В нашей коммуналке зацвела герань

Осенью в городе темнело особенно рано, тем более на контрасте прошедших летних ночей, когда казалось, что солнце даже не думает уползать за горизонт, а светит ярко-ярко и после полуночи, плавно сменяя день за днем. Но такое не вечное явление имело свойство заканчиваться так же внезапно, как и начинаться, и теперь по улицам вместе со свирепыми ветрами пробирался мрак, окутывая вместе с туманной дымкой поступающих холодов широкие проспекты, по которым проносились тарахтящие вишневые девятки. Белые ночи быстро уступили место сгущающейся черноте, и в это время года отчетливо ощущалось, что поэтичный град Петров блекнет, своей серостью и равнодушием напоминая отрывки повестей Гоголя. Холодный, чужой и с дьявольским нутром - его эгоистичная натура просыпалась каждый раз, когда незримой поступью крались первые заморозки, а ворох опавших листьев уже гнил под ногами. Моросящий дождь, подхватываемый северными ветрами, разлетался во все стороны, оседал на лицах идущих мелкими каплями, словно кто-то брызгал на прохожих из пульверизатора, при этом ехидно хохоча. Во всем этом леденящем беспокойстве хотелось поскорее оказаться в теплой квартире, укутаться пледом и забыть обо всем, что волновало этим хмурым бесконечным днем. Розалина ускорила шаг, разрезая лужи на асфальте острым каблуком. Брызги летели на длинный подол кожаного плаща, грязнили капрон колготок, мочили лакированные носы надетых не по погоде туфель, но её волновало это меньше всего - она ужасно неприлично опаздывала на встречу, на которой сама же и настояла. Мешающиеся под ногами зазывалы и медлительные пешеходы выбивали из неё последние капли терпения. Хотелось перебить всех зевающих идиотов ледяной железякой зонта. Розалина и без того была на взводе, потому что день не задался еще с утра: на работе завалили бумажной волокитой, которой она была вынуждена заниматься вместо беспечного начальника, что смылся из штата с первыми павлинами, а сейчас как ни в чем не бывало сидел в ресторане, ожидая опаздывающую коллегу. К тому же, она умудрилась где-то порвать колготки и снова сцепиться с Дотторе, пока забегала к нему, чтобы переодеться. То, что этот мудак стал конечной и абсолютно конченной причиной её опоздания, бесило больше всего. Если бы ей представилась возможность голыми руками задушить его или приставить к виску дуло пистолета, она не медлила бы ни секунды. В ресторане, что больше напоминал подпольный паб, громко играл попсовый джаз-блюз, а каждая молекула расплавленного воздуха была пропитана запахом бельгийского пива, пеной плескавшегося из кружек, и копченой рыбы, горький аромат которой не перебивал даже дым курящих пьяниц. Розалина не сдержалась и поморщила нос, продвигаясь в глубь помещения. Вокруг, повсюду - широкие спины малиновых пиджаков и явственная лысина, в блеске которой отражался теплый свет желтых ламп. Местные бандюганы занимали большую часть ресторана, расположившись тесными кучками за дубовыми столами. Они не пытались прятаться, не подавали виду, что им здесь не место. Как раз-таки именно тут, в самом сердце северной столицы, в одной из многочисленных харчевен на виду у всех они оставались незамеченными. На них никто уже не обращал внимания - все прекрасно понимали, что Петербург кишит, сквозь берега волнующейся Невы бурлит группировками «новых русских», в руках которых власти было больше, чем у вышестоящих хранителей порядка. По углам неподвижно засели телохранители, что оберегали покой деловитых мафиозников. Накаленную атмосферу разбавлял хрипловатый хохот бандитов и щебетание их юных девиц, а в глаза били слепящие вспышки тяжелых цепей на запястьях. Никто не сомневался: у тех, кто давит кривую лыбу, руки давно по локоть в крови. И даже золотые цепи не могли этого скрыть. Розалине часто приходилось бывать в подобных заведениях, но каждый раз, ступая на порог обители русской мафии, становилось не по себе. Такие, как она, пышногрудые длинноногие блондинки с коварным взглядом, никогда не считались самостоятельной единицей - как правило, они