Я не гребаный мальчик-который-не-мальчик-и-который-не-выжил, я теперь двойник?!!

Силу картошки фри зря так недооценивают. Вот что уже не в первый раз осознала Елена, уплетая уже вторую корзинку своего любимого лакомства, укрывшись в тенях зонтика небольшого уютного кафе с креольским антуражем, где кроме нее была только сонная официантка и пару таких же вялых работников ближайших магазинов, забежавших за кофе, чтобы взбодриться перед новым рабочим днем. Французский квартал в этот час был как раз в той стадии, когда все ночные гуляки только утопали спать, бары закрылись, а туристы еще не успели повыползать из гостиниц, чтобы закупиться в местных магазинчиках. Короче, благодать. Относительно тихо, и она могла просто посидеть и спокойно подумать. А еще поесть. Последнее было одно из самых главных причин, почему Елена, вылетев из дома, далеко не пошла, а окопалась в ближайшем кафе, откуда ей было видно комплекс. Тех жалких крох еды, что она съела ранее явно было недостаточно ее голодному организму, где росло сразу двое маленьких человечков. Опять же, Елена до сих пор не могла забыть, как кучка вампиров в порыве заботы о ее здоровье, о котором их заботиться никто не просил, лишили ее картошки в том придорожном кафе. Жестокие создания. Как можно было лишить этого божественного изобретения человечества будущую мать, которая и так все время в стрессе? Буквально последнюю радость в жизни отняли! Поэтому, увидев кафе и уловив запах жареной картошки, Елена решила, что далеко бегать в чужом мире дело неблагодарное и бессмысленное, и свой голод, наконец-то, нужно утолить до конца. И наесться картошки досыта, пока опять не отняли. К тому же еда впрямь помогла ей немного умерить гнев на старшую сестру Майклсонов, которая так накосячила с заклятием, чье действие, скорее всего, в прошлом было равно нулю. Зная уже немного Смерть, Елена была почти уверена, что та уж точно не отзывалась и не присылала своих «воинов», чтобы помогать жалким и отвратительно живым смертным, которые были за гранью ее компетенции, пока, ну, живы. Немного, но не полностью. В конце концов, она ведь и впрямь теперь могла тут застрять надолго, пока не залезет в голову Фрейе, чтобы выпотрошить ее сознание на предмет точной мысли и посыла, которые бегали там, как тараканы после визита дезинсектора, когда она творила волшбу. Или не придумает какой-то другой способ, как свалить отсюда, потому что если Фрейя и впрямь только довольно растяжимо «хотела спасти семью», то Елена с этим ей точно не помощник. Вечной няней местным древняшам, чьи проблемы могли длиться до морковкиного заговенья, она становиться не собиралась. Хватало ей своих клыкастых ясель и их бед. Официантка уже до конца проснулась и довольно странно на нее смотрела, когда Елена заказала еще две большие порции картошки, эрл-грей, и пять кексов с черничным джемом, но она успешно это проигнорировала. Вместо этого, Елена вытащила из своей верной бездонной поясной сумки блокнот и ручку, которые бросила туда еще когда в первый раз собирала свой экстренный набор. И решила записать самые важные тезисы на сегодня и проблемы на завтра, которые могли ее ждать дома, помимо освобождения из плена города папаш ее детей и общих планов на жизнь, которая могла кончиться очень быстро, если Дженна ее убьет из-за очередного седого волоса, появившегося из-за «любимой» племянницы на ее головушке. А именно: Нужно найти и разбудить Фрейю, избавиться от Пустоты, и разобраться с Далией. Память-то была дырявой из-за стресса, или же из-за гормонов. Или из-за того и другого. В любом случае, записать не мешало. Как и попытать местных на предмет того, где можно найти Далию пораньше и как ее именно кокнули, да и о Пустой по больше узнать не мешало. Но для того, чтобы вернутся в комплекс, Елена недостаточно успокоилась. И уж точно не наелась. Ее желудок и так был черной дырой, хотя она вполне могла терпеть голод, а с беременностью и недавним почти суточным голоданием, тот усилился в десятки раз. Поэтому пока проблемы ее не нагнали, а ее покой не нарушили всякие ведьмы-вампиры, Елена собиралась набить живот под завязку. Даже если покой был довольно условным. Она не была уверена, Кол и Ребекка намеренно подставлялись, в очередной раз демонстрируя то, что ей от этой семейки не отлепится по гроб жизни и они считают ее своей, или впрямь были такими лажовыми шпионами. В любом случае, Елена быстро заметила появившийся на балконе комплекса шезлонг, где разлеглась куколка, грея пятки, сложенные на перила, но при этом так, чтобы кафе, где засела Елена было как раз в зоне ее зоркой видимости. Как и Кола, который вообще почти не скрываясь, где-то добыв большой бургер, уселся прямо на бордюр, в паре шагов от двери Скотобойни и с аппетитом его лопал. Опять же, сидя так, чтобы столик, занятый Еленой, был в зоне уже его видимости. Хотя они оба были вампирами и могли