В нашей коммуналке зацвела герань

-Фиш, а ты точно уверена, что это хорошая идея? -Не переживай, Бення, всё будет окей. В конце концов, не первый раз. - Фишль переминается с ноги на ногу, стоя на лестничной площадке, и царапает ногтями ладонь, чем невольно тут же выдает своё волнение. - Пересчитай ещё раз, там точно хватает? -Два раза уже пересчитал. Здесь вся сумма, как мы с ним и договаривались. - Говорит Беннет, сжимая в кармане свёрток с наличкой. - И всё же не стоило врать ребятам, что мы уехали из города. Попадёмся кому на глаза - вопросов будет не избежать. -Не думаю, что кому-то из них есть до нас дело. - С пренебрежением, переходящим в печаль, произносит Фишль. Как же ей хорошо знакомо это чувство, когда ты и впрямь никому уже не нужен. - А если и в самом деле так, то они бы уже давно заметили, что происходит у них под носом. «Ты не такая, как мы, дорогуша. Весь твой мир - одна сплошная иллюзия, в котором нет места ни истине, ни лжи. Пойми уже наконец, что здесь никто не любит тех, кто выделяется» - въедливая правда царапает по сердцу, заставляя лишний раз напоминать себе о том, что ты никто в этом никчемном мире, и никто сам для себя. Обидно, горько думать о том, что ты другой. Был другим или стал другим - это уже не важно. Как и не важно то, что о тебе теперь подумают люди, ведь ты и сам уже не человек. «Сколько ты еще будешь верить в свои глупые сказки?» - и она больше не верит. Она чуть тушуется, продолжая делать размеренные шаги по направлению ко входной двери. Внутри что-то неприятно сжимается - то ли внезапно подкативший страх, то ли крупица сожаления за то, что они снова возвращаются к тому, о чем давно зареклись даже не думать. Но уже слишком поздно, непростительно отступать назад. Они так близко были к новой правде, к той ломке, что глушили почти полгода, и теперь не в силах были больше терпеть. И осуждать себя за это уже было бессмысленно. Им всё равно не замолить свои грехи. Собрав остатки воли в кулак, вереницу сожалений она прерывает тихим стуком по металлической двери. -Поздравляю, ребят, полгода? Так и думал, что не продержитесь дольше. - Самодовольная усмешка соскальзывает с губ Дотторе, когда на пороге его дома показываются столь знакомые и не забытые лица. Бывшие соседи по коммуналке, тихони-малыши, которым он ненамеренно (хотя, кто знает) открыл путь в этот ад. И нет чувства лучше, чем видеть, как люди утягивают себя в беспробудную яму дерьма. А ещё приятнее осознавать, что сам являешься проводником в этот тошнотный мир. - Дверь за собой захлопните, когда зайдете. Не хочу, чтоб за нашими делами наблюдали мерзкие людишки. Дотторе и сам не знал, отчего ликовала его душа с приходом этих двоих. Может быть оттого, что наркош бывших не бывает, и их появление служило очередным доказательством его правоты на этот счёт. А может быть ему просто было до дрожи горделиво осознавать, что в его руках буквально лежат ничтожные судьбы опустившихся ребят. Такие слабые, такие беспомощные, они пронизаны животной потребностью вновь подсесть на суррогатный дофамин, и от этой мысли, что он способен им его дать, пьянеет в голове. -Док, давай без лишней болтовни. Тихо сделаем то, за чем пришли и вновь разойдемся навсегда. - Бросает Фишль в пустоту, желая скорее избавить себя от противного чувства внутри. Находиться здесь, в квартире наркодилера, который когда-то в тиши их комнатушки уверял, что «это только один раз, ничего не будет» - лишний раз напоминать себе, насколько прогнила её пропащая душонка. Не бывает «один раз», не бывает бесследно. И удушающие стены этой холодной квартиры - очередное тому подтверждение. -Ты хотела сказать, до следующего раза? - Дотторе