шли комплектом к лысым пузатым мужланам, которые заманивали доверчивых простушек пачкой зелени в кармане. Но Розалина ни в жизни не согласилась бы стать чьим-то красивым аксессуаром, потому что слишком горда и хороша собой, чтобы опускаться до уровня низкосортной падали. Ей надменный взгляд бегал по нелепым фигурам молодушек, что ластились к потным пиджакам бандитов, которым, впрочем, было всё рано на всех и вся, кроме шелеста купюр в бумажнике и холодному металлу заряженного пистолета во внутреннем кармане. Среди этого сброда Розалина наконец заметила знакомую макушку и устремилась к одиноко сидящему за столиком товарищу, громко зацокав тонкими каблуками. -Ай-ай-ай, миледи, негоже так опаздывать! - Закачал головой её собеседник, пододвигая поближе к себе рюмку и тарелку с вонючей сельдью. - Чего лицо такое кислое, будто лимон съела? -Слушай ты, рыжий-бесстыжий, если бы не ебучие бумаги, которые на меня спихнули, вообще-то, из-за тебя, я пришла бы раньше. - Розалина сняла мокрый плащ, откидывая его на велюровое сиденье дивана, и приземлилась напротив коллеги. - Почему ты свалил на весь день, никому ничего не сказав? -И кто из нас еще начальник, а? - Рассмеялся Тарталья. - Дела у меня были важные. -Да я за километр чую, какие у тебя дела. - Она покосилась на стоящую рядом с парнем рюмку, кинув укоризненный взгляд. Этот засранец никогда не упустит возможности пригубить где угодно. -Так по какому поводу ты вытянула меня сюда? Неужели по моей морде соскучилась? -Мне твоей конопатой рожи и на работе каждый день хватает, так что не льсти себе. - Усмехнулась Розалина и закинула ногу на ногу, поправляя задравшуюся юбку. - У меня к тебе серьезный разговор, Чайлд, и он не требует отлагательств. -Понял. - Кивнул рыжий, а затем махом опрокинул рюмку, утирая рот рукавом водолазки. - Но прежде чем ты начнешь утомлять меня своими бабскими разговорчиками, позволь мне тоже кое-что рассказать. Я уверен: тебе понравится то, что ты услышишь. -Ну, трынди быстрее. - Розалина ожидающе приподняла бровь, на что Чайлд загнул улыбку до ушей. Как же ему нравилось бесить подругу томительным ожиданием. -Короче, на днях к нам устраивается один чебурек. Я уже подкопал под него, но ничего интересного не нашел: какой-то деревенский отшельник, с криминалом не связан. Мамино солнышко, тетина радость, в ментовских сводках не значился, на учете не стоял. Разве что мелкие кражи газировки из ларька столетней давности, но это так, просто к слову. -И че? - Непонимающе спросила белобрысая. На кой хер ей эта информация? - Он какой-то особенный или что? Ты теперь о каждой собачонке, что принимаешь на работу, будешь рассказывать? -Тц, дорогуша, не перебивай. Я еще не закончил. - Тарталья неспешно закинул в рот кусочек сельди, со звоном причмокивая, а затем протянул вилку с еще одним куском Розалине, на что та завертела головой и сморщилась. - Самое-то интересное, знаешь, кто его подослал? -Не имею ни малейшего понятия. Харе мне уже мозги пудрить, говори прямо. -Мишаня наш! - Вскрикнул Чайлд, не обращая внимания на сидящих вокруг, но через мгновение опасно близко приблизился к лицу сидящей напротив дамы и зашептал: - Я сразу понял, что тут что-то не чисто. Дурачок Альберих всё думает, что через свои связи может пропихнуть в наши ряды букашку-шпиона. -И что ты с ним собираешься делать? - А вот Розалина сохранять интимность обстановки не собиралась и говорила в полный голос прям в рот рыжему. Из-за стоящего вокруг шума вряд ли кто-то мог их слышать. - Его тоже, как и прошлого недо-партизана, будут по канавам искать с пакетом на голове? -Ха-ха, ну уж нет. На него у меня особые планы. Если этот ушлый мент задумал играть со мной, то и я не упущу возможность изменить правила игры. Тарталья отстранился и откинулся на спинку дивана, широко расставив руки. Среди всех находящихся здесь персон он чувствовал себя на голову выше по званию и чину, абсолютно этого не скрывая, потому что его раскрепощенность и присущие статусу манеры кричали громче, чем самые развязные шлюхи на ленинградских трассах. Если бы хоть кто-нибудь из тучных бандюганов мог догадываться, что рядом с ними деловито восседает сын влиятельного чинуши, то тут же бы разбежались по окраинам города, не забыв с собой прихватить ценное награбленное имущество. Но Тарталье на них было глубоко плевать. -Как же вы заебали со своими играми, боже. - Вздохнула Розалина. - Тебе самому-то не надоело покрывать Дока? Если тебе всё еще интересно, то я как раз хотела сказать, Чайлд, что больше не собираюсь участвовать в этом цирке! -А кто тебя спрашивает, дамочка? Не забывай, ты в таком же болоте дерьма, как и мы. Зарылась по уши и сидишь, не высовываешься. -Я не просила ввязывать меня в это. - Градус неприязни к этому разговору медленно пополз вверх, и Розалина старалась сохранять спокойствие, чтобы не поддаться импульсу и не соскочить с места, отвесив рыжему идиоту звонкую пощечину за всё то «хорошее», что ей невольно приходится терпеть. - И уж тем более я не подписывалась на ваши мутные дела, которые вы проворачиваете за спиной и не боитесь, что вам что-то с этого будет. -Слушай. - Спокойно начал Чайлд, не желая накалять обстановку. - Негласный приговор ты себе подписала в тот день, когда тебя за руку в мой кабинет привел Дотторе. Думаешь, я от большого желания вздумал тебя посвящать в нашу тайну? Ты такая наивная, Розалина. -Я ничего не потеряю, если перестану покрывать ваши прогнившие душонки. -Ты так уверена в этом? Хах. - Тарталья не смог сдержать нахального смешка в её сторону, хотя прекрасно знал, что с этой дамой лучше не шутить. Она и сама готова кому угодно плюнуть в морду. - Ты хоть понимаешь, что за этим всем стоит? -Не понимаю, объясни, идиот. - Уже не скрывая, злилась Розалина. Лучше бы она вообще не поднимала эту тему. -Как думаешь, через сколько бы ты загнулась в нищете, если бы в твоем конверте не было тех денег, которыми Док любезно делится с нами за продажу наркоты? Ведь всё честно, Розалина: он торгует под нашей крышей, мы его покрываем. Выручку делим пополам. - Чайлд и не думал, что этой смышленой блондинке придется объяснять такие очевидные вещи. Или она просто хотела это услышать, чтобы в очередной раз убедиться в том, что она слишком зависима от этих двоих. - Вижу, твои цацки стоят немало. Купишь ли ты такие на обычную зарплату госслужащего, а? Розалина не знала, что на это ответить. Этот рыжий олух, черт возьми, как всегда оказался прав: без него она совсем скоро забудет, что такое нормальная жизнь. Меньше всего ей хотелось снова скатываться в яму бедности, из которой был только один выход, и тот не сулил что-то хорошее. Скорее всего, она просто загнется от бессилия в темной сырой комнатушке, вспоминая те времена, когда у неё еще была возможность построить свое счастливое будущее, где нет места голоду, непосильным счетам и сожалениям. -Зачем тебе это? - Она наконец подала голос, заглядывая в его голубые, томные глаза. - Разве сынкам больших шишек мало платят? С какого перепуга тебя вообще волнует денежный вопрос? -Ты не понимаешь меня, глупая. Это азарт, он кипит, ползет по венам. Кто-то колется, кто-то спивается, а я - придумываю себе необычные развлечения. - Тарталья сверкнул взглядом, не разрывая зрительного контакта. Даже так он продолжает играть в ведомую только одному ему игру. - Знаешь, я могу обеспечить себе беззаботную жизнь, даже уйти с этой должности и разорвать все связи с Доком. Но это скучно - целыми днями глядеть в полок, ни о чем не думая и не убегая от будоражащей опасности. -И долго ты будешь пытаться усидеть на двух стульях, Чайлд? - Розалина сложила руки на груди, припадая к спинке дивана. Она старалась держаться уверенно, но её скачущий туда-сюда взгляд выдавал в ней нарастающую тревогу. Где-то у бара зашипел пивной кран, разбрызгивая хмельную пену по кружкам, и Розалина дернулась - резкий звук ударил по ушам, подбивая её взворошенное нутро. Что-то было не так, но она не могла понять, что именно. Тарталья молчал. О чем-то думал, стуча костяшками по столу, неровно сглатывал слюну. И несмотря на эти очевидные жесты, его лицо сохраняло абсолютное спокойствие. Даже если бы Розалина постаралась прочитать его мысли, ничего бы не получилось, да и стоило ли пытаться: что у дурака на уме - известно одному дураку. Его взгляд замер на коллеге, и после грубого тяжелого вздоха Тарталья наконец решился заговорить. -А ты долго еще будешь бегать от своего прошлого, прикрываясь мнимой заботой о ком-то, а, Синьора? Он будто ждал её вопроса, чтобы задать в ответ подобный. Каждый из них знал, на что давить и как сделать больнее. Специально ли, со злости травили друг друга неудобной правдой, от которой уже не режет глаза, а только просыпается животное желание её забыть? Кто знает, подняли ли бы они эту тему вообще, если б им было плевать друг на друга? -Не смей больше меня так называть! Не существует больше никакой Синьоры, черт возьми! - Вспыхнула злостью Розалина, ударив кулаком по столу. Пустая рюмка задребезжала, сваливаясь набок, и покатилась к краю стола. Блондинка замерла, провожая взглядом граненую чарку, упасть которой не дал обеспокоенный Тарталья. Розалине потребовалась минута-другая, чтобы перевести дыхание, не разгромив здесь всё к ебеням. Она выдохнула, упираясь лбом в свои ладони. - Знаешь, может ты и прав. -Что? - Тарталья вытянул лицо, пытаясь осознать, в чем же именно он прав, и что так сильно задело его коллегу, которая в мгновение растеряла былую уверенность и теперь просто неподвижно сидела, не поднимая на него глаз. - Я не понял, объясни. -Ты прав насчет того, что я продолжаю бежать от прошлого. Но вот в чем ты ошибся, мой дорогой друг, так это в том, что моя забота о других - мнимая. Ты, блять, даже не представляешь, чего мне стоило вновь пойти на это, прикрывая своей жопой ваши косяки. Опять столкнуться с этой дрянью и делать вид, что всё в порядке! Я...я...- С каждой секундой в ней разгоралось давно посеянное, но забытое чувство - ярость, граничащая с отчаянием. Слова комом встряли поперек горла, душа её нахлынувшей волной отвращения ко всему, с чем ей приходилось иметь дело. - Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! -Розалина, мне жаль. Ты не вернешь своего мужа ненавистью. Ты не вернешь его слезами. Но если ты сломаешься, в этот раз тебе никто уже не поможет, даже Док. -Да пошел он вместе со своей ебаной наркотой! Из-за таких, как он, ничтожных уродов, что ломают чужие жизни... Она не смогла закончить мысль. Вся боль, которую она копила годами, вдруг вырвалась наружу хриплым стоном, а соленые слезы потекли по щекам, тихо падая на деревянную поверхность стола. Казалось, что прям над ней повисла свинцовая туча, спускаясь всё ниже и ниже, давила на неё с такой силой, что терпеть было просто невыносимо. Розалина наконец поняла, откуда пришло это тревожное чувство - она принесла его вместе с собой, позволив Тарталье ковырнуть не зажившую рану. Этот разговор стал не более, чем попаданием давно заготовленной пули в лоб, но она знала точно: курок был взведен еще тогда, в квартире у Дока, когда она держала за руку еще теплое, но беспомощное тело белобрысой девчонки. У её мужа рука оказалась куда холоднее... -Мне жаль. - Опять повторил Чайлд, вставая из-за стола. Его голос стал тише, и он мысленно проклинал себя за то, что вообще начал об этом говорить. Хотелось убежать, спрятаться от гнетущего чувства вины, которое медленно перерастало в стыд, а затем и в жалость к девушке, которая из-за него сейчас опять разбивала себя по кускам. - Прости. Он оставил на столе пару смятых купюр за свой заказ, и мимолетно коснувшись её плеча, поспешил покинуть паб как можно скорее. Розалина продолжала утирать влажные ресницы ладонью, лишь краем глаза заметив, что следом за Чайлдом проскользнул его охранник, всё это время таившийся где-то в тени. *** -Вот же черт! - Выругался себе под нос рыжий, когда переступил порог злосчастной богохульни, в которой остались сидеть пьяные святоши с золотыми крестами на цепи и чернильными куполами на груди. В лицо тут же ударил завывающий ветер, забил по зардевшим щекам с такой силой, что казалось, будто Чайлд сейчас потеряет равновесие и свалится на грязную мокрую брусчатку. Вдох. Выдох. Он прикрыл плечи джинсовкой, спасаясь от моросящего дождя, и двинулся к стоящему поодаль охраннику. -Серёга, я пойду прогуляюсь, а ты дождись, пожалуйста, мою спутницу и подвези её до дома. Сергей молча кивнул боссу на его просьбу и направился ко входу в ресторан, грузной тенью скрываясь за обжигающе ярким фонарем. Тарталья последний раз взглянул на окна питейного заведения, в котором он оставил не только сломленную Розалину, но и часть своей расколотой души, и ринулся прочь быстрым шагом, не оглядываясь вслед. Ему не хватило смелости закончить разговор, и теперь всё, что ему оставалось - надеяться, что Розалина уймет своё раздражающее упрямство и не откажется добраться до дома в целости и сохранности. Этот жест милосердия не загладит его вину, но так он точно будет уверен, что с ней ничего не случится по пути. Он самый хреновый начальник, и, кажется, теперь не менее хреновый друг. Петербург опустел. По узким закоулкам не шнырялись горожане, предпочитая уличной слякоти домашний покой. Даже заядлые алконавты попрятались в дворах-колодцах и затхлых парадных, тихо попивая бормотуху вдали от осуждающих взглядов. Один Тарталья брёл неизвестно куда, пиная мокрую листву под ногами. Пожирающее чувство вины плелось за ним следом, шипело на ухо какую-то несуразицу, тянуло за рукава джинсовки во мрак, будто оно и впрямь имело человеческий облик. Рыжий не имел привычки бояться - в его программе заложены другие эмоции: бесстрашие, напор и безрассудство. Но сейчас ему по-настоящему было страшно. Даже природа восстала против него, подгоняя воющими ветрами в спину. *** Где-то среди арочных мостов и ажурных балюстрад, затаившихся на каждом углу города, на каменном спуске к каналу Грибоедова сидел Тарталья, уткнувшись носом в ворот куртки. У воды было еще холоднее, но ему, по правде, было плевать, замерзни он здесь или на лавке в каком-нибудь парке, ведь на душе одинаково промозгло что тут, что там. Прикрываясь рукавом, он поджег уже отсыревшую сигарету и опустил взгляд на рябящие волны. Последние отжелтевшие листья бесшумно падали на водную гладь, но не тонули, покачивались сверху, а затем небыстрым течением уносились куда-то вдаль. Чернота всё сгущалась, нарастала, а вместе с ней застыл и страх, что никак не хотел отступать. Казалось, вот-вот из непроглядного омута затхлых вод выпрыгнут черти, сильно-сильно задушат и утянут за собой. Тарталья повяз в скверных мыслях, но оторвать взгляд от черноты так и не смог. Туда, прямо в жерло иссиня-грязных волн, полетел ещё тлеющий окурок и зашипел, коснувшись воды. Его жизнь - веселая и беззаботная, не обремененная ничем, кроме собственных переживаний, вмиг потеряла все краски. Она, подобно этому окурку, зажглась и потухла против воли, не оставляя после себя ничего, кроме едкого смрада и горечи смолы на языке. И чего ему так хотелось? Ведь было, есть и будет всё: деньги, власть, авторитет. Только вот на сердце засела щемящая тоска. И даже кошки уже не скребут - все померли давно. А дома ведь кого-то ждут, но этот кто-то - далеко не он. И Розалину наверняка когда-то ждали, и всех тех, кто бродит по ночам, ища покой на мокрой лавке. Раньше Тарталья не задумывался о том, что под маской мнимого благополучия может скрываться такая горечь жизни. Да и ему незачем было об этом думать - серебряная ложка во рту напрочь отбивала все мысли. Он вырос, прожил и умрет богатым, и пока дышит, он продолжит тешить свое самолюбие шелестом купюр и ими же затыкать огромную дыру в сердце. И всё бы ничего, если бы эта засевшая в сознании догма не была с треском разрушена одним невинным разговором. Как он смел бить в набат, крича о каком-то глупом азарте, пока Розалина лила слезы по похороненному счастью? Он настолько заигрался, что совсем не заметил, как в погоне за адреналином погряз в омуте, отдав душу на растерзание чертям. Тарталья понял слишком поздно: за деньги можно купить что угодно, кроме любви. А какая она - настоящая любовь? Едва ли она похоже на тот фальшивый дофамин, которым пропитан воздух Петербурга. Он