услышать все, что угодно прямиком из комплекса. Но она их игнорировала. Елена была твердо намерена сохранить хотя бы иллюзию временного покоя, чтобы привести мысли в порядок. И если этим двум недоБондам с клыками хотелось играть в слежку, то пусть. Чем бы тысячелетнее дитя не тешилось и все такое. К тому же, это было даже в кой-то мере забавно. Особенно, это касалось Кола, который, кажется, еще не понял, что вместо привычной крови стал жрать обычную еду уже почти столько же, сколько Елена. Если чуйка ее не подводила, а это случалось редко, то Кол из-за их уз не только прочувствует ее роды, но и прочие прелести беременности, вроде повышенного аппетита, странных пристрастий, изжоги. Жаль, что те не окрепли, когда ее тянуло к белому другу и тут мучится пришлось ей одной. Она только успела съесть пару потрясающих солоноватых ломтиков картошки, щедро вымоченные в сырном соусе, когда на нее упала тень. Высокая такая и источающая знакомый аромат дорогого одеколона. Елена хотела бы ее проигнорировать, все еще цепляясь за свой иллюзорный покой, но у нее фигово выходило. Во-первых, она редко могла игнорировать представителя этой семьи, просто потому, что их нельзя просто так игнорировать, а во-вторых… Ну как можно сделать вид, что ты не слышишь это вежливое покашливание и благородную ауру на десяток метров вокруг? Елена издала мысленный тяжелый вздох и вскинула взгляд. — Если ты хочешь извинится за своего очередного накосячившего родственника, то не стоит, — почти миролюбиво сказала она, встретившись взглядом с темными глазами Элайджи, который нависал над ней. Не навязчивого, но ощутимо. Губы первородного дрогнули в улыбке, а в глазах мелькнуло веселье. Елена прищурилась, когда вдруг поняла, что в этом Элайдже будто бы появилась некая легкость и он стал наконец почти не отличимым от ее Элайджи. И дело было не в новом дорогом костюме, в который он уже успел переодеться. Напряженность из его плеч, которая сковывала их с первой встречи в этом мире, будто улетучилась, усталость покинула черты его лица, тени под глазами больше не оттеняли и не утяжеляли его взгляд, и… — Ты побрился! — воскликнула Елена, понимая, что еще в облике местного первородного изменилось и ощущая некое самодовольством от мысли, что он вполне мог это сделать из-за ее слов о его щетине. — Молодец. Сразу скинул десяток лет, хотя в твоем случае — это едва комплимент. Элайджа ухмыльнулся шире. — Я присяду? — спросил он, махнув рукой на стул, стоящий напротив нее, по ту сторону столика. — Валяй, — махнула рукой Елена, и инстинктивно придвинула к себе ближе корзинку с картошкой. — Но имей ввиду: тронешь мою еду, и шпицев в вашем доме станет больше. С губ Элайджи сорвался тихий смех. Он чинно отодвинул стул и вальяжно присел напротив, как ни странно, не торопясь в следующие пару минут первым начать или продолжить этот разговор. Елена еще какое-то время ощущала отголоски напряжения, но постепенно оно сошло на нет. Она спокойно себе ела, все еще поглядывая в блокнот, записав пару менее не отложенных пунктов в свой список дел, вроде того, что нужно срочно пополнить гардероб, и Элайджа все молчал, разглядывая больше улицу, где появлялось все больше сонного народу. Благодать. Хотя все же Елена не могла расслабиться полностью, просто потому, что это же был Элайджа. Неважно из какого мира. Ее глупое тело просто не могло прибывать в покое, когда он или Клаус оказывались в пределах видимости. То сердце колотилось как бешенное, то в жар бросало, то неуместное возбуждение играло в одном месте. Елена была упертой, но даже она не могла себе каждый раз говорить, что это наверное просто гормоны и все пройдет. — Извинения за действия Фрейи, полагаю, тебе впрямь не нужны, прекрасная Елена, потому что, как это ни эгоистично, они будут фальшивыми, ведь если бы не ее чары, то ты бы сюда не попала и не помогла сохранить мою семью целой, когда она впервые оказалась так близко к тому, чтобы мы действительно расстались на веки вечные, — вдруг нарушил тишину он, переведя на нее свой в миг посерьезневший взгляд, отчего она даже невольно подобралась. — Тогда позволь тебя хотя бы вновь поблагодарить от всего своего сердца и от лица всей моей семьи. И позволь тебя заверить, что я приложу все усилия, чтобы помочь вам вернуться домой. Даю слово. Елена вздохнула. Она наконец захлопнула блокнот, перестав пытаться делать вид, что усиленно что-то пишет, и, положив сверху ручку, мрачно посмотрела на Элайджу. Эти слова были, как всегда, полны заверений и искренности, которым хотелось верить, и отдавали той уверенностью, даже надежностью, дающей странное чувство, что его слово — непреложный закон, который будет обязательно исполнен. Но она уже знала, что не каждое обещание, как бы искренен Элайджа ни был, он может сдержать. Даже если захочет этого всем сердцем. Иногда этого просто недостаточно. Хотя в его прямое