Цветы, синяки и бабочки

После тех слов я спустился вниз, взял телефон и ключи от машины и ушел. Да, сбежал, как ебаный трус. Да. Именно так. Просто не мог выдержать больше. Два часа колесил по городу, пытался проветрить голову, расставить все по местам, но только глубже закапывался в самобичевание. В голове мелькали картинки, обрывки его слов о себе и обо мне. Резкие звуки шлепков. Я отрывал руку от руля и подолгу смотрел на нее, потому что чувствовал, будто до сих пор держу ремень, будто острый край пряжки вонзается в ладонь при каждом ударе. «Только вот нет у тебя нихуя кроме бабок, и не нужен ты никому, видимо, даже за деньги» Почему-то это крутилось в голове чаще прочего. Нэл бил по всем направлениям в надежде нащупать болевую точку, но именно это угодило не в бровь, а в глаз. И я очень сомневался, что у него вышло случайно. Мы ведь уже затрагивали эту тему несколько раз. Все он прекрасно понимал, когда произносил те слова. Не имело значения, верил ли он в них. Потому что я верил. Прочие оскорбления были как мелкий щебень, летящий из-под колес — неприятно, но не более, но это… Это был прицельный камень, который он швырнул в голову. «Никого у тебя нет, Кейджи, кроме тебя самого, и не будет. Никто тебе не поможет, так что рассчитывай только на себя» А я и был сам по себе. По-другому разучился давно, а может, и не умел никогда — как от чумы шарахался от любых близких отношений, едва те маячили на горизонте. Тысячу причин находил, почему время не оптимальное, почему обстоятельства не те, почему я этому человеку не подойду, узнай он меня на самом деле. Все хорошее предстояло сначала заслужить, и я иногда пытался, но давалось это так тяжело, как будто все вокруг были люди как люди, а я только половина человека, кусок какой-то, причем точно не самый лучший. Огрызок. Так что рано или поздно руки опускались, и я возвращался к тому, к чему уже вроде и так привык. Не было в этом никакой чести или достоинства, мол, такой сильный, со всем справляюсь сам, а одиночество в удовольствие. Брехня. Может, я и пытался себя в этом убеждать, на деле — подыхал от недостатка простого человеческого тепла. Вот только иначе не получалось, я все саботировал, отталкивал от себя людей, закрывался. В те моменты это даже казалось правильным решением: после каждого эпизода я чувствовал себя счастливым, что вновь наконец-то принадлежу себе. Потом отчаяние постепенно крепло, и все неизбежно начиналось по новой. Если бы не Хана, наверное уже спился бы к херам собачьим. Вечер я, кстати, решил продолжить в баре, когда окончательно убедился, что собственные мысли выносить больше не могу — благо случайно наткнулся на какой-то симпатичный полупустой паб недалеко от центра, где по телеку футбол крутили на такой громкости, что бармену приходилось кричать прямо в ухо. О большем я и мечтать не мог. Еще один слабовольный поступок в копилку моих достижений за эту ночь, ну, мне лицо держать было уже не перед кем. Устроился там в углу за барной стойкой, чтобы никому не мешать, и принялся заливать в себя односолодовый. Бражку, которую там подавали, даже виски назвать было трудно, но вкус меня не особенно волновал. Я рассчитывал заглушить алкашкой внутренний монолог, притупить эмоции, чтобы хотя бы какое-то время не чувствовать ничего вообще, но как это часто бывает с алкоголем, сделал только хуже. «Как ты посмел так меня опозорить перед партнерами? Какие, к чертовой матери, танцы? Встал к стене» О ремне Нэл, конечно, знать не мог. Так вот просто все сложилось. Идиотское стечение обстоятельств. Едва ли будь у меня тогда в руках другой инструмент, происходящее стало бы чем-то принципиально иным. Я согласился сделать это ремнем именно потому, что хотел все время помнить о том, где проходит граница этой игры, хотел сравнить, насколько то, что Нэл предлагает отличается от того, что с ремнем связывал я. Как оказалось — оно не отличается вообще. Он уговаривал сладко, а в итоге поставил меня перед фактом насилия. Я никогда такого не хотел. Сделал, потому что надеялся, что, может, он хотя бы тогда… Ай, в пизду. Не жалко мне было больше ни его, ни себя. И простить я не мог ни себя, ни его. Он был жесток ко мне и, что хуже, жесток к себе самому. Все я понимал: и почему так произошло, и где мы оба ошиблись, и откуда у конфликта ноги растут — умный же, что пиздец. А толку-то. Об одном жалел только — ладно, жалел я много о чем, но об одном особенно сильно — что назвал его проституткой. Не считал так никогда и едва ли буду. Просто в тот момент стало совсем невыносимо: вроде в руке ремень держал, а ощущение было такое, как будто он удавкой вокруг шеи затягивается. Слова эти еще ядовитые. И ебучее бессилие. Оправдания, конечно. Поступил-то все равно как мудак. Даром, что это был мой предел. А Нэл… Нэл. М-м. Таких манипуляторов ебливых еще поискать. И нет бы он просто говном первосортным был и только выебывался, так он же в глаза заглядывает с надеждой на доверие, обнимает тепло и смеется так, что мурашками покрываешься с ног до головы. Забрался мне в душу с ногами, все изнутри исполосовал, покромсал, в жгут меня скрутил и веревки вьет. И вылазить, похоже, не собирается. Самое тупое, что я же всего себя готов был разъебать, лишь бы ему нравилось. И делал это вполне успешно. Короче, надрался я той ночью в сопли. Просто как свинья. Несколько часов подряд стакан из руки не выпускал, искал облегчение на дне бутылки. Хотел бы сказать, что это мне помогло, но от алкоголя я всегда становился просто очень-очень грустным. Когда бармен после закрытия выволок меня, еле переставляющего ноги и ворочающего языком, на морозный воздух, я все еще пытался пьяно втолковать ему, что не могу взять и забыть эту неделю. Хотел бы, но не получится. Даже если штаны мне теперь всю жизнь носить без ремня. Слава богу, мне хватило пропитого ума не пытаться никуда ехать — я сел в машину на пассажирское, зачем-то пристегнулся, закрыл двери и просто отрубился на несколько часов. Проснулся в промерзшем авто уже под утро, когда стало светать. Вонь в салоне стояла такая, как будто там кто-то сдох и был забальзамирован, так что я с усталостью поставил себе пометку отогнать машину на автомойку до следующей встречи с Ханой — она этот характерный запах попойки могла вычислить через любые освежители и ароматизаторы и наверняка заслуженно пришла бы в праведную ярость, особенно учитывая, что я два года держался почти без рецидивов. Садиться за руль я, конечно, все еще не мог: алкоголя в моей крови было больше, чем крови в моем алкоголе, звать личного водителя мне было попросту стыдно из-за моего состояния, так что рассудив, что готов побыть для незнакомого таксиста пьянью обыкновенной, которая лыка не вяжет, под утро посреди недели возвращаясь домой, я решил вызвать такси, а за машиной вернуться позже. Разблокировал телефон и протрезвел сразу примерно на половину всех промилле, потому что первым, что я увидел, было сообщение от Нэла, которое он отправил в пять утра, то есть чуть больше двух часов назад. Он написал: «ты в порядке?» Совесть кольнула, причем одного укола ей показалось недостаточно и она принялась вонзать в мое заебанное сердце одну иглу за другой. Несколько минут я тупо пялился на эту строчку, испытывая очень смешанные чувства. Никакой вразумительной мысли вычленить не смог, поэтому решил не отвечать. В порядке я не был, впрочем, был жив, если он спрашивал об этом. Решил, что доеду домой, а там уже подумаю. Почему-то я был уверен, что Нэла в квартире не обнаружу. Второй сюрприз ожидал меня уже по возвращении, когда едва ступив за порог, я споткнулся о его конверсы на платформе и чуть не вывихнул лодыжку. Выходило, что он либо ушел босиком, либо, что вероятнее, остался, не уехав домой. Несколько минут я как воришка стоял у двери и прислушивался, испытывая острое желание развернуться и уйти. Жаль только, что машина осталась у паба, я бы с радостью проспал там еще несколько часов. Нэла я не услышал, скорее всего он спал. Решив, что дважды сбегать из собственной квартиры за одну ночь еще и бухим — это уже совсем детский сад, я все же разделся и отправился в душ. Все прокуренные вещи сразу закинул в стиралку, мог бы — и себя целиком туда затолкал бы, а потом добрых минут двадцать стоял под горячими струями, ни о чем в общем-то больше не думая. Недосып и опьянение превратили мой мыслительный процесс в желе. В текущей ситуации грех было жаловаться. После душа доплелся до дивана и почти сразу отрубился. Проснулся около десяти закономерно абсолютно разбитым. Первое, что сделал после пробуждения — посмотрел в сторону двери: конверсы стояли на месте, так же сваленные набок, как когда я вернулся. Он все еще не уехал?.. Странно. Немного повалявшись на диване и попялившись в окно на утренний город, я стал придумывать, с чего бы начать диалог. Раз он тут, разговаривать в любом случае придется. И лучше бы с чего-нибудь попроще чем «я вчера отхлестал тебя по жопе и обозвал проституткой, так что…», а то неровен час челюстью пересчитать все ступени на этой лестнице. Что я решил в долгосрочной перспективе касательно Нэла? Да ничего. По-хорошему, надо было это заканчивать. Я проваливался под лед, как Хана и предсказывала. Его мне не вытащить, меня бы кто вытащил. Однако завершать все резко я тоже был не готов, склонялся к тому, чтобы протянуть до конца контракта, как договаривались, а там уже разойтись полюбовно. Чтобы все обрубить, как, наверное, стоило, я оказался слишком слаб. И туп. В прошлый раз у меня хватило сил сказать ему уйти. Сейчас этих сил просто не осталось. Нэл выжал меня как губку. Теша себя надеждами, я готов был выдавать ему индульгенции на ежедневной основе, даже осознавая, что это меня скорее всего погубит. Почему я так отчаянно цеплялся именно за него? Хотел бы я знать ответ на этот вопрос. Возможно, я малодушно считал, что чем глубже яма, в которой сидит человек, тем понятнее фронт работ и тем больше шансов получить благодарность, если у меня получится помочь. Его яма была сопоставима по размерам с Марианской впадиной, поэтому, воображая абстрактно большое количество благодарности, я думал, может, хоть так смогу заслужить его расположение. Заслужить, чтобы он остался. В сущности даже неважно кем. Просто остался. Надо ли говорить, что я предпочитал цепляться за помощь ему, чтобы продолжать игнорировать тот факт, что мне самому нужна помощь? То-то и оно. Я снова сходил в душ, без особых успехов попытался привести себя в человеческий вид и скрыть последствия вчерашнего душевного кризиса. Выглядел все равно паршиво — синяки под глазами стали еще глубже, белки были красными, и все лицо каким-то помятым. Алкашка никого не красит, это только временный самообман. Прибрался внизу: сложил плед, привел в порядок его обувь и верхнюю одежду, даже почистил рабочие поверхности на кухне. Выхлебал полбутылки минералки прямо из горла, бессмысленно пялясь в холодильничье нутро — не мог решить, что приготовить. Так и не выбрал. Впрочем чего уж там, Нэл все равно есть не будет, а себе готовить у меня сил не было. Минералкой обойдусь. Тем временем шел уже двенадцатый час. Промаявшись еще с полчаса, так и не дождавшись пробуждения Нэла, я решил почитать. Проведя пальцем по безукоризненно ровным корешкам книг, я остановился на темной обложке, где была выгравирована голубая бабочка. Интересно. Стоило ли мне начинать беспокоиться, если мое внимание цеплялось за каждый символ, хотя бы отдаленно связанный с ним, как за знак свыше? Пожалуй. Оказалось мой выбор пал на коллекционера Фаулза. Я уже читал этот роман в раннем студенчестве и тогда, помнится, остался не впечатлен, так как оба персонажа не вызывали у меня никакого сострадания, гетеросексуальная линия по понятным причинам не привлекала, а общая тема была не близка. Хотя кому вообще такая тема может быть близка?.. Я и сейчас-то взял книгу только потому, что хотел скоротать время, пока Нэл проснется. Легкий слог очень быстро погрузил меня в повествование, иногда я посматривал наверх, но оттуда не доносилось ни звука, потому продолжал чтение. Дочитав до похищения Миранды, я взглянул на экран смартфона — 12:09. Вот это он соня, конечно. Но, может, хоть отдохнет. Прочитал еще страниц двадцать, время стало клониться к часу. Я отложил книгу и уставился на перила второго этажа. Странно как-то. Это я всю ночь херней занимался, а он-то что? Дома ведь был, мог спать. Почему так долго не показывается? Даже если до пяти не спал, пока сообщение не отправил, вроде как должен был уже проснуться. Под ребрами появилось странное чувство. А вдруг… он что-нибудь с собой сделал? Мысль была резкой, и, чтоб полностью осознать ее, у меня ушло время. Я не шевелился, на висках выступил холодный пот. Не знаю, как у других, но я после потери нескольких близких приобрел когнитивное искажение: когда человек пропадает, не выходит на связь или еще что, первое, что я предполагаю — что он умер. Мне не хочется думать об этом так, я гоню такие мысли прочь, но все само получается, потому что я слишком боюсь. И сейчас в первую очередь я подумал именно об этом. Надо было встать и идти наверх проверять, но я не мог двинуть даже мускулом. Просто вдруг представил, как найду его там, возле стены, посиневшего с перетянутым ремнем горлом. Излишне четкая картинка скрутила внутренности. Меня будто ударили прямо в солнечное сплетение, от давящего на грудь страха затошнило. Он же не мог… не стал бы? Из-за какого-то урода вроде меня… Поднявшись на ватных ногах я сделал шаг. Другой. А потом рванул со всех ног и пулей взлетел по лестнице наверх, ощущая, как колотится сердце и стучит в висках кровь. — Нэл?! — испуганно позвал я, цепляясь за перила, чтобы не запутаться в собственных не слушающихся конечностях. В спальной зоне было чисто прибрано. На свое место вернулась стойка с аккуратно развешенной одеждой, стул привычно стоял возле рабочего стола, ковер возле ванной выправлен. Не осталось никаких следов вчерашней драки и всего, что произошло после, как будто ничего и не случилось. Он был там. Живой. Полулежал под одеялом и недоуменно смотрел на меня, держа в руках телефон, с экрана которого, похоже, только что что-то читал. Облегчение напоминало упавшую на меня бетонную плиту. Я выдохнул ртом и осел вниз, на верхнюю ступеньку лестницы, все еще держась рукой за перила. Не знаю, что бы я сделал, случись с ним что. Не знаю, что бы тогда стало со мной. — М-м, привет? — неуверенно подал голос Нэл, вынимая из ушей беспроводные наушники. — Что-то случилось? Он скромно сел в постели, подогнув под себя ноги и отложив в сторону телефон. На нем не было макияжа, но выглядел он очень опрятно, что наводило на мысли, что он уже давно проснулся и привел себя в порядок, но по каким-то причинам остался в кровати. — Нет… — я пробормотал, не отрываясь от его лица, — ничего не случилось. Ничего... Слава богу. Он непонимающе уставился на меня, явно озадаченный моим видом и словами. Смотрел какое-то время, а потом слегка сощурился, как будто найдя какие-то ответы, и стрельнул глазами в сторону стола. Я проследил за его взглядом — на столешнице лежал сложенный вдвое ремень. Умный, чертяка. — У тебя все в порядке? — я не решался вставать и подходить ближе, так и сидел на лестнице. — Почему ты не спустился на завтрак? — Да просто… — он взъерошил волосы, неопределенно мотнув головой, — решил, что лучше побуду здесь. — Почему? — Ну… — Нэл снова замялся, не поднимая глаз, а потом проговорил с напускным весельем: — говорят же, что место проституки в постели. Я услышал, как его голос дрогнул, хоть он и попытался скрыть это за смешком. Из легких будто разом вышибло весь воздух. Что за… Каким образом ему удалось причинить мне такую боль всего одной фразой? Хотя, наверное, не мне было это говорить. Ни слова больше не сказав, я развернулся и спустился вниз. Вернулся через пятнадцать минут с подносом еды, когда немного взял себя в руки. Я приготовил ему гренки с омлетом, нарезал фрукты, сварил кофе. Шанс, что он хотя бы притронется к приготовленному, был довольно низок, поэтому сок, йогурт и бисквиты я тоже положил по сложившейся традиции. Нэл сидел, прижавшись спиной к стене и читал. Заметив меня, он снова отложил телефон и подобрал под себя ноги, вопросительно уставившись на то, что я принес. Я опустил поднос на одеяло перед ним и присел на край кровати. — Твой завтрак. Он перевел взгляд с еды на меня, но ничего не ответил, просто сидел и ждал без какого-либо выражения на лице. Никакой обиды или злости, лишь вежливая покорность. — На самом деле, — начал я неуверенно, — я хотел извиниться. За то что я сделал… за то, что сказал вчера. — М-м? — он наклонил голову на бок. — За что? Наши глаза встретились. Его взгляд оставался совершенно нечитаемым, если он что-то и чувствовал, то запрятал это так глубоко, что вытащить это на поверхность не представлялось возможным. — Не делай вид, что не понимаешь. — Но я правда не… — За то, — я вздохнул, — что назвал тебя проституткой. — А, это… — Нэл слабо улыбнулся и принялся смахивать несуществующие пылинки с одеяла. — Ну так ты просто назвал вещи своими именами, разве нет? Решил не упрощать мне задачу. — Ты не вещь. Нэл закатил глаза, перебирая пальцами по шву наволочки. — Не придирайся к словам. Ты же понял, что я имел в виду. — Мне не стоило говорить такое. — Поверь, — он хмыкнул, — мне говорили вещи намного, намно-ого хуже. Ты даже не в первой сотне. Например как-то раз один мужик… — Меня не интересует, что тебе говорили другие, — обрубил я, — я извиняюсь потому, что я был неправ, и мои слова причинили тебе боль. Боль, о которой ты не просил. — Боль? — он вскинул брови, с нарочитым удивлением воззрившись на меня. — Ты правда думаешь, что, учитывая мою работу, такие слова все еще могут меня задеть? — Не ври мне, Нэл, — может, он и пытался оставаться в образе, но я видел его насквозь. — Дело не в словах, а в том, кто их произносит. Взгляд темных глаз потяжелел, заходили желваки. Сожаление за то, что я сказал это, было мгновенным. Мне не стоило лезть в эту область, не стоило делать настолько смелых предположений и затрагивать его отношение ко мне. Это не могло вызвать никакой ответной реакции, кроме нападения. Я совершил промах и моментально поплатился за это. — То есть ты хочешь сказать, — в его глазах вспыхнуло раздражение, а тон стал очень жестким, — что ты какой-то особенный, так что ли? Разговор явно не задался. Я усугубил и без того плачевную ситуацию — он стал настроен совершенно враждебно, и я больше понятия не имел, с какой стороны к нему подступиться. Его защитные барьеры были подняты даже сильнее, чем в нашу первую встречу. Кажется, он больше не собирался меня слушать. Разумнее всего было отступить, потому что я не был уверен, что выдержу его последующие высмеивающие меня реплики, которые уже проносились в горящих от гнева глазах. Защищая свою независимость, Нэл умел становиться абсолютно безжалостным. — Ладно, забыли, — я выдохнул с горечью, принимая поражение, — такая беседа очень выматывала — и поднялся с кровати, пряча глаза, — Просто поешь… хоть что-нибудь. Я направился к лестнице, но у ступеней он окликнул меня: — Стой. Остановившись, я обернулся — Нэл смотрел вниз, его губы были плотно сжаты, а подбородок едва заметно дрожал. Ему было больно. Как и мне. Он точно знал, что должен отвечать и что должен чувствовать в каждый конкретный момент, знал, что верно, но проблема заключалась в том, что это больше не соответствовало действительности. Он запутался. Как и я. — Прости меня, — я произнес тихо. — Мне действительно жаль. — Да хватит уже повторять эту… — на его щеке блеснула слеза, но он сразу смахнул ее, — чушь! Мотылек… Что же мне сделать? В кармане зазвонил телефон. Как всегда, необычайно вовремя. Я не взял трубку, даже телефон не достал. Десять секунд, двадцать, а он все звонил. — Да ответь уже! — раздраженно бросил Нэл. — Это может подождать. Звонок затих, а Нэл отвернулся в сторону, сжав губы еще плотнее. Телефон зазвонил снова. — Мы ничем не заняты, ответь, — буркнул он, не поднимая головы. Челка скрывала почти половину его лица. Я достал телефон из кармана и взглянул на экран — звонили с работы, наверняка насчет тендера. Видимо, что-то срочное, но что поделать — придется подождать. Сбросив звонок и выключив звук, я положил телефон на стол и медленно подошел к Нэлу. — Неправда, мы заняты. Он продолжал отворачиваться от меня, пряча взгляд, поэтому, отодвинув поднос с едой на простынь, я взял одеяло и набросил на него со спины, накрыв его с головой, почти полностью укутав в кокон, оставив лишь небольшой зазор для дыхания у лица. Обнял его сзади. Нэл не дал мне уйти, и я расценил это как знак, что он все же хочет найти общий язык, хоть ему и трудно это дается. — Что… — растерянно начал он. — Мы миримся. Нэл стеснялся своих эмоций, и я не смог придумать ничего лучше, чем это. Так я не видел его лица, а он не видел моего. — Я пытаюсь сказать, — я проговорил негромко, надеясь, что он меня слышит, — что не воспринимаю тебя как секс-работника, как услугу, которую приобрел. Я вижу просто… тебя. Не знаю, может, тебе это не по нраву, но говорю как есть. Вчера… мне было больно, и я не придумал ничего лучше, чем причинить боль в ответ. Глупо. Жестоко. Поэтому я очень сожалею о тех словах. — Сколько ты планируешь это повторять… — он пробубнил неразборчиво. — Сколько потребуется, чтобы ты понял. Он замолчал очень надолго. В какой-то момент мне показалось, что он вообще больше не будет разговаривать. Я прислушивался, боясь услышать всхлипы или неровное дыхание — меня почему-то пугала мысль о том, что он может плакать. Но он сидел совершенно беззвучно, словно завернутая в одеяло статуя. — Почему… — проговорил он, и я мгновенно понял по изменившемуся тону его голоса, что он молчал так долго именно потому, что пытался проглотить эмоции, — тебе было больно? Я не ответил на вопрос, и он продолжил: — Из-за моих слов? Из груди вырвался тяжелый вздох. Мне было очень сложно сформулировать объяснение. И да, и нет. Дело было не только в словах, но и в обстоятельствах, в которых они были произнесены, в том, что их произносил он. — Наверное, из-за ситуации в целом. Что-то… многое было неправильно. Снова стало совсем тихо, поэтому я отчетливо услышал, как он резко втянул носом воздух. Кажется, он и правда боролся с собой. — Прости, — Нэл проговорил глухо, — что заставил. Я видел, что ты не хочешь. Хотел тебя сломать. Думал, ты выйдешь из себя, и я наконец-то пойму… — он неожиданно оборвал себя и сказал другое: — И за всю дрянь, что наговорил вчера — тоже прости. То, что ты заказал то видео, не давало мне права. Ты же заплатил… В самом деле… Я уткнулся лбом в его плечо, обнимая крепче. Произнесенное стало для меня неожиданностью, поэтому только услышав его робкое извинение, я понял, как сильно нуждался в этом. Чтоб мне провалиться — наспех выдуманный трюк с одеялом действительно сработал. Нэл почувствовал себя достаточно защищенным, чтобы принять некоторые свои уязвимости. И пусть он не был готов показывать их мне, я все равно чувствовал облегчение. Он говорил со мной. — Ты что, пил? — вдруг спросил он. Ничего-то от него нельзя было утаить. Испытывая стыд, как и любой человек с зависимостью, я соврал: — Совсем немножко. Сложно было сказать, поверил он мне или нет, но дальше эту тему развивать не стал. Возвращаясь к тому, что он спросил до этого, я ответил: — Я не заказывал. — Что? — он не понял. — Не имею я к тому видео никакого отношения. — Врешь, — проговорил он тихо, впрочем, никакой уверенности в его голосе не было. — Не вру. Работник студии слил его на порносайт. Его почти сразу удалили, но я случайно наткнулся. Увидел тебя. Ты понравился мне, вот и все. Он молчал. Минуты текли, а он все не начинал говорить. Мне хотелось бы знать, что у него на душе, как сейчас выглядит его лицо, но я прекрасно понимал, что не будь между нами преграды в виде этого кокона, он бы просто закрылся в этот момент. Наверное, даже еще раньше. Может, он и сейчас закрылся, я не знал. Только продолжал обнимать его. Я не рассказал про изначальную задумку с помощью, потому что вдруг понял — вот она, реальная причина. Самая главная. Он просто понравился мне с самого начала. Совесть не позволила мне открыто признать это сразу, потому что я бы чувствовал себя моральным уродом. А сейчас я, кажется, уже и так смирился с этим званием, так что терять было особо нечего. — Доказательства есть? Он бы не был собой, если бы не спросил этого. — Доказательства того, что ты мне нравишься? — проговорил я. Хотел поиронизировать над его вопросом, но в итоге произнес это как-то чересчур откровенно и сам смутился. Нэл фыркнул. — Что видео не твое. — Ну… есть скрин с порносайта, куда его выложили. Можно попробовать выгрузить кэш страницы. В историях загрузок файл, который я скачивал. Могу выписку из банка запросить и отчитаться кому и какие деньги переводил, если хочешь. За съемки я ничего никому не отправлял. — Ладно, я понял. Потом покажешь, — проворчал он из-под одеяла, а потом, подумав, добавил: — Так я… два часа тебя клял на чем свет стоит просто так, что ли? — Ну-у, — протянул я, — что-то там наверняка было по существу, иначе меня бы это не задело… — А тебя задело? Пришел мой черед молчать. Это ж надо было так глупо проговориться — я только пытался сказать, что некоторые его слова были вполне справедливыми. — Значит, задело, — не дождавшись ответа, подытожил он. — Почему сразу не сказал про видео? — Ну вот такой вот я гандон… — отшутился я. — С этим спорить не буду, — саркастично отбил Нэл, — и все же почему? Ненадолго я задумался, глядя на лежащий на столе ремень. — Некому было говорить. И совсем тихо добавил: — Тебя там не было. Судя по тому, как он затих, он понял, что я имею в виду. — Я всегда здесь, Кей, — проговорил он неожиданно искренне. Не в упрек тому, что я сказал до этого, просто потому, что хотел это произнести, и что-то внутри дрогнуло. — Хотел бы, чтобы это было не так. Он завозился и как-то смятенно пробормотал куда-то внутрь кокона: — Поэтому и прошу у тебя прощения. Простишь? — Уже простил, — легко ответил я, не размыкая рук, — спасибо, что сказал это. — Почему благодаришь… — донеслось из-под одеяла, — почему не злишься? Я пожал плечами. — Не получается на тебя злиться. — Очень зря, — задумчиво проговорил он, но я не понял, что он имеет в виду. — А я вот на тебя злюсь. Слишком много ты на себя берешь. Насколько безнадежен я был, если даже это принял за хороший знак? Он испытывал ко мне эмоции и даже говорил о них, пусть это были негативные эмоции, но все же. — Злись, — я прижался к одеялу щекой. — Только прости. Только не уходи — эхом пронеслось в голове. — Уже простил, — повторил он мои слова едва слышно. Сам себя я, может, и не простил, но его прощение хотя бы позволяло подумать об этом в будущем. Заложило основу. Сейчас мне стоило отойти в сторону, я чувствовал это. Нэлу нужен был ресет, пространство, он не смог бы убрать одеяло и как ни в чем не бывало повернуться ко мне. Наш разговор все еще висел в воздухе, все еще горчил на языке, и, пусть он не стер того, что произошло, он хотя бы выстроил между нами хрупкий мостик. Уже что-то. По этой причине я решил оставить его в коконе. — Позавтракай, пожалуйста, ладно? — я поднялся на ноги, отпустив его. — Все уже остыло правда. Мне надо разобраться с рабочими делами, там явно что-то случилось. А ты тогда… как будешь готов — спускайся вниз. Если захочешь. Вместе придумаем, чем сегодня заняться. — Угу, — промычал кокон, выражая согласие. С трудом поборов желание сфотографировать его в таком виде на память, я поднял со стола телефон и спустился вниз. Присел на диван, рассеянно скользя взглядом по городскому пейзажу. Терпимо. Я не был идиотом — понимал, что как бы мы не сглаживали произошедшее, под ковер это замести не получится в любом случае. Все это останется с нами. Что сказано, что сделано. То, с каких сторон мы друг другу открылись накануне. Фарш назад не провернуть. Я все еще не понимал, как Нэл относится к Уоттсу, все еще боялся его манипулятивной стороны, потому что теперь знал, насколько уязвим перед ним. Я все еще чувствовал в руке пряжку ремня. Уверен, даже сожги я этот чертов ремень, ничего бы не изменилось. Я все еще слышал его жестокие слова, которые он гвоздями вколачивал в меня. Он извинился, гвозди мы вытащили, но дырки-то остались. То же наверняка было справедливо и в обратную сторону для Нэла. Теперь помочь могло только время. Время, которого у нас не было. Покрутив в руках телефон, я тяжело вздохнул. Ладно. Не все сразу. Набрал главу тендерного отдела, который звонил ранее, собирался узнать, как идет подготовка, но первое, что я услышал, едва он взял трубку: — Мы проиграли тендер. Результаты опубликовали. Нахмурившись, я переспросил: — Погоди, какие результаты, у нас же еще… Взглянув на экран телефона, мгновенно похолодел — пятница. Пятница. Я был абсолютно уверен, что сегодня четверг, и что у нас есть еще день на работу по заявке, на мониторинг. Полностью потерялся во времени, что в текущей ситуации было совершенно непозволительно. — Кто забрал? — пытаясь скрыть свою растерянность, спросил я. — Медитек, кто еще. Херово. Наши прямые конкуренты, с которыми мы несколько лет локтями толкаемся. И до недавнего времени толкались вполне успешно. — Тендерный весь в офисе? — Конечно, все тут. И финансы и бухгалтерия. Сидят, считают убытки. Никто не сомневался, что мы возьмем этот тендер. Никто. Мы вырывали лучшие контракты от этого заказчика раз за разом. Должны были сделать это и сейчас, потому что все бюджеты были посчитаны под это. Я просто феерично проебался. Тендерный отдел занимался подготовкой, но финальное слово и утверждение было за мной. Только я мог принимать рискованные решения под собственную ответственность, играя на понижение. Они так рисковать не могли, сыграли сейфово. И проиграли. И все это произошло только потому, что у меня все эти три дня в мыслях не было места тендеру и работе, там не было места никому и ничему, кроме Нэла. Он захватил мое внимание безраздельно. Потому что я чертов конченный идиот. — Буду через час, — коротко бросил я и отключился. — Нэл? Через несколько секунд сверху раздалась возня, и он, все еще закутанный в одеяло, подошел к перилам. — Да? — Мне надо уехать по работе… — я выдохнул, — на несколько часов. Прости, что так получается. — Да ничего, — растерянно пробормотал он, теребя белый уголок. — Что-то произошло? — Небольшие сложности, — уклончиво ответил я. — В общем, меня скорее всего до вечера не будет, так что у тебя сегодня свободный день. Ключ-карту я тебе оставлю — можешь спокойно выходить, съездить домой или еще куда. Ну или оставайся тут, просто отдыхай. Про доставку знаешь. Все, что в холодильнике, тоже бери. — Ладно, мам, — усмехнулся он, но, заметив, что я не отреагировал, переспросил еще раз: — Точно все в порядке? — Да, ерунда, — конечно же он понял, что я соврал. — Короче, переоденусь и поеду. * * * Я вернулся аж через шесть часов, хмурый, заебанный и разочарованный в себе. Мы потеряли огромные бабки. Конечно, никто из команды не посмел бы сказать мне в лицо, что это мой проеб, но я прекрасно чувствовал, что эта мысль витает в воздухе. Нам пришлось резать косты, отказываться от приличной части расходов на маркетинг, полностью перераспределять бюджет на ближайшие месяцы и судорожно искать альтернативные контракты, каждый из которых и гроша ломаного не стоил по сравнению с предыдущим. Конечно, ничего вот прям непоправимого не случилось, но… еще пара таких ошибок, и от моего кредита доверия ничего не останется. Было бы не так страшно, налажай я с условиями заявки, сделай неверную ставку, но я просто не сделал ничего. Подвел тех, кто рассчитывал на меня, проигнорировал свои прямые обязанности. Занимай я любую другую должность, меня бы за такое пренебрежение уже уволили, но единственный, кто мог меня уволить — я сам. Когда я вернулся, Нэла дома не было. На улице уже стемнело, на проспекте внизу мигали фары и габаритные огни машин, работала иллюминация моста, а в домах напротив одна за другой загорались клеточки окон. Я прошел и сел на диван. Сил не было даже включать свет. Так и сидел в полумраке и полной тишине, бессмысленно скользя взглядом по силуэтам зданий и сменяющимся рекламным роликам на больших экранах. Было как-то погано. Я понимал, что благодаря прошлой разгульной ночи пребывал не в лучшем состоянии физически, но, даже с учетом этого, среднее арифметическое оставляло желать лучшего. Очень расстроился из-за работы. Я мог сколько угодно ненавидеть этот бизнес и эту фирму, но людей подводить это мне повода не давало. Хрен бы с ней с выручкой, вот только от этих денег зависели многие. Надо бы переодеться, лицо ополоснуть. Стирку поставить, а то так и не запустил утром, боялся разбудить, там небось уже вся машинка провоняла. Съесть, блять, хоть что-то за день. Возле соседней высотки в паре кварталов пролетел вертолет. Я проследил за зеленым, белым и красным мигающими огоньками. Не услышал ни черта. Как же тихо. Может, установить приложение для колонки, чтобы она автоматически включалась, когда домой возвращаюсь? Вроде нормальная тема. Интересно… а когда Нэл уйдет, все будет вот так? Как-то же я жил, пока он не появился? Что-то делал. Тренировался. Работал. Я задумался. Пха. Будто и вспомнить больше особо нечего. Ну, как жил, так и дальше буду жить. Голова трещала из-за похмелья, и я принял, очевидно, весьма опрометчивое решение — вместо того, чтобы провести нормальную вечернюю рутину, я пошел к бару и плеснул себе в стакан бурбона на два пальца. Хорошего на этот раз, дорогого, а на вкус все равно оказалось дерьмо дерьмом. Отпил глоток и поморщился. Едва закрутил крышку на бутылке, как дверь пиликнула, впуская Нэла. Он не заметил меня поначалу, какое-то время возился в поисках выключателя, и я неожиданно для себя повел себя как подросток, которого поймали родители — взял только что наполненный стакан и вылил его в раковину. Почему? Наверное, мне было стыдно, я-то знал, что проявляю слабость, хоть Нэлу, скорее всего, было абсолютно по барабану, что я там пью. Включив свет, он увидел меня и вздрогнул от неожиданности: — Боже, ты напугал меня до чертиков. Думал, ты еще не вернулся. — Только пришел, — я сделал вид, что меня очень интересует список дел на холодильнике, который я прицепил туда два месяца назад. — Ага, ну и хорошо, — он разувался, иногда поглядывая на меня, — а я домой съездил, надо было кое-что взять, и еще вот. Торопливо приблизившись, он выудил из рюкзака лимонно-желтого цвета пластиковое литровое ведерко с мороженым и гордо поставил на барную стойку передо мной. — Ананасовое, с кусочками. Зуб даю, вкуснее ты не пробовал. Я улыбнулся уголком губ. Возможно, я ошибался, но он, наверное, таким образом хотел меня поддержать? Может быть, у них с Макс была такая традиция — есть вместе мороженое, когда кому-то из них тяжело. В любом случае, я был очень тронут. — Спасибо, — я улыбнулся ему, стараясь скрыть настроение или хотя бы усталость. — Не-не, погоди, — он засуетился, — сейчас. Надо попробовать, иначе ты не поймешь. Он пошел к раковине, чтобы достать ложки, а я взял ведерко в руки, чтобы хорошенько рассмотреть и запомнить марку. Мало ли что. Такие крохотные детали о нем на самом деле определяли все и казались мне очень важными. — Кей, — не слишком уверенно позвал он. — М-м? — я обернулся — Нэл стоял у раковины и держал в руках стакан, оставшийся после моей неудачной попытки выпить. Неужели учуял? — Может быть, это не мое дело, — проговорил он медленно, — но я спрошу. У тебя какие-то проблемы с алкоголем? Внутри сразу появился знакомый дискомфорт из вины смешанной со стыдом. — Да какие проблемы, нет. Просто вдруг захотелось выпить, — я пожал плечом. — Я даже не пил на самом-то деле, только пригубил, а он что-то такой мерзкий оказался, вот я и вылил. — Почему ты оправдываешься? — он посмотрел на меня. По его взгляду я мгновенно понял — Нэл все знает. Кто-то из его близких имел эту пагубную привычку, оттуда у него чутье и выработалось. Я помолчал. — Кто? — спросил негромко. Нэл отвел взгляд. — Маман, — он забренчал приборами, выуживая из сушилки две столовые ложки. — Я еще утром догадался. Когда ты ушел, нашел в стиралке пропахшие перегаром вещи. Очень уж характерный запах. Сейчас уже так спросил, для приличия, — он обернулся. — Вещи, если что, я постирал. — Спасибо, — я принял из его рук ложку. Если честно, не знал, что еще сказать. — Срыв? — он открыл ведерко и, зачерпнув немного, отправил мороженое в рот. — Из-за меня? Я хмуро уставился на ложку в своих руках. И что я должен был ответить? Да? И обвинить его в своей бесхребетности и неспособности держать себя в руках. Нет? И сделать вид, что это все просто чудовищное стечение обстоятельств… Что? — Понятно, — а вот по его тону ничего нельзя было понять. — Пробуй. Зачерпнув немного мороженого, я запоздало проговорил, как бы отвечая на предыдущий вопрос: — День просто сегодня был тяжелый. Мороженое было очень нежным, с кубиками цукатов, которые можно жевать. Я постарался изобразить максимальное удовлетворение и показал ему большой палец в знак одобрения. Нэл невесело хмыкнул. — Вкусно? — Ага, очень. — Что на работе? Почему день тяжелый? Не припомню, чтобы он прежде проявлял хоть какую-то заинтересованность такими деталями моей жизни. Я ощущал легкую усталость от того, что приходится думать над подбором слов и отвечать, но мне все же хотелось продолжать говорить с ним. Не важно, в сущности, о чем. — Я продолбал очень много денег. — Как много? — он заинтересовался. — Больше, чем ты заплатил мне? — Намного больше, — я усмехнулся. — Месячную выручку компании. Тот в ответ драматично вскинул брови. — Я бы присвистнул, если бы умел свистеть. Тебе за это что-то будет? — Кроме ненависти, молчаливого осуждения моими сотрудниками и недели овертаймов? Ничего. — М-м, — он вытащил ложку изо рта и посмотрел в глаза, — это тоже из-за меня? Ну вот и что это такое? Я смотрел в ответ. Что заставляло его вести себя подобным образом? — Нет, Нэл, — я ответил негромко, — не из-за тебя. Ни первое, ни второе. Я просто допустил несколько крупных ошибок. Какое-то время он сверлил меня своим кофейным взглядом, а потом вдруг перескочил на другое: — Ты давно ел? Растерявшись от неожиданности, я даже не нашелся, что ответить. — Когда? — Ну… — Вчера? — он посмотрел осуждающе. — И пил что ли голяком? Придурок. Переодевайся, я погрею еду. Мороженое пока в морозилку уберу. Обойдя необыкновенно тупящего меня, он подтолкнул в спину в сторону лестницы. Положив ладонь на перила, я оглянулся — Нэл достал из холодильника контейнеры с пюре и говядиной, и принялся выкладывать на тарелку. Отчего-то мне казалось, что картина того, как он хозяйничает на кухне, будет еще долго преследовать меня в воспоминаниях. Пятнадцать минут спустя мы уже сидели на диване и смотрели кино. Фильм выбрал Нэл, а я был настолько рассеян, что протупил все начало, и только ближе к первой трети все-таки спросил, как фильм называется. Оказалось, что это «Мерзлая земля». Нэл, не изменяя себе, выбирал триллеры и криминал. Я получил в одну руку тарелку с внушительной порцией бефстроганов, а во вторую стакан минералки и обезбол для головы. Нэл, похоже, очень хорошо понимал, что делает. Ел я, если честно, без особого энтузиазма — так организм реагировал на алкогольное отравление, но поесть все-таки было необходимо, чтобы избежать риска грохнуться в голодный обморок. Нэл сидел в полуметре от меня и вроде бы смотрел кино, но несколько раз, поглядывая на него, я замечал, что его направленные на экран глаза не двигаются, словно он пребывал в своих мыслях и ничего перед собой не видел. Временами он оборачивался ко мне, точнее, к моей тарелке и проверял, насколько я хорошо справляюсь. Справлялся я из рук вон плохо. — М-м, а можно я тоже попробую? — неожиданно спросил он в один из таких разов. — Конечно, — я собирался протянуть ему тарелку, но он сам подвинулся поближе, тепло прижавшись плечом, и осторожно взял вилку из моих рук. Он зачерпнул немного пюре и съел. Вернул вилку. Я последовал его примеру. Предложил ему вилку снова. Он зачерпнул чуть побольше картошки и следом поддел на край несколько кусочков мяса. И съел. Я затаился, наблюдая за ним. — Хороший я все-таки соус приготовил, — задумчиво проговорил он, пережевывая. — Хороший. Я слабо улыбнулся. — «Хороший», — передразнил он и продолжил нарочито возмущенно, — что не ешь тогда? — Я ем, — хмыкнул. Вилку взял и в подтверждение отправил две приличных порции в рот. — Видишь, ем. — Ага, — он качнул головой и снова взял из моих рук прибор, и снова съел немного. Клянусь, я боялся даже дышать. Не то что спрашивать что-либо. Вот так вот мы и смотрели кино, поочередно уплетая бефстроганов одной вилкой. Так и доели до конца. Почему-то сходить на кухню за второй идея так никому и не пришла. Ближе к середине фильма Нэл провозгласил, что пришло время мороженого, и радостный убежал на кухню. А я смотрел ему вслед и улыбался, хотя на душе, по правде сказать кошки скребли. Поел, правда поел то, что мы приготовили. И не давился, наоборот, ему вроде даже было вкусно. Чем не маленькая победа? Мне бы радоваться, но я почему-то грустил. Весь этот вечер был каким-то нереальным, будто выдуманным мной от глухой тоски в одиночестве. Вот так вот я все себе, наверное, и представлял в мечтах. Пришли примерно в одно время с работы (как будто бы, мечты же), обсудили день, пожаловались на коллег и пересказали шутки, поддержали друг друга. Переоделись в домашнее, я бы заварил нам чай, он бы поставил музыку и настроил обогрев — мы бы проявляли заботу каждый по-своему. Вместе поели то, что я бы приготовил, за просмотром какого-нибудь ненапряжного сериала или кино, которое выбрал он. Пообнимались бы и пошли спать. Ничего особенного, да? Вроде бы. А вот мне так не казалось. И, может, мне было бы легче никогда этого всего не видеть вживую, чтобы не знать, как именно это может быть. Как он заправляет за ухо мешающую челку, как ерзает и покачивается из стороны в сторону, когда ему нравится текстура еды, как очаровательно пытается проморгаться, когда линзы мешают или щурится без них — близорукий немного. Как он накладывает мне еду на кухне, а после тащит, довольный как слон, это ведерко мороженого, поглаживая его, словно оно живое и драгоценное, как сидит рядом, плавно съезжая вниз и все сильнее кренясь в мою сторону, пока его беспокойная голова наконец не укладывается на плечо так гармонично, словно всегда там была. Нэл показал мне все это, потому что, наверное, пожалел. Может, винил себя за вчерашнее, может, решил, что к алкашке я вернулся из-за него и поэтому так смягчился в качестве извинений. В любом случае, он показал мне. А лучше бы не показывал. Потому что я сидел рядом с ним вполуобнимку, держал в руках это ведерко, откуда он черпал свой сливочно-ананасовый десерт, и волком готов был выть от безысходности. Вечер пятого дня. Пятого из семи. Вот о чем я думал. Я переживал о том, как он будет возвращаться к своей работе после окончания нашей недели, и почему-то совсем не подумал о том, как это буду делать я. «Наша неделя», еб твою мать. Пока что выглядело так, что стоит ему ступить за порог, и я снова запью. Все к этому, как мне кажется, шло. Два дня осталось, и пора было уже начинать подстилать соломку, потому что если этого не сделать, продолжать игнорировать факт того, что скоро все закончится — потом будет так больно, что мало мне точно не покажется. — Кей, — выдернул он меня из мыслей, — ты бы хоть вид делал, что на экран иногда смотришь. Что там такого интересного на полу?.. Я чуть повернул голову к нему, обеспокоенно заглядывающему в глаза, и не нашелся, что ответить. Звякнула ложка, оставленная в ведерке, ладонь Нэла бережно легла на мою щеку, а в следующее мгновение он приблизился ко мне и вдруг мягко поцеловал. Я в этот момент, кажется, почти умер. Его губы оказались такими нежными. Сладкими и прохладными от мороженого. Он поцеловал ласково и сдержанно, едва приоткрыв аккуратный маленький рот. Поцеловал сливочно. Он поцеловал грустно. — Что ты делаешь?.. — прошептал я, когда он немного отстранился. — А на что похоже? Едва дыхание этих слов коснулось моих губ, я, потеряв всякое равновесие, увлек его в ответный поцелуй. Несмело дотронувшись до шеи кончиками пальцев, зарылся ими в волосы на затылке. Он на вкус был как это мороженое. Сливочно-ананасовый. Такой же тающий на языке. Такой же нежный. Вкусный. Трепетно прижавшись, я чмокнул верхнюю, а затем и нижнюю губу. Уголок рта. Вдохнул его мягкий, породнившийся мне уже запах, успокаивая ноющее сердце, отстранился, ткнувшись кончиком носа в щеку. Хотел, чтобы он показывал мне, что можно. И он показал. Обезоруживающе прильнул к моим губам, раскрыл свои шире и дотронулся языком, выдыхая мне в рот так, будто у него сердце сжалось. Мое ответило мгновенно. Чуть не разорвалось. Я поддался, приглашая его углубить поцелуй, он так и сделал. Скользнул мне в рот несмело, ненадолго, будто только подразниться и отступил. Увлек за собой. Не глядя, я отставил мороженое на кофейный столик, коснулся второй ладонью щеки, и он сразу же поежился. — Холодно, — шепнул. Не прекращая его целовать, прижал эту ладонь к своей шее, согревая, потом вновь коснулся его. Ощупывал его лицо, дотрагивался, как до чего-то запретного, слегка потирая бархатную кожу, гладил по широким бровям. Руки дрожали. Я сам дрожал, что снаружи, что внутри. Он принимал теплоту охотно, ласкал мой язык, чуть покусывал губы, дышал так неглубоко и лично, что в груди щемило. Я не знал прежде такой нежности, не испытывал ни к кому благоговения столь пронзительного, чтобы боязно было даже дышать, не то что открывать глаза. Не было Нэла, не могло существовать на свете такого, как он. Узоры тонкого кружева, режущие как лезвия бритвы, вот как я его ощущал. Готов был подставлять ему себя, позволить срезать с себя слой за слоем, пока вообще ничего не останется. Обманчивая хрупкость. Обманчивая доступность. Обманчивая покорность. Ты дорого заплатил за объятия — сказал он однажды, но за этот поцелуй мне было ни в жизнь не расплатиться. Я готов был умолять его остаться. Остаться в этом доме, остаться в этом мгновении, остаться со мной. И я умолял. Целовал в нежные щеки, переплетал наши пальцы, выставлял напоказ сердце. Хочешь — забирай. И так уже твое. — Мотылек, — выдохнул ему в губы, и он вдруг улыбнулся, кротко, будто бы благодарно, заласкался. Понравилось. Потерся щекой о щеку, прижался ко мне и задышал быстро, взволнованно. Сердце зачастило. Все мое внимание было сконцентрировано на нем. Все мои чаяния. Не нашлось бы на целом свете ничего для меня желаннее. Мы отстранились, еще касаясь губами, вдыхая друг друга, и я все же решился взглянуть на него. Его глаза были закрыты, на щеках алел румянец, а губы зацелованные, манящие и влажные, с нечеткой границей, вдруг просяще прошептали: — Кей… Как будто он знал, что я смотрю. Как будто знал, что этим добьет меня. Я вновь нетерпеливо накрыл его рот, сцеловывая свое имя вместе с беспорядочными вздохами, вместе с его недоверием и тревогами, вместе с его сожалениями за то, что было и что будет. Сейчас мы ни о чем не жалели. До и после — да, но сейчас этому не осталось места. Он обнимал за шею, закинув руки на плечи. Мы целовались глубоко, упоительно, жарко, распаляясь с каждой секундой. Это никуда не вело и не должно было, казалось, мы хотели только чувствовать друг друга, упиваться влечением друг к другу, которое сейчас переходило все разумные границы. — М-мх, — простонал он мне в рот, и дрожь прошла по телу. Не было у меня и так никаких сил, а он этим поцелуем, этой разбивающей вдребезги нежностью отнял последние. Привязывал меня к себе намертво, обводя подушечками пальцев губы, сладко проскальзывая в рот языком и уязвимо прижимаясь к груди будто в поисках поддержки. Будто я действительно мог что-то для него сделать, а не разваливался на куски рядом с ним. Нэл дрожал, цепляясь пальцами за одежду, его движения становились все более сбивчивыми, словно он путался, терялся в ощущениях. Страшно было отпускать его, потому что я не знал, позволит ли он мне когда-нибудь снова поцеловать себя. Или это первый и последний раз. Поэтому я не прекращал, ласкал его губами, руками, даже дыханием, сводил с ума, отказываясь признавать, что сам уже давно потерял здравомыслие. В какой-то момент он не выдержал. Ухватился за плечи и отодвинул меня, разрывая поцелуй, а сам склонил голову, хватая ртом воздух. Несколько минут мы возвращались в серую реальность и восстанавливали дыхание в полной тишине — фильм уже давно закончился, титры прошли, и на экране мелькали превью похожих картин. Я смотрел только на Нэла. Видел только его. — Ты меня поцеловал, — сказал почти неслышно. — А ты меня, кажется, трахнул, — отбил он саркастично, не поднимая головы. Я хмыкнул. — Думаю, такое я бы заметил. — Фигура речи, — пожав плечами, Нэл поднял взгляд ко мне, и я тихо выдохнул, пытаясь скрыть разочарование. Все спрятал. Растолкал по углам уязвимости, проглотил волнение и сверху еще иронией присыпал. Ничего. Мне не привыкать. — Почему поцеловал? — я легонько коснулся фалангой указательного пальца его нижней губы, стирая влажный след поцелуя. Нэл явно собирался отшутиться, но потом отчего-то передумал, и ответил все еще непроницаемо, но хотя бы без издевки: — Просто ты был таким грустным. Ужасно грустным. — Понял, — я медленно кивнул сам себе. — Из жалости, получается. — Дурак ты, Кей, — укоризненно и все же беззлобно произнес он. — И ничегошеньки ты не понял.