искусственный, игрушечный, поддельный, передается из рук в руки и рассыпается на пальцах кристальной мукой. И пока одни теряются в своих догадках, ища правдивую любовь, другие за данность принимают чарующий обман. *** В темной комнатушке со скрипом открывается дверь, и Беннет лениво потирает глаза. Он не знает, который сейчас час, и как долго он проспал, даже не заметив ухода Фишль - плотно занавешенные окна скрывают городские пейзажи, не давая возможности понять, это глубокая ночь или раннее утро. Из щели приоткрытой форточки сквозит, а где-то вдалеке слышен гул заводов и звонкий свист не спящих алкашей. Глаза неохотно привыкают к темноте, и он замечает, что прямо перед ним маячит женский силуэт: Фишль снимает ботинки, следом куртку, стягивает с себя широкий свитер и аккуратно ложится на край кровати, подминая жесткий матрас. Она уверена, что Беннет ещё спит, в таком мраке сложно разглядеть что-либо, но он нежно кладет ей руку на талию, пододвигая ближе и обращая её внимание на себя. -Где ты была? - Бен крепче сжимает её хрупкое тело, чтобы она не подумала дернуться и убежать. Он наверняка уже знает ответ, но всё равно спрашивает, потому что хочет услышать это от неё. -У Дотторе. - Шепотом говорит Фишль, не решаясь повернуться к парню лицом. - Это последняя доза, я обещаю. В её голосе звучит искренность и отчаяние, но Беннет больше не верит ни одному её слову. Изо дня в день она обещает ему, что не сделает и шагу к дому Дока, но как только он засыпает, она бежит сломя голову к этому барыге, в обмен на трезвость получая новый трип. Она неделю не звонила матери. Боится, что та узнает, что её дочь уже давно не появлялась в балетной академии, что все свои деньги она тратит на наркоту и не может слезть, потому что ни минуты не согласна терпеть омерзительную ломку. Фишль готова врать кому угодно, даже самой себе, но не осмеливается соврать родителям, когда очередной раз срывается и уходит в опиатный запой. В такие моменты она просто молчит, а потом, трезвея, звонит или приходит к ним с извинениями, рассказывая какую-то чепуху о тяжелой учебе и отсутствии свободного времени. Беннет давно заучил эту сансару, бесконечную ложь во благо, которая почему-то никогда не приносит облегчения. Ни ей, ни ему. Но он уверен, что любит её даже такую - потерянную и загнанную в ловушку, из которой выбраться получится только вместе. Он готов быть её маяком, несмотря на то, что сам трясется от кумара, желая пустить по вене. -Нам нужно возвращаться в коммуналку, Фиш. Идёт вторая неделя, хотя мы обещали ребятам, что вернёмся через пять дней. Я устал всем врать. -Зачем ты говоришь мне это? - Спрашивает Фишль, не нарочно впиваясь своими ногтями ему в тыльную сторону ладони, которой он продолжает держать её напряженное тело. Она еще не успела принять, поэтому её заплывшее сознание так остро реагирует на любые внешние раздражители. Ей плохо, страшно, и она готова нападать. -Я хочу, чтобы ты знала. - Шепчет на ухо Беннет, пока она содрогается рядом с ним, не в силах контролировать мелкую колкую дрожь. - Я не идиот, принцесса, и прекрасно вижу, как ты хочешь слезть с наркоты, но боишься сорваться вновь и оттого не решаешься сделать это. -Я знаю! Знаю... - Хрипит Фишль надломившимся голосом, и Бен чувствует, как на его ладонь падают горячие слезы. И он готов заплакать вместе с ней, только бы она поняла, что он рядом и не собирается её отпускать. - Пожалуйста... Не бросай меня. -И не подумаю, котёнок. Мы справимся с этим вместе. - Беннет разворачивает её к себе лицом и целует сначала в заплаканные щеки, в маленький вздернутый кончик носа, а затем нежно-нежно в лоб, прижимая к груди. Она теплая, живая, настоящая, и он жмурит глаза, думая о том, что если им уготован недолгий век, то он навсегда хотел бы запомнить её такой. - Я люблю тебя. -И я тебя люблю. - Произносит она куда-то в ткань его футболки, прикрывая веки. Её тихое признание теряется в шуме гуляющего по комнате ветра, в шуршании опавшей листвы за окном, в собственных всхлипах, но Фишль не сомневается: он её услышал.