появляется прям перед ней, протягивая пакетик с неясным содержимым. - Всё, давайте деньги и проваливайте отсюда. -Не будет следующего раза, Док. Это одноразовая акция. - Говорит Беннет, отдавая свёрток с деньгами. Его слова весьма глупы, смешны и в них нет ни капли искренности. Он знает, что наверняка врет. Нагло, беспринципно, прямо в глаза тому, кто прям сейчас неестественно смеётся в лицо ребятам, качая головой. И от этого смеха что-то обрывается внутри. -Ага, до встречи, павшие. - Кидает вслед уходящим Дотторе, закрывая дверь. Где-то в глубине его такой же прогнившей души ему жаль этих двоих, что оказались настолько слабы духом однажды начать, бросить и затем снова вернуться. Но такова судьба тех, кто встал на эту дорожку покосившимися от безысходности ногами. И пути назад, увы, не будет никогда. *** Взявшись за руки, они бегут в богом забытый хостел где-то в закоулках города, что насквозь пропитан дымом гильз, валяющихся под ногами, тошнотой на поребриках у баров и грязью дворов-колодцев, в которых есть один лишь вход и нет выхода. Прям как в их поганой жизни. Она - единственная дочь, любимица родителей, покладистая ученица балетной школы, на плечи которой были возложены огромные надежды, и он - простой мальчишка, добрый и беззаботный даже перед чередой мелких неудач. Мастер и его Маргарита, Прима и её Вдохновитель. Они бы могли иметь целый мир под ногами, блистать в этой жизни и хватать своё счастье за хвост, если бы… -Давай скорее, я уже не могу. - Фишль захлопывает старую, почерневшую от смол дверь, проходя прямо в кроссовках в маленькую тёмную комнату, в которой они существуют уже пятый день. Ей плевать на то, что здесь нечисто, отвратно и выворачивает наизнанку, когда открываешь глаза. Она сама уже давно нечиста, и этот ужас вокруг - лишь малая часть того, о чем следует задуматься. Она садится прямо на пол - в случае чего, ей будет удобнее опереться спиной на бортик кровати, блаженно смыкая глаза. Её руки трясутся то ли от страха, то ли от томительного ожидания предстоящего трипа. Но если подумать, едва ли ей движет страх: подсев на адреналиновую иглу, ты уже не способен бояться, не способен бежать. Ты просто закрываешь глаза, обмякая в омерзительном желании догонки. Из кармана выныривает шприц. Чистый, новый, и это - пока единственная неоскверненная вещь в их маленьком аду. За ним следует маленький пакетик. Крохотный, почти незаметный, но в нем сосредоточена вся власть над судьбами попустившихся людей. Кто-то скажет, что это грязно, низко, греховно - убивать себя этой дрянью. Но разве они сами не убиты внутри, раз дошли до такого? Пакетик вскрывается неторопливо, аккуратно, и как бы сильно не хотелось просто быстрее порвать его, нельзя - каждая крупица этой кристально белой падали дорога, в отличие от их жизни, та - дешевка, ничего не стоящая и всеми забытая давно, даже ими. Фишль достает из кроссовок шнурки. Удобно, когда жгут всегда «под рукой». Заботливо, насколько это возможно в творящемся сюре, тянет второй своему парню, первый - оставляет себе. Быстро обвязывает предплечье, затягивая тугой, но не крепкий узел - ослабевшими руками будет тяжело снимать - и судорожно сжимает кулак. На месте синих толстых вен уже давно виднеются тонкие нити, обрамленные россыпью синяков. В холодное время года их особенно удобно прикрывать тканью длинного рукава. Пару раз проходится пальцами, намечая цель, и, сделав последний трезвый вздох, хватает шприц. Мгновение и жжение приходится по вене, улетая куда-то с током крови вверх. Её партнер, чуть медля, повторяет за ней. И теперь в этой комнате не остаётся никого. Буквально - они сливаются с мраком помещения, пропадают на