2336: Худший год

День пятнадцатый. Подбитый звездолёт призывал. Образами, кошмарами, шепотками и навязчивыми мыслями. Столкновение с Раечкой отдавалось глухой болью в груди. Терпимой. Почти сносной. Почти не вызывающей кошмаров. Она была одним из фрагментов вязкой мозаики, в которой тонули все. Повседневность их нынешнего бытия, которая затягивала в себя столь неспешно, что никто не чувствовал угрозу, пока не становилось слишком поздно. Даже Скайнет. Всевидящая система оказалась слепой для тонких манипуляций с коллективным сознанием и подсознанием. Как и в прошлый раз, когда марсианка начала бить тревогу, утратив несколько недель своей жизни, сначала они стали жертвами новой ловушки, и только после задались правильными вопросами. Вот только теперь стало окончательно и бесповоротно поздно трепыхаться. Толку-то бороться, когда над всеми нависла по-настоящему огромная Тень. Ада замкнулась в угнетённом состоянии. Все действия выполнялись через силу и только после трёх настойчивых напоминаний Скайнета. ИИ не желал позволять ей расклеиваться и всячески встряхивал. Торек тоже видел. Но не так как она. Стоило им в прострации дойти до капитанского мостика и попытаться предупредить остальных, как стало понятно — они видели разные вещи. Торек не стал уточнять, кого видел он. Ада прямо сказала о погибшей маленькой подруге. Но без объяснений было понятно — он видел кого-то ему дорогого и умершего. Новости остатки кружка по вышиванию восприняли апатично. Равнодушие скользило среди них скользким мёртвым телом. Возможно, они и сами видели. Тень призывала всех. Порядок очерёдности определялся внутренней устойчивостью. Даже исчезновение Валериса остальные воспринимали с пугающим смирением. Существование на станции превратилось в медленное движение навстречу неизбежной гибели. Не хватало сил даже для того, чтобы разозлиться или испугаться. Сопротивление с каждым днём выглядело всё бесполезнее. Мамору Мори, несмотря на собственные непростые думы, нашёл в себе силы поделиться частичкой тепла. Пока Д’Тан и Найджил держались друг за друга, игнорируя всех, а Сирен стремился стать всеми и никем одновременно, перекидываясь в чужую оболочку по нескольку десятков раз за день, этот старый японец по-отечески положил свои сморщенные от времени ладони на плечи Ады и Торека. Последний, чтобы помочь старику в его нелёгком порыве поддержать их, присел. — Никогда не забывайте, что вы — это результат ваших мыслей и поступков, как и ваши кошмары. Стремитесь к гармонии между вашими мыслями, словами и делами, и вы не потеряете свой истинный путь, — негромко говорил он, сохраняя трезвость мыслей в непростой сложившейся ситуации. — Сильный дух — это тот, кто остаётся верным себе, даже если всё вокруг меняется. Это старые истины, но здесь и сейчас они как никогда должны держаться в памяти. Торек с Адой оставались благодарными слушателями. Довольный их вниманием старик начал рассказывать все самурайские притчи, которые помнил. Ради того, чтобы поделиться своей мудростью в полном объёме, он даже не вернулся после обеда причёсывать свой сад. А притч и премудростей у него оказалось так много, что до отбоя он не рассказал и малой части. Ада слушала жадно и с удовольствием. Будто одинокий путник, прошедший пустоши Марса и наконец нашедший первого живого человека, с которым можно было поговорить. Или только послушать. Она мало говорила, порой уточняла мораль той или иной истории, когда не всё было понятно. Торек тоже стал невероятно чутким слушателем, которому больше всего понравились истории о боевой чести и пути бусидо. От упоминаний странствий юных учеников и уроков, что им приготовили мудрые мастера, он будто сам оказывался одним из действующих лиц историй. — Однажды молодой самурай обратился к старому мудрецу и спросил: «Я чувствую, что потерял свою истинную суть. Что мне делать, чтобы найти себя?»… — с довольной улыбкой человека, которому есть кому передать свой опыт, говорил японец, начиная клевать носом после отбоя. — Мори-сэнсей, — шепнула ему Ада, осторожно помогая старику расположиться на его спальном месте, — у нас ещё есть время. Мы можем продолжить завтра. Я клянусь, что буду здесь дожидаться ваших слов. — Я клянусь, что буду здесь, Мори-сэнсей, — эхом повторил Торек, вкладывая в каждое слово столько веса, что Ада едва не пошатнулась от важности сообщения. День шестнадцатый. Теперь их стало трое. Втроём держаться было куда проще. Скайнет обещал, что сделает всё возможное для их защиты, не уточняя, что же именно собирается предпринять. После первой смерти среди членов кружка он стал подозрительно скрытным. Впрочем, у них появилось нечто более интересное, чем строить бессмысленные гипотезы. Теперь появилась возможность слушать Мори-сэнсея, с не стариковским интересом наблюдающим за их совместными тренировками с Тореком, говорить, спрашивать и даже порой спорить. Даже воздух будто другим становился. — Эта притча учит нас тому, что путь поиска себя может быть долгим и трудным, но истинная суть находится внутри нас. Иногда, чтобы найти себя, нужно обратиться к традициям и культуре своего народа, к близким людям и к себе самому, — подытожил старик, заканчивая очередную притчу о поиске себя после испытаний и потерь. — А что, если традиций нет, — нахмурилась Ада, — близкие мертвы, а в себе можно только заблудиться? Как найти себя? — Не забывай, Ада-сан, что мы — результат наших мыслей и поступков. Если в себе блуждаешь, то начни с изменения своих мыслей. Ты не сохранишь себя, если у тебя не будет чёткого понимания твоих ценностей и принципов, и следования им! — Есть тьма более великая, чем та, с которой мы сражаемся. Это тьма в заблудшей душе. Смерть плоти ничто рядом со смертью надежды, смертью мечты. Этому противнику нельзя уступать, — согласно кивнул Торек, явив на общем языке мудрость своих предков, которую те сохранили со времен своего легендарного лидера, сумевшего каким-то чудом прогнать Теней. К их разговорам порой прислушивался Сирен. Ему нравилось сидеть в стороне, притворяться кем-то другим и слушать. Они не сразу поняли, что это он, но как-то, забывшись, этот гуманоид-оборотень притворился Адой. При виде внезапного близнеца, сразу стало понятно, кто греет уши на их беседах. Они пытались вовлечь его в общий разговор, но тот лишь поднимал руки и как мог вежливо отказывался. — Да что я буду базарить… — качал он головой, стесняясь. — Лучше слушать. Беседы стали главным способом пережить непростое время. Ада старалась не обращать внимания, как всё туже стягивается цепь между ними. Эмоции друг друга они ощущали, как свои, теперь начали шепотками в голову пробиваться мысли. Пока только как невнятный шум, но в нём порой проступали отдельные слова. И эти слова принадлежали кому-то извне. Прислушиваться к ним было страшно. Только тренировки и беседы с предельной концентрацией внимания помогