Особенные.

      — Лови! — мужчина кинул мяч в сторону другого игрока. Раздался легкий удар об землю, и вслед за ним — детское «ой»!       Подняв игрушку, мальчик прижал ее к себё, крепко держа. На его голубых глазах навернулись слезы, и он отвернулся, чтобы никто не видел его мимолетной слабости.       — Ну ты чего, Энтони? — бросающий подошел к ребенку и положил руку ему на голову, слегка похлопывая. Тот лишь вернул свой взгляд на строящего рядом брата и прижал мяч сильнее.       — Я не смог поймать, прости, братишка… — шмыгнув носом, ответил мальчик и закрыл глаза, прячась. Он знал, что старший поддаётся, но все равно проигрывал ему, так как не мог толком ни поймать, ни отбить, ни ударить. Хоть мама и говорила, что он ещё маленький, но все равно ему было стыдно, и странное чувство внутри зарождалось…       «Это называется вина, сладкий», — нежный голос матери зашептал в его голове, но не убрало это чувство.       Энтони снова посмотрел в глаза брата, в которых читалось понимание без злобы — только истинная любовь, связывающая их.       — Я не злюсь, Энтони, ты отбивал до этого, это тоже очень круто!       — Но я играю не так, как ты! — младший топнул ногой и слегка заплакал, чуть хныча. Руки отпустили мяч, тот медленно покатился по песку прямо до кроссовок старшего.       Хмыкнув, юноша потянулся к земле и взял игрушку в свои руки.       — Тебе и не нужно играть так, как я, ты все равно крут для своих семи лет!       — Но…       — Эй! Идём, у нас есть время до обеда, пока мама не позвала, договорились?       Развернувшись и всё так же держа мяч в руке, парень отправился на игровую площадку, где они были. Легкий ветерок шевелил слегка вьющиеся русые локоны. Карие глаза оглядели детскую вещь: круглая форма, сделанная из какой-то недорогой, но хорошей резины; узоры в форме желтых звезд покрывали всю поверхность.       Однако он заметил нечто странное, одна из них была красного оттенка. Подтянув мяч поближе и попытавшись протереть от пыли, парень не смог этого сделать, только слегка размазал что-то по узору.       «Странно пахнет… металлом?»       — Эй, Энтони, а что с мячом… — развернувшись, он ощутил резкий удар в области живота, что заставило парня опустить глаза: его младший брат втыкал в него нож, а после провернул тот направо, вызывая волну боли и жуткой агонии. Тошнота подходила ко рту и, выплюнув, старший увидел, что это была кровь.       — Эн…то…ни… — попытавшись отдернуть брата, тот лишь вжался сильнее, а затем поднял глаза, пропитанные ненавистью и злобой, и прошептал:       — За всех убитых тобой, Брайан, умри.       Алая пелена накрыла глаза: руки налились свинцом, слабость в ногах, и он упал на землю, чувствуя, как жизнь покидает его тело, оставляя лишь боль.       Перед тем как уйти, Томас увидел ледяной взгляд, смотрящий прямо в душу и перечеркнутый круг на небе.       Скоро все закончится, но не для тебя.       Резкое осознание себя — Брайан поднялся с кровати, активно дыша. Он чувствовал кошмар еще на себе, будто это было наяву и сейчас вышел из комы после долгих лет.       Прошло пять лет, как Брайан Томас перестал жить как школьник, любимый сын и любящий старший брат своего младшего и двух сестер.       Упав обратно на подушку, он понял, что не уснёт, и выбрал вариант повтыкать в потолок, чем заниматься угрызениями самого себя и пожиранию своей личности, которая давно потеряла смысл морального да и физического существования, наверное, тоже. Накрыв лицо слегка потными руками, Томас закрыл глаза. Тревожно. Холодно и тревожно, словно чувство разъест все изнутри червём, вылезет из глазниц, проест сердце и перекроет кислород. Глубокий вдох и выдох, вдох и выдох, вдох, выдох, вдох.       «Было бы лучше, если бы ты сдох!»       Знакомый голос возопил в голове, заставляя Брайана снова подскочить с кровати, вцепившись пальцами в отросшие светлые волосы. Образ младшего брата возник перед ним, в его глазах читалась чистая ненависть к старшему.       «Прости, прости, прости!» — мысленно отозвался прокси, попытавшись схватить Энтони за плечи, но тот ловко увернулся и продолжил смотреть с яростью. Худи упал на колени, взяв крепко брата за плечи, легонько потряс и с болью шептал только одно:       — Прости, прости, прости! Прости, что бросил, что оставил, у меня не было выбора, это все Он! Я клянусь, это Он!       — Не оправдывай себя, ты виноват во всем сам, это твой грех, который будет преследовать тебя всю жизнь, убийца!       — Нет! — Брайан крикнул, слезы брызнули из глаз, и парень уткнулся в грудь младшего, пытаясь найти утешение, но все было бессмысленно. Нонсенс, но все его действия являются бессмысленными, нечистыми, неискренними. — Энтони, нет! Это не так!       Вцепляясь все крепче в брата, Брайан почувствовал, как слезы полились сильнее, обжигая кожу. Это не сравниться с той болью, что нанес ему словами брат. Удары ножом не такие мерзкие, как это. Активно нашептывая извинения, он лишь хотел одного: забыть свой ночной кошмар, выбраться из него и навсегда стереть кровавые воспоминания из памяти. Вернуться туда, где хорошо и тихо, никто не убьет. Домой.       — Хочешь домой, брат? — впиваясь тонкими фалангами, юноша прожигал Брайана, пробуждая внутри того огромное количество мурашек от только появившегося страха. Нет! Энтони никогда бы так на него не посмотрел, только не эти голубые с нежным взглядом глаза, наполниться любовью к старшему брату.             — ДА!       — Теперь, — голос Энтони стал гораздо тише, переходя в шипящий шёпот, словно змея, обвивающая тело жертвы и оставляющая ей небольшой шанс на выживание. — Это, — уже противный, будто скрежет, звук издал Энтони, впиваясь в глаза брата фалангами, нажимая на его одно из его яблок, пытаясь вбить его внутрь головы. Из-за рта Брайана послышался громкий рёв, переходящий в плач вперемешку с мольбами: «прошу», «братец»… — …твой дом, — вдавив их обратно, продолжая нажимать на лицо Томаса, ребенок нечеловеческой силой сжал череп, сжимая голову и слыша, как вместо крика брат издал хриплый стон; из сломанного носа потекла кровь, Брайан уже не осознавал происходящее.       — Брайан, — прошипел брат. — Брайан, Брайан, Брайан.       — Брайан!       Чьи-то руки трясли тело, дрожащее от страха и паники, оно дёргалось словно в припадке. Воздуха не хватало в легких, а чужие мужские руки ощущались на шее, сжимая кадык. Схватившись за кисти, Худи оттянул человека и сел на кровать, откашливаясь сильнее и сильнее, чтобы постараться прийти в себя. Смахнув пот, Томас поставил ноги на пол, смотря на старые, потрепанные жизнью деревянные доски паркета.       Схватившись за волосы, Томас с широкими от шока глазами продолжал пялиться на голые стопы. Пальцы ног словно онемели: будто встанешь, — и упадешь прямо в бездну, во тьму, на самое дно. Хотя парень уже находился с самого начала своего пути, перепачканный кровью, смертью и самим страхом.       Прикусив губу, мужчина набрал воздух в грудь, а после приземлился на кровать. Он забыл про своего спасителя из ночного кошмара, который до сих пор держался в голове. Повернувшись, он обратил внимание на сидящего на полу Райта, смотрящего на него пустым взглядом и не говорящего ни слова.       — Очнулся.       — Спасибо              — Не благодари, — он встал, слегка потряс ногами, и выпрямился, поглядывая на сидящего друга. В комнате было прохладно, хотя окно было закрыто, а новое установленное утопление выполняло свою функцию отлично, как и полагается, но обоим парням в комнате было неуютно.       Они застыли в состоянии анабиоза. Холодный взгляд темных глаз Тима скользнул по открытым плечам коллеги, по его спине, выше — к лицу, закрытому руками. Выдох, легкий кашель, и вслед за ним неприятный для Брайана табачный запах, заполняющий комнатушку.       — Ты звал Энтони во сне, — плюхнувшись рядом, Тим смотрел в стену. Энтони являлся младшим братом в семье Томаса, трусишкой, но добрым малым. Одним словом, ванильный, как считал Райт. Хоть и прошло приличное время после их «побега» из дома, два Томаса, старший и младший, походили друг на друга: начиная от внешности, заканчивая внутренним миром. Оба наделены приятным типом внешности: курносый нос, большие карие глаза, но отличающиеся от глаз Райта, у него они темные, холодные, почти как ночь без звезд, в которую ты смотришь от бессилия. Брайан другой — он полная противоположность Тима. Инь и Ян.       Черное и белое. Небо и земля. Смерть и жизнь.       