признание, что ему не жаль, что, вольно или невольно, натворила его сестра, пытаясь спасти их чудо-племяшку от чокнутой древней ведьмы, Елена поверила сразу. И даже не злилась, а была, быть может, в какой-то мере благодарна., ведь его фальшивые извинения сделали бы только хуже. — Но ты мне не веришь. Я… Другой Элайджа, тебя подвел, да? — проницательно продолжил он, до того, как Елена решила, что ему ответить. — Я этого не говорила, — тут же возразила она. — Но это так, — мягко произнес Элайджа, наклонившись вперед, смотря на нее мягким взглядом, еще больше размывая в ее сознании границы между двумя версиями этого глупого красивого мужчины, и сложив руки на столе. — Полагаю, преданность своим семьям и в твоем мире встала между нами, да? Елена отвела взгляд в сторону, понимая, что между местной версий ее самой и первородным тоже что-то было, или почти было. — Майклсоны и Петровы, — пробормотала она, поерзав на стуле, ощущая, как начала затекать спина. — Мы вечная история во всех мирах, а, мой дорогой благородный Элайджа?.. На несколько минут между ними повисло странно меланхоличное взаимопонимание. Он не отверг ее слова, а она была уверена, что права. Их семьи впрямь застряли друг с другом во всех мирах, как враги, так и как любовники. Елена уже почти с этим начала мириться. Со скрипом и нежеланием, инстинктивно зная, что как только окончательно примет это, то что-то изменится. Что-то фундаментальное, что навсегда изменит ее жизнь. — Чары… — вдруг тихо подал голос Элайджа, и она с удивлением отметила, что он как будто был смущен, хотя по лицу не скажешь, но что-то было такое в его глазах и голосе. — Ты не могла бы… Не могла бы вновь их отменить? Елена недоуменно моргнула. Она сначала подумала, что он имел ввиду чары на Клаусе, которые заставили его особачиться, пока не заметила, что его взгляд скользнул по ее фигуре, ниже, на живот, частично скрытый столом. У нее перехватило дыхание, когда Елена сообразила, что он хочет услышать сердца ее детей. Сердце сжалось от очередного прилива жалости, вины, печали и боли как к этому Элайдже, которому так и останется, что только мечтать о том, чтобы стать отцом, так и к своему, кому Елена ради собственного спокойствия и, может быть, эгоизма, отказывала в знании о том, что он-то как раз станет. — Зачем? — невольно нежно прошептала она, мысленно ругая себя за это. — Тебе же будет больно. Элайджа вскинул взгляд. — Что больнее: прикоснуться к мечте, когда она перед тобой, или так и продолжать лишь мечтать? — спокойно спросил он, и куда тише добавил: — Услышать хоть бы как бьется реальное сердце ребенка, который в кой-то мере принадлежит мне, или только думать о том, какое оно могло бы быть? Елена тяжело вздохнула. И отменила чары. Чуть расширившиеся зрачки Элайджи было единственным подтверждением того, что он вновь услышал биение сердец ее абрикосин. А в следующий миг зрачки расширились, и не только зрачки, уже у нее, когда Элайджа неожиданно встал со стула, и, обогнув столик, не заботясь о зевак и потенциальных языках, которые могли донести его волчице, чем он тут среди бела дня занимается, присел перед ней. Он с неестественной легкостью развернул в свою сторону стул, на котором Елена сидела, отчего у нее чутка закружилась голова. И неожиданно прильнул ухом к ее животу, накрыв одной из своих широких ладоней ее бок. Она вся застыла от шока. Елена ощущала растерянность и то, как ее сердце дико затрепетало в груди от столь неожиданного поступка Элайджи. Не менее изумленного, она почувствовала, что его длинные теплые пальцы, заставляющие ее кожу под одеждой покалывать и покрываться мурашками, слегка дрожали. Дрожали. Пальцы. У. Элайджи. Дрожали явно от волнения и, быть может, нежности. Она чувствовала, как его дыхание становится глубже, как будто он не только слушал, но пытался вдохнуть аромат ребенка, который был внутри нее. В этот момент весь мир исчез, оставив только их двоих и маленькие два чуда, которые росли внутри нее. Елена даже на миг забыла, что перед ней не ее Элайджа и, неуверенно подняв руку, зарылась пальцами в его темные волосы. И с трудом давила в себе желание глупо расплакаться. Она ощущала, как разрывается на части: одна часть тоскливо понимала, что именно так себе и представляла, как себя мог бы повести Элайджа, а еще одна растекалась от умиления и все больше обреченно убеждалась, что ей не просто нравится этот мужчина, что между ними было нечто намного большее, как бы не пыталась убедить себя, что успела вовремя оборвать все. И была еще одна часть. Сердитая, но сломленная. Та, которая топала ногами, кричала от несправедливости, и в тоже время хоть и плевалась, но признавала, что сдается. Что хрен с ним, Елена не будет держать больше свой секрет при себе, и как только вернется домой, возьмет обоих олухов, читай отцов своих абрикосин, и честно им все расскажет. О детях уж точно.