фоне городской суеты. Кто ты или что ты, уже не важно, когда по венозной сети бежит твоё спасение и погибель. И ей становится хорошо. И ему. Им. Они делят эту чертову дозу на двоих, как и делят свою жизнь, судьбу и то счастье, что прячут глубоко в сердцах, не решаясь показать другим. Всё это - их большой секрет. Антракт за кулисами сцены, от которой они бегут, как только прозвенит звонок в конце первого акта. Их амплуа - сотни масок, сотканных из обстоятельств и решений, за которыми они прячут своё нечистое нутро. Там, вдали от завороженной публики, они творят другое искусство - чёрное, мутное, далёкое от Бога и морали. А потом возвращаются на сцену, готовые заново отыграть знакомые им роли. Тихие соседи, благодарные дети, прилежные ученики - всё то светлое, что осталось в их никчемной жизни, иногда выскакивает вперёд, а иногда остаётся позади. -Принцесса, как ты? - Он спрашивает тихо, едва касаясь её бедра. Его руки - безвольные, мягкие плети, он не чувствует их так же, как и она не чувствует этого прикосновения. Но он знает, что она увидела его - этот маленький жест, что так ничтожен сейчас по сравнению с тем отвратным облегчением, которое способна только принести суррогатная дрянь. «Я рядом» - говорит он не словами, а действиями, и от этого теплеет на душе. -Я хочу ещё. - Срывается с языка Фишль также остро, как и кончик иглы, который уже пропитан их кровью. -Что? - Недоумение, вводящее его в ступор. Беннету на мгновение кажется, что он не так уж и пьян искусственным дофамином, раз способен слышать и почти трезво понимать, что это плохая идея. - Но, Фиш, я не думаю, что... -Мне мало! Я хочу еще! - Она повторяет въедливой пластинкой свою мысль, переходя на крик. Перебивает его бесцеремонно, не желая слышать то, что он хочет ей сказать. - Хочу, хочу, хочу! Что же ты ощущаешь, когда приходит это чувство? Оно мерзкое, грязное, гниющее внутри, куда хуже, чем та дрянь, которую пускают по венам. От него не скрыться, не убежать и не стереть из памяти наждачкой, потому что оно всегда, в любую тошнотную секунду жизни с тобой. И имя ему - ломка. О, как же много о ней пели баллад былые наркоманы, говорили, что нет на свете чувства дряннее, чем ощущать свою ничтожность в перерыве между двумя шприцами. Бывает, что эти перерывы длятся долго, а бывает так, что после первой дозы сразу хочется еще. Фишль тянется к пакетику, желая испить, извести его до дна. Ей мало, ей хочется еще - сильнее, больше, ярче. Как в самых сладких сказках, коими она упивалась в совсем недалеком детстве, когда была юна и трезва, когда еще не переступила порог совершеннолетия и не оказалась по ту сторону страниц. Теперь её сказка - убитая, мрачная, убогая, бегущая по венам злобная тварь. -Ты с ума сошла? Нельзя! - Он вырывает суррогат из её рук, пряча в свой карман. Нет-нет-нет, это ужасная идея. Они договорились не переходить эту тонкую грань, не брать больше одной дозы за раз. Это неправильно даже по меркам того, что они творят. И Фишль повинуется. Она не в силах противостоять его напору и отказу, понимает, что хочет заступить за черту, но не может. Руки, непослушные руки стекают вниз по корпусу, ладонями упираясь в пол. Удачная попытка встать, немного шаткая и слабая, Фишль толкается от бортика кровати, пиная кроссовками валяющиеся шнурки, ложку и шприц, и идёт в немытый веками толчок. -Я умыться. - Кидает напоследок, захлопывая за собой дверь. Фишль включает кран, и хлынувший поток воды тут же разлетается эхом по маленькой комнатушке. Она не собирается умываться. Это обманка, маленькая хитрость, на которую сейчас способен её закисший разум, чтобы получить желанное. Рука тянется в карман олимпийки, где из