Если Брайан считал жизнь особенным даром судьбы человеку, то Тим наоборот — сложным испытанием, где результат всегда один — смерть. Брайан наслаждался каждой минутой, пока Тим лишь вздыхал и отрицал энтузиазм Томаса.       — Жизнь заслуживают все, — говорил Томас с горечью в голосе.       — Сначала её надо заслужить, — дополнял Тим, снимая маску.       Вот и поговорили.       — И что во сне? — вытягиваясь, поинтересовался Райт.       — Не единороги…       Почему эти двое ещё не убили друг друга — загадка, за решение которой ты не получишь решительно ни-че-го.       Сложно было назвать Райта мизантропом, но если эту мизантропичность можно было бы регулировать, то в список тех «на чьих похоронах я бы слегка всплакнул» состоял бы из трех персон: Марта, мама и семья Томасов.       Маргарет Томас, подарившая детям свою фамилию из-за сложности в написании фамилии своего супруга, была женщиной веселой, доброй и дивной. Когда Райт услышал от друга, что отец позволил себе поднять на маму руку, то внутри у Тима появилось мимолетное желание швырнуть что-то тяжело в него. К сожалению, было нельзя — Марта бы расстроилась.       Кстати, именно ведь Марта познакомила его с Брайаном, конечно, всех деталей парень не помнил, так как дело было давнее, но он точно знал, чувствовал и говорил следующее: «…Да вот, уже с детства как дружим».       И это действительно было так, Брайан не просто знал Тима, он единственный, кто разобрал его как книгу, словно настоящий критик, выделяя сильные и слабые стороны у произведения. В мире есть те книжные черви, которые перечитывают попавшие произведения прямо в душу по несколько раз, но ощущая эмоции снова и снова.       Тогда Томас червь, а Райт книга. Или наоборот? Ведь второй знал первого ни чуть не хуже, чем тот — его.       — Вот бы приснились единороги.       — Ага.       Тимоти старался порыться внутри черепной коробки, вспомнить моменты, когда Томас чисто физически не было рядом, помимо нахождения в разных домах и кроватях. Но многие отшучивались на тему их «тайных отношений» (они даже как-то спорили на эту тему, выясняя, кто был бы главным, но результата не вспомнил). Ответа на свой вопрос он так и не нашел, что подтвердило теорию, рожденную в голове.       — Все будет хорошо, Брайан, — Райт повторял как молитву просто, чтобы развеять душащую тоску.       — Я знаю… Спасибо, брат.

***

      — М-да, льет как из ведра… — выдохнул Дэвид, переводя взгляд на пришедшую Юлианну с братом. — Вы прям в последний момент!       — Ни то слово, братец! — девушка хлопнула в ладошки. Повесив свое пальто на вешалку, она присела рядом с братом, ожидая старшего. Вэйланд зашел секундой позже, но капли успели его задеть и впитаться в ткань куртки.       Нецензурная брань окрасила комнату, из-за чего Дэвид хихикнул, а Юлианна покраснела.       Круглый стол, привезённый когда-то из Шри-Ланки, был сервирован. Только что приготовленная пища лежала в тарелках — прокси хорошо постарались.       Услышав стук женских туфель, девушка развернулась и встретилась с ярко-голубыми глазами тетушки. Мэри взглянула на любимую племянницу и, подбежав к ней, обхватила светлую головушку, прижимая ее к себе. Бледно-розовые губы уткнулись в макушку, целуя. Глаза были прикрыты, только было заметно, как черные ресницы подрагивали от избытка волнения.       — Юлианна, — взглянув в родное личико, женщина улыбнулась. — Я так рада, что ты к нам пришла, давно нас не навещала. Как ты, ma chère? Comment va ton père?       — Il est en bonne santé, tante, ça va?       — Je suis en bonne santé, ma douce.       Женское лепетание заполнило один край комнаты. Вэйланд выдохнул, откидывая голову назад. Прикрывая глаза, он пустился в поток мыслей, состоящий из раздумий по поводу прокси, прибывших с сестрой. От них двоих шел странный запах, будто нечеловеческий. Такого парень еще не встречал, поэтому предположил следующее: либо они так давно здесь, что уже впитали в себя энергию Темного Леса, либо…       Второй вариант Вэйланд не придумал, ибо из мыслей его вывел слабый голос матери. Придя в себя, юноша оглядел маму, держащую девушку за плечи. С годами матушка не старела, она — словно вино, только лучшела с годами. На ее бледном лице не было ни единой морщины, и хотя сын часто шутил над матерью, что она ведьма, так и было. Ведь женщина Безликая, а они все — маги.       — Маги? — Проверяющий посмотрел на Сказочника, тому пришлось отвлечься от рассказа и выдохнуть.       — Ну, это не те маги, к которым мы привыкли, а другие.       — Другие?       Взглянул на того максимально раздраженным взглядом, Сказочник перелистнул куда-то книгу.       — Давай потом, мой друг? — прошипев последние слова, он вернулся к рассказу.       Среди людей ее прозвали Кровавой Мэри, и призывали ее для одного дела — гадать на суженного. Но не всегда приходило к хорошему, поэтому многих девушек находили мертвыми: разбитое зеркало в каплях крови самой барышни, многие из них сходили с ума, часть пали жертвами обряда.       Черные волосы убраны в красивый аккуратный пучок: Мэри предпочитает, чтобы они не лезли в лицо, ведь у девушки оно должно быть всегда открыто. Ровный, прямой носик и бледно-розовые губы смотрелось очень гармонично. Мэри прижимала девушку и выглядела так красиво и элегантно, что Юлианна не смогла прервать тетушку, продолжая стоять с ней.       — Ох, дорогая… — хозяйка дома встрепенулась и прижалась к телу девушки, — ты голодна? Неужели они не покормили тебя?       — Все в порядке, тетушка… — слабо улыбнувшись, Юлианна взяла женщину за руки, переплетаясь пальцами. Столь нежное прикосновение вызвало у Мэри улыбку, а после звонковый смех и снова слабый поцелуй в висок, поправляя вслед выпавшие пряди волос.       Вернувшись к столу, слуги выбежали из комнаты и стали раскладывать свежеприготовленные блюда. Ах, какой дивный аромат! Жареное куриное мясо в лимонном соку и с овощном рагу — пальчики оближешь! Утка, апельсины, гранат и эндивий — вкуснейший салат, приготовленный дядей, скрасит любой вечер и стол. Заварив Сонг, прокси поставили чайник, а вслед за ним чашки.       Они сели за стол, Мэри слабо махнула рукой, отправляя прокси отдохнуть или заняться своими делами — она их не контролировала. Разлив заваренный напиток, Юлианна аккуратно обхватила фарфоровую чашку и поднесла к слегка приоткрытым губам, отпивая.       Еда быстра стала исчезать с тарелок. Облизнув вилку, Дэвид улыбнулся и с набитым ртом стал рассказывать сестре о своих успехах в области магии.       — Вабфе-то у миня… — он проглотил кусок, слегка откашлявшись, — …хорофие успехи. В, кхэ… в магии.       — Дэвид! — матушка подскочила к нему, вытирая его грязный рот новой салфеткой. Она погладила сына по волосам и чмокнула того в нос, что вызвало у того небольшое смятение и слегка розоватые щеки. Он отмахнулся от мамы, пряча лицо в изгибе руки.       — Тебе уже пятнадцать, а матушка все тебе задницу подтирает, — раздался голос старшего брата прямо над ухом парня, заставляя его взвизгнуть от удивления. Фыркнув, Дэвид развернулся, продолжая жевать мясо, пропуская строгий взгляд Вэйланда через себя.       — Все в порядке, дорогой… — погладив старшего сына по плечу, женщина оставила влажный нежный поцелуй на чистых волосах, после потерлась щекой. — Вы братья, не надо ругаться вам, все хорошо…       — Ах, точно! — оставив детей на кухне, Мэри выбежала куда-то в коридор, привлекая к себе внимание. Она достала из деревянной тумбочки письмо, затем вернулась обратно, крепко держа его в руке, и положила его на стол перед Юлианной. — Кезия написала мне письмо о том, что её дочь прибудет к нам и поживёт здесь пару месяцев… Надо предупредить твоего отца.       — Сестрёнка приезжает… — хлопнула в ладоши девушка, взяла конверт и открыла его. Прочитав всё, Юлианна улыбнулась и погладила бумагу рукой, задерживая свое внимание на упоминании кузины.       Ариадна не жила в Тёмном Лесу, в отличие от других своих родственников. Она предпочитала, скажем так, жить в тепле… В Аду на всех места хватит, определенно, так ведь?       — Хочешь узнать подробнее про неё и её семью, уважаемый Проверяющий? — хихикнул Сказочник, переключая внимание с истории на себя, накручивающего на палец светлый локон.       Ничего не было ему ответом.       Сказочник, лукаво прищурившись, выгнул бровь, ожидая:       — Ах, Проверяющий, право, какой же ты скучный! Но, хорошо, раз уж Ариадна заинтересовала тебя, расскажу. Её мать, Кезия, знаешь ли, та еще штучка, а вот про отца… — Он замолчал, театрально разведя руками и загадочно улыбнувшись: — Про отца Ариадны — это отдельная история, слишком длинная для этой скромной встречи, хотя я вижу, ты уже заинтригован, — Сказочник подмигнул, и его взгляд скользнул по сидящему. — Но поверь, дорогая Ариадна вся в мать, огонь-девица, какую ещё поискать.       Он отпустил локон, который тут же пружинисто вернулся на место, и мечтательно вздохнул. Ах, Кезия… Их последняя встреча закончилась разбитым носом юноши, его сломленной самооценкой и довольной лукавой улыбкой женщины. Известная всем как жена Мамона, она получала все желанное по щелчку пальцев и, о дьявол! Упаси кого-то обидеть бы её или сказать в её адрес что-то непристойное и мерзкое, как его голова слетела бы с плеч сразу же. Мамон любил свою жену, именно так, как это нужно было делать настоящему мужчине, и так, как сейчас в мире делают мало.       Самое для него драгоценное, что дьявол имел за свою долгую жизнь — его дочь, унаследовавшая силу отца и красоту матери. Для него ничего не было прекраснее, ведь он знал, что по их дворцу бегает прелестное дитя, занимающая в его сердце особое место.       — Когда приезжает Ариадна? — Вэйланд взял письмо из рук сестры и взглянул. «Она покинет дом сразу после Вальпургиевой ночи и прибудет ровно через сутки». Парень взглянул на календарь, купленный кем-то из жителей дома. Обычно праздник шёл с тридцатого апреля по первое мая, а значит девушка прибудет второго… О.       — Сегодня? — протараторил Давид, дожевав кусок пирога, поставленный на стол матерью. Послание шло дольше обычного, что создало неприятный казус, но это не доставило особого дискомфорта всем обитателям дома. Покинув стол, Вэйланд подошел к шкафу, взяв отцовское пальто, а после накинул на плечи и помахал рукой младшим.       — Передайте маме, что я поеду за ней, буду встречать её там же, где и всегда. Уверен, что Ариадна знает.

***

      Выйдя из дома, Джефф громко хлопнул дверью. Ночная прогулка для убийцы — обыденное дело, но нужно было соблюдать обряд, ведь днем убийства неинтересны и скучны. Тащить в дом жертву — глупость: он не сможет насладиться муками и страданиями того, кого выбрал. У юноши даже не было предпочтений, он просто утолял то, что жило у него внутри вот уже несколько лет, после случившегося с его семьёй.       Отвергнутый ребенок — это тяжело, но еще страшнее — ощутить это от собственной семьи. Родные не смогли принять его нового вида и взгляда на жизнь, поэтому единственный выход — устранение тех, кто не способен тебя понять и принять. Поддержка — основной источник энергии любви в семье, но Вудс этого не ощутил.       Избавившись от гнусной мамаши и подкаблучника-отца, он осознал свою следующую цель: старший брат, который всегда защищал Джеффа и оберегал от злого мира. Тихо пройдя до комнаты и приоткрыв дверь, он взглянул на спящего Лью, не ожидающего ничего опасного. Прыгнув на тело старшего, он одной рукой накрыл его рот, пока второй, держащей острый кухонный нож, вонзил ему в районе плеча.       «Спи, братец, этот ночной кошмар скоро закончится».       Лезвие вошло, словно сквозь масло, а крик Лью разорвал тишину ночи, хотя и был приглушен рукой, словно погребенный заживо. В этот миг перед глазами Джеффа всплыли обрывки воспоминаний: вот Лью заступается за него перед хулиганами, принимая удар на себя; вот Лью учит его кататься на велосипеде, терпеливо поддерживая, когда тот падает; вот они вместе, смеясь, строят крепость из подушек в гостиной…       Предательская волна тепла пронеслась по телу, но Джефф тут же подавил её, словно гадкую муху.       «Сантименты? Сейчас? Нет!» — пронеслось в голове. Лью всегда был его щитом, его опорой, но именно эта опора, эта нежность и забота, и стали невыносимы. Они напоминали о той дыре, что зияла внутри него, напоминали о том, каким он мог бы быть, если бы мир не сломал его, если бы семья приняла его нового и ужасного. Именно поэтому Лью должен был уйти, чтобы навсегда избавить Джеффа от этого мучительного контраста, от этого укола совести, который он не мог вынести:       — Спи, братец, — прошептал Джефф, а в голосе его сквозь безумие прорвалось что-то похожее на отчаяние.       «Этот ночной кошмар для меня уже скоро закончится».