться рукам правосудия, ведь смысла сбегать и прятаться не видит. Только вот Мин не учитывает собственного отца, которому не нужны пятна на собственной репутации. Официально Мин Юнги умер при террористическом акте в школе вместе с более чем пятью сотнями погибших в актовом зале во вторник в середине декабря. Всю вину повесили на иностранную группировку, и дело медленно замяли. Несколько месяцев Юнги держат взаперти. Пустая комната, безвкусная еда, врачи и разговоры. Много разговоров. Доктора пытаются определить вменяемость парня. Ответ оказывается прост. Юнги втыкает в шею врача шприц, когда тот пытается ввести пациенту снотворное. Юноша абсолютно невменяем. В один из дней к нему приходит дед. Премьер-министр все еще занимает собственный пост и уходить, несмотря на возраст, не желает. В тот день у руля был Шуга, поэтому родственника встретили улыбкой. Парень хорошо относится к дедушке, ведь тот часто в детстве приносил игрушки и сладости, проявляя внимание к внуку. — Юнги, могу я с тобой поговорить? — ласково спрашивает мужчина, присаживаясь на край кровати. — Я Шуга, — мягко поправляет его юноша, откладывая в сторону тонкую книгу, которую до этого читал. Руки Мина прикованы к кровати и сцеплены между собой еще одной цепью. Цепь также приварена и к ошейнику, который невозможно снять самостоятельно. На поясе и лодыжках тоже присутствуют кандалы, не дающие нормально двигаться и оставляющие жуткие следы на теле. — Хорошо, Шуга, — примирительно кивает Дэвид. — Ты ведь помнишь меня? Прости за такой вопрос, но мне ничего толком не рассказали о твоем состоянии. Только сказали, что ты буйный и опасный. Я им не поверил. Я знаю своего внука. — Я помню вас, дедушка, — все также улыбаясь, отвечает парень. — И они правы, я могу быть опасным. Точнее другой я. Он злой и агрессивный. Хочет сбежать отсюда. Из-за него нас заковали. Это обидно. Но он не выходит, когда я чувствую себя в безопасности. Пока я Шуга, все хорошо. — Я рад, мой маленький, — мужчина без опаски протягивает руку и нежно гладит внука по отросшим волосам. — Тебя хорошо кормят? Я знаю твоего отца, он черствый сухарь и даже собственного сына голодом заморит. — Ну, еду мне дают, но она безвкусная, — морщится Шуга. — Врач говорил, что это для того, чтобы не спровоцировать смену личности. Он мне не верит, что мы с Юнги договорились. Я правда все контролирую, пока мне не угрожают, а Юнги приходит, когда мне нужно себя защитить. Ну, или тех, кто мне дорог. — Если бы Юнги не делал столько злых вещей, я бы даже сказал, что он хороший. Защищает вас обоих, — ласково проговаривает министр. — Я попробую договориться, чтобы твоя еда была вкуснее. Тебе разрешают выходить на улицу? — Нет, боятся, что сбегу. Или что на улице что-то вызовет смену. Я устал от того, что моим словам не верят, — грустно жалуется Шуга. — Знаешь, я долго думал над тем, что делал Юнги. Это было жестоко. Но ведь все эти люди заставляли других ощущать нечто хуже смерти. И их не наказывали. Я сильный, меня они не сломали. Но мой друг сломался. Нужно пережить нечто намного хуже смерти, чтобы самому прийти к ней. И я тут подумал, что эти люди получили по заслугам. — Тебе их совсем не жаль? — Им не было жаль никого вокруг, почему я должен их жалеть? — с детской непосредственностью отвечает парень. — Если закон не может обеспечить им наказание, почему тогда мне нельзя их наказать, как тому, кто от них пострадал? — Я согласен с тобой, маленький, — мужчина принимается нежно гладить ладошку Шуги. — Скоро закончится время посещения. Не возражаешь, если я еще раз приду? — Я буду только рад, здесь ужасно одиноко. Дэвид Блэйн приходит к своему внуку по два раза в неделю. Они общаются недолго, но для Шуги эти разговоры как глоток воздуха. Дедушка всегда мягок и ни разу не обвинял внука в той трагедии. Наоборот, он часто