крохотной дырки, нарочито сделанной острыми ногтями, показывается еще один пакетик. Другой. В нем нет кристаллов порошка, его не нужно разводить по особым правилам, нет. Там лежат три маленькие круглые таблетки, которых не сыщешь ни в одной аптеке. «На черный день» - и он уже наступил. *** -Опять вы? - Дотторе открывает дверь, и его взгляд тут же останавливается на бледном, почти бездыханном теле, что покоится на руках Беннета. И только контрастно багровый румянец щек и узкие, как две черные точки, зрачки выдают в ней ещё живого человека. - Какого черта?! -Передоз…Она…слишком…- Беннет захлёбывается в собственных словах, путается в мыслях, не в силах собрать все кусочки воедино. Его сердце бьется так, словно вот-вот продавит лёгкие, а кровь в жилах разгоняется до предела, и этот адреналин, что бьёт по каждой клетке его тела, сейчас с лёгкостью заменяет очередную потребность в дозе. - Помоги, Док. -Блять, заноси быстрее. - Нервно произносит Дотторе, устремляясь в квартиру. - Вот скажи мне, почему вы, глупые сосунки, вечно лезете, куда не стоит, а потом бежите к таким, как я, за лживым кайфом, и утопаете в этом дерьме ещё сильнее, не в силах остановиться? На это Беннет уже ничего не может ответить. Да и нужно ли, когда этот вопрос поневоле оказывается и не вопросом вовсе, а утверждением с привкусом мефа на губах: чем больше ты разжигаешь в себе опиатную страсть, тем меньше хочешь держать этот призрачный контроль над своей никчемной жизнью. Она теряет краски, буквально меркнет перед падким желанием вкусить очередной экстаз, которого ты больше не видишь в чем-то обыденном, человеческом, простом. Зато видишь его в очередной дозе, что сладкой негой разливается по тонкой паутине на руках, выбивая из сознания последние капли примитивных чувств. -Что это было? - Спрашивает Дотторе, разглядывая застекленевшие зрачки Фишль. -То, что ты нам дал. -Не ври мне, малец. Уже второй раз за день ты пытаешься выдать желаемое за правду. Уж я-то точно знаю, что от того количества, что было в пакете, невозможно словить передоз, если только она не пустила его по вене в одного. - Дотторе поворачивается к парню и дергает того за руку, рассматривая его проколотую вену. - Я еще раз повторяю: что это было? -Я не знаю, Док. Я не видел. - Беннет отводит взгляд, вырывая руку из хватки. Его голос начинает предательски дрожать. - Она ушла в ванную и...и потом грохот, я ничего не мог сделать, я забрал у неё этот идиотский пакет, у неё было что-то ещё... -Ясно. - Док встает с дивана, оставляя еле живое тело блондинки и трясущегося рядом парня наедине. - Сейчас вернусь, сиди тихо. Беннет провожает взглядом уходящего куда-то Дотторе и хватается за ладонь Фишль, крепко сжимая её в своей. Она дышит неровно, глухо, выдавливает из себя хрипоту, хватаясь за призрачную нить ускользающего сознания. Откуда он мог знать, что она решит нарушить их договор? Почему, почему она решила сделать это втайне от него, закинувшись какой-то дрянью, о которой он и понятия не имел? Одни его мысли опережают другие, оседают вялым дымом в голове. Он всё еще обгашен и не способен понять главного: она не смогла остановиться. Проиграла сама себе в битве за желанную догонку, перешла за черту и приняла на себя весь удар неверных решений. В пучине своих запутанных мыслей он слышит чьи-то голоса за стеной. Один из них точно принадлежит Доку, это Беннет осознает ясно даже сквозь туманный разум. Кто еще находится в этой квартире - остается загадкой, разгадывать которую он не собирается. Если бы он только мог хоть что-то сделать сейчас для неё. Но что? Ответ на его отчаянный вопрос является незамедлительно: Дотторе возвращается в комнату в компании длинноногой пассии, что с нотой презрения и ужаса в глазах окидывает взглядом ребят. -Док, я сколько раз тебе говорила завязывать с этим делом! Какого хрена ты продолжаешь заниматься этой хуйней? - Срывается на крик дама, не отводя взгляда от сидящего Беннета. - Неужели ты не понимаешь... -Розалина, господи, заткнись. Потом будешь мне нотации читать, а сейчас лучше помоги мне с девчонкой, а то этот тоже вмазанный. - Док указывает пальцем на парня, а потом спихивает его с дивана, склоняясь над Фишль. - Держи её руку ровно, сейчас буду колоть. Розалина подходит к дивану, присаживаясь на корточки, и берет руку Фишль, поддерживая ту за локоть, чтобы не сгибалась, пока Док набирает в шприц антидот из ампулы. Её кожа - мрамор, раскрашенный синевато-зелеными пятнами, под которыми уже не виднеются хрупкие вены, такая холодная и липкая, что кажется, будто она уже не жилец. -Док, они же совсем дети. - Срывается с уст Розалины печальная правда, от которой режет глаза. Что движет юными сердцами, когда они решаются на это? -И без тебя знаю. - Грубо отвечает Док, вытаскивая из вены иглу. Как бы ему не было плевать на таких, как эти ребята, он понимает, что отчасти сам несёт ответственность за то, что происходит. Но он всего лишь посредник в длинной цепочке, у которой нет начала и конца, пешка в большой игре, где каждый имеет свою выгоду, прикрываясь грязными мотивами. Пока одними движет опиатная жажда, другие набивают кошельки зеленью, поставляя источник мерзкого удовольствия прямо в руки. - Но несовершеннолетним я не продаю, так что успокойся и закрой свой рот. -Ты же понимаешь, чем тебе грозит твоя грязная работа? Я задолбалась тебя прикрывать перед Аяксом, это выше моих сил. Если так пойдет и дальше, ты плохо кончишь, дружок. -А что ты мне прикажешь делать? Сдать этих двоих в ближайшую больницу, чтоб они сообщили об этом ментам?! - Сквозь зубы шипит Док, сжимая кулаки. - Альберих на меня и так зуб точит, гоняясь по пятам. Тебе напомнить, почему я съехал из коммуналки? -Не надо мне твоих напоминаний, идиот. Вместо того, чтобы бегать от ментов, ты мог бы не делать главного: не продавать эту дрянь! - Пылает злостью Розалина, поднимаясь с колен. - С меня хватит, я ухожу. Сам разбирайся со своими проблемами. -Вали нахуй! - Кричит Док в спину удаляющегося силуэта. И даже если в её словах есть доля правды, он никогда это не признает. *** Розалина громко хлопает дверью, покидая квартиру Дока. Невыносимо, отвратительно находиться там, наблюдать, как обезумевший чувак делает вид, что ему не всё равно на судьбы попустившихся. Ей глубоко плевать на чумного доктора, что совсем растерял остатки разума и эмпатии к чему-либо. Безжизненный, бесчувственный урод, сам никогда не сидевший на игле, но любезно подсаживающий на неё других. Таких, как этих подростков. Розалина не понимает, почему ей до тошноты больно смотреть, как люди превращаются в мусор. Она сама та еще стерва, сука во плоти красивой оболочки, но всё это - лишь часть её образа. Такая же сломанная внутри, расколотая фаянсовая игрушка на дне коробки, которую даже под Новый год не вешают на ёлку. Потерянная личность, как и те, кто бежит за утешением в руки таких, как Дотторе. Единственное, что её отличало от этих детей - она никогда не брала в руки иглу. Не боялась, просто презирала эту слабость. Считала себя выше тех, кто молится на приход, держа в руках ложку, и, возможно, собственная гордыня спасла её от такой же участи. Розалина нередко задавалась вопросом, почему до сих пор держит рядом с собой Дока. Не друг, не любовник, и даже не приятель - нечто отличное от всего этого, сухое и не имеющее ничего общего с человеческим. Истина