утвердительно кивает на слова парня о смертях тех людей. Спустя месяц Дэвид знакомится со второй личностью. — Ну здравствуй, — тон юноши заметно грубее и резче. — Опять приперся? — Так это ты Юнги? — слегка растерянно спрашивает мужчина, но тут же улыбается. — Рад познакомиться со второй личностью. — Я первая, — рычит Мин, с силой дергая цепи. Звон оглушительными переливами разносится по комнате. Премьер-министр начинает понимать, почему о пленнике отзывались определенным образом. — Шуга лишь попытка моего мозга справиться с утратой, не более. — У тебя что-то случилось? Шуга говорил, что ты приходишь только когда вы ощущаете опасность, — обеспокоенно спрашивает мужчина, но привычно сесть на постель не рискует. — Ничего не случилось. Иногда я прихожу просто так. Эти ебанутые докторишки пытаются убрать меня при помощи успокоительного. Они не понимают, что это ужасно злит, — Юнги недовольно поджимает губы. — Я ведь все равно буду приходить, только злее обычного. — Ты не пробовал свою злость выпускать? — вдруг произносит Дэвид. — Будто у меня есть шанс. Ты, блять, слепой и браслетов этих прекрасных не видишь? — Если бы у тебя была возможность выпускать пар, то как бы ты это делал? — Избил бы кого-нибудь. Или убил, если бы причины были. Не хочу трогать невиновных, а вот всяким мудакам ебало подправить так руки и чешутся, — гортанно рычит Юнги. — Тебя, я посмотрю, тоже совесть не мучает, — подмечает мужчина. — Ты помнишь что-то из моих разговоров с Шугой? — Мы не помним время друг друга. Только обрывчатые образы. У меня с этим лучше, я помню все четче и яснее, но все равно хуй разберешься, а вот Шуге все воспоминания скорее сном кажутся. Поэтому из нас именно я первым понял, что нас двое. Я буквально ощущаю его в себе. Мерзкое чувство. Будто кто-то заставляет чувствовать некоторые эмоции, которых во мне быть не может. — Интересно, — хмыкает министр. — Я приду через несколько дней. Буду рад поговорить как с тобой, так и с Шугой. Если есть какие-то просьбы, то можешь сказать. Я постараюсь выполнить, если они не перечат правилам твоего содержания. Так у Юнги появляются книги по психологии и мандарины вместо десерта каждый вторник. Дэвид приходит все также стабильно два раза в неделю. Он очень милый с Шугой и довольно осторожный с Юнги. Вторая личность пугает и завораживает. Юнги — настоящий монстр, который без всякого отвращения описывает каждую деталь совершенного им убийства, если его об этом спрашивают. Хотя то и дело в его речи проскальзывают утверждения о том, что наказанными должны быть лишь те, кого есть за что наказывать. — Хочешь выйти отсюда? — спустя год бесед спрашивает премьер-министр. — Конечно хочу, — отвечает Юнги, пролистывая принесенный ему музыкальный журнал. — Я могу это организовать. Ты стал довольно стабильным даже без учета препаратов, поэтому тебя могут выпустить, — мило улыбается мужчина. — При каком условии? Меня ведь не отпустят просто так. Как минимум отец не позволит. Я ведь официально мертв. — Ты прав, есть условие. Тебе придется убивать. Юнги вопросительно приподнимает одну бровь. Его посадили сюда из-за убийства и теперь хотят выпустить ради убийства? Логика пока что отсутствовала. — Ты ведь знаешь, что наша страна многим помогает, — продолжает Дэвид. — На севере континента идут бои за полуостров. Страну, находящуюся там, буквально равняют с землей. Мы отправляем туда отряды помощи, чтобы противостоять захватчикам, но у них численное преимущество. Ты мог бы очень нам помочь. Твоя способность стала бы решающим фактором в этой войне. Такие мутации, как у тебя, — редкость. Доктор Вашу, который обследует тебя последние два месяца, занимается смертоносными мутациями. — Так я не только пушечное мясо, но и подопытная крыска? — беззлобно хмыкает Юнги. Он не ожидал другого, если честно. — Не говори так. Людей с мутациями голосовых связок рождается не так уж и много, а смертоносными из них являются лишь двадцать процентов. Ну, а тех, кто не наносит сам себе вред при использовании мутации, вообще на пальцах пересчитать можно. Волны твоего голоса огибают твое собственное тело, не нанося повреждений. Ты уникальный, Юнги, — с улыбкой произносит мужчина. — И вы хотите бросить меня на передовую как звуковую гранату? — Нет, ты пройдешь обучение и будешь состоять в отрядах, где все будут облачены в звуконепроницаемые костюмы. Тебя будут защищать лучшие люди, находящиеся там. — Вы правда считаете, что костюмы им помогут? — усмехается парень. — Это новая разработка, реализованная благодаря плазме нескольких мутировавших. Материал сам по себе создает отражающие вибрации, не позволяя твоему звуку достигнуть тела человека, облаченного в такой костюм, — поясняет Дэвид. — Рядом с тобой им не будет ничего угрожать, как и тебе рядом с ними. — А что вы будете делать с Шугой? — поднимает на него взгляд Мин. — Он явно не согласится с таким раскладом. — Я не думаю, что он будет часто появляться. В условиях войны редко выдается ощутить спокойствие и безопасность. Ты по факту будешь главенствующей личностью, а не только на словах. — Пытаетесь играть на моем самолюбии и гордости? Похвально, — хмыкает парень. — Не стоило мне приносить тебе книги по психологии, — по-доброму смеется мужчина. — У меня ведь все равно нет выбора. Если не захочу, то заставите. Наше правительство не умеет иначе. — Правильно мыслишь. Тебе же будет легче, если пойдешь добровольцем. Тогда сможешь по окончанию службы продолжить обычную жизнь, а не гниение в этих стенах. В следующий вторник Юнги уже сидит в частном самолете, направляющимся к ближайшему от места действий аэропорту, чтобы после доехать до тренировочного лагеря на огромном внедорожнике. Руки парня скованы наручниками, это кажется глотком свободы. Одна цепь вместо десятка. Проезжая по дороге, Мин то и дело дергается от выстрелов, которые раздаются, кажется, над самой головой, но на деле достаточно далеко от машины. Никто из военных даже лишний раз не моргает при очередном взрыве, они привыкли к этому Аду. Юнги же только впервые вступает на его порог. Лагерь новобранцев находится довольно далеко от самых горячих точек, но тут все равно слышатся звуки войны, которые юноше теперь в кошмарах будут сниться. Его и еще четверых военных встречает угрюмый мужчина лет сорока. Он хрипло здоровается со всеми, кроме новенького, однако взглядом все же удостаивает. — Так это ты, тот кого к нам подкинул министр Блэйн? — выгибает бровь мужчина. — Худощавый, хлипкий, бледный. Какой толк от тебя будет? Да и мелкий совсем еще. Школу хоть окончил? — Год назад, — пожимает плечами Юнги. — Сэр, это тот самый мальчишка с мутацией голоса, — шепчет на ухо своему начальнику один из солдат. — О, так это ты? А я-то думаю, с чего такая честь какому-то мальчишке. Теперь понятно. Не устал ошейничек носить? — усмехается мужчина. — Устал. Вот снял однажды, чтобы отдохнуть, а нашел способ победить перенаселение в некоторых странах. Минута и более пяти сотен человек как не бывало, — язвит Юнги, смотря прямо в чужие мутные зеленые глаза. — Острый язычок, мне нравится, — шире улыбается главный. — Смотри как бы он не пришелся по вкусу моим парням, иначе жизни тебе не будет, малыш. — Смотрите как бы они мне по вкусу не пришлись. Кто знает, кому и что я могу откусить, если буду не в настроении. А ваши парни, я так думаю, хотят еще в будущем иметь детей или хотя бы возможность кому-то вставить. Жалко ведь, если нечем будет, — притворно сожалеюще проговаривает Мин, сразу поняв, на что ему намекают. — Язви дальше, собачка, но только не забывай посматривать, на кого зубки скалишь, — мужчина берет из рук подошедшего солдата ошейник, немного отличающийся от того, который сейчас был на шее у юноши. — Что это? — отшатывается Юнги. — Мне не нужно, чтобы ты весь мой отряд положил из-за какой-нибудь истерики, поэтому пусть на тебе будет ошейник, который сам ты не снимешь. Старый ошейник не особо бережно снимают с тонкой шеи, увитой следами от металла и кожи, и тут же застегивают новый, который мгновенно начинает пищать, оповещая о том, что замок теперь закрыт. — А теперь слушай сюда, мелкий, — довольно урчит мужчина. — Этот ошейник создавался специально для тебя. Ослушаешься — будет больно. Будешь грубить — будет больно. Попытаешься сбежать или кому-то навредить — будет очень больно. Он разжиматься будет только тогда, когда ты находишься на задании, так что голосок свой сможешь показывать лишь в обществе защищенных от тебя солдат. А теперь живо переодеваться и на поле. Посмотрим, что может хиленький мальчишка. Юнги нервно сглатывает. Это не ошейник сомкнулся на нем, а врата Ада захлопнулись, безмолвно обещая никогда не выпускать. Одна тюрьма не лучше другой. Если в комнатке с врачами парень сходил с ума от одиночества и странных экспериментов с лекарствами, то здесь будет сходить с ума от войны и скотского отношения с собой. Мин закономерно начинает ненавидеть вторники. В груди клокочет ненависть и злость. День проходит мучительно медленно под чужие смешки и язвительные оскорбления. Шея ужасно болит, потому что язык за зубами Юнги держать не умеет и молчать в ответ на издевательства не собирается. И так молчал всю свою жизнь, а вкусив наслаждение от отпора теперь, остановиться не сможет. Парень пишет записку Шуге и кладет ее под подушку, оставляя на руках небольшие пометки. Три точки — указание, что записка под чем-то рядом. Зачеркнутый круг — опасность. Неровная линия вверх — береги себя. Они создали такой язык общения еще перед инцидентом в школе, чтобы общаться друг с другом не только с помощью записок. Левая рука — холст Юнги. Правая — Шуги. Впервые до Юнги доходит одна простая мысль. Если он хочет выжить, то придется действовать заодно со своим альтер-эго. Спать под взрывы тяжело. Каждый раз сердце останавливается и в пятки падает. Парень постоянно вскакивает на постели, проверяя, не проснулись ли его соседи, но все сладко спят, а Мина трясет. Впервые в момент стрессовой ситуации приходит не Юнги, а Шуга. Юноша смотрит на запястье и тут же лезет рукой под подушкой. Чем больше он читает, тем сложнее во все верится. Шугу предупреждал дедушка, что их отправят в качестве помощи во время военной операции, но написанное Юнги заставляет кровь в жилах стынуть. Ему ужасно страшно. Шуга не такой слабый, как кажется Юнги. Да, он мягкий и добрый. Да, улыбается и мил со всеми. Да, любит мягкие вещи и котиков. И это все не отменяет того, что Шуга прекрасно может анализировать ситуацию и подстраиваться так, чтобы нанести себе наименьшее количество вреда. Он умеет держать язык за зубами, хотя язвительности в нем не меньше, но при этом инстинкт самосохранения еще не совсем умер. Шуга не хочет убивать, но если придется, то вряд ли струсит. Он знал о плане убийства школы. Он разговаривал с преподавателями заранее, чтобы получить доступ к музыкальной аппаратуре. Он не спал ночами, чтобы выучиться на высший балл и иметь возможность стоять на той сцене. Шуга настолько же виноват во всех тех смертях, как и Юнги. Шуга знал, как можно ускорить их кончину и позволить умереть менее болезненно, но Юнги выбрал более жестокую казнь. Шуга может отнять жизнь при необходимости, Юнги же с радостью станцует на костях и вдоволь насладится чужой болью, прежде чем прервет жизнь жертвы. Вот и вся разница. Они оба монстры, потому что на самом деле — одно целое. Они все еще один и тот же человек, но предпочитают считать себя разными. Так легче. Так проще. Так можно не нести ответственность и боль в полной мере, а делить на два.