в последней инстанции - не подпускать к себе тех, кто клал на чувства других, медленно разрушая их жизни, и Розалина твёрдо поддерживалась этого правила, пока... Как бы странно не звучало, но однажды такой аморал, как он, спас её от заполняющей горечью утраты, став для неё проводником в новый мир. В тот, где она познакомилась с Аяксом, который без раздумий предложил ей работать вместе. В мир, где больше не было места потерям и сожалениям. И за это, наверное, она в большом долгу перед Доком. Она будет продолжать покрывать его и то говно, что он проворачивает за спинами ничего не замечающего руководства. Заметать следы и вот так в тишине держать за руки передозников, молясь, чтобы однажды ей больше не пришлось этого делать. И в этом, похоже, она такая же падшая, как и сам Док. Но почему тогда она не может выбросить из головы этих несчастных детей, что потерялись в своей жизни еще больше, чем когда-то она сама? Она опускает пятак в щель таксофона, набирая знакомый номер. *** -Почему вы пришли именно ко мне? Неужели страх быть пойманными сильнее страха за жизнь? - Спрашивает Дотторе, протягивая Фишль стакан воды. Да, хоть он и подонок, но всё ещё способен проявлять какую никакую, но любезность. Было бы ему настолько плевать, даже бы за порог этих двоих не пустил. -А ты сам не понимаешь, Док? Какой подсевший добровольно пойдет сдаваться в руки медикам и ментам? Чушь. - Хрипит Фишль, вжимаясь ослабшими руками в обивку дивана. - Меня тошнит. -Иди проблюйся, толчок по коридору налево. И давай без глупостей, усекла? - На второй приход его терпения уже не хватит, и без того они слишком долго торчат в его хате. Фишль молча кивает, и, собирая пыль со стен, тащится в туалет. - А ты че молчишь, пацан? -Мне нечего сказать. - Безразлично говорит Беннет, пустым взглядом глядя куда-то сквозь пространство. Уголки его губ кривятся неестественным изгибом, когда он готовится произнести: - Спасибо, что помог. «Спасибо, что посадил нас на иглу, чувак. Спасибо, что благодаря тебе мы потеряли всё, что имели. Спасибо, что спас Фишль от передоза, которого никогда бы не случилось, не встреться мы с тобой в этой проклятой коммуналке. Спасибо, что теперь я ненавижу тебя и не могу остановиться» - застывает на языке крик пустой души. -Почему вы не съедете из коммуналки? Не боитесь, что Альберих рано или поздно и до вас доберется? -Думаю, что он уже знает. Кэйа не настолько идиот, чтоб не заметить, что в соседней комнате живут два торчка. Не знаю, по какой причине он нас не трогает, но своим переездом мы дадим ему лишний повод зацепиться за наши шкуры. -Значит, только я удостоился чести попасть под прицел поганого мента. - Смеется Дотторе также неестественно и притворно, как всегда. Правдивого в его жизни не осталось уже ничего. - Интересно, почему? -Потому что ты идиот, Док, вот почему. Серьёзно, не вдупляешь? - За его спиной появляется Фишль. Более уверенно двигается в сторону двери, подзывая Беннета за собой. Ни минуты она больше не желает находиться в этом чертовом котле. - Менты не гоняются за нариками, это бессмысленно. Их цель - такие, как ты, сраные дилеры, что накачивают товаром заблудшие души, вынуждая из раза в раз возвращаться. -И вы возвращаетесь, не в силах терпеть эту блядскую ломку, да? - Дотторе обнажает дьявольское нутро, усмехается над ними, презирает падших. -Пошел ты, Док. - Фишль с силой толкает входную дверь и выходит из квартиры, утирая рукой подступившую слюну. Им нужно успеть добраться до хостела, пока не начало кумарить. А завтра она снова будет биться в эту дверь и ненавидеть того, кто посадил их на иглу. Их жизнь уже давно не сказка, а пропитанный опиумом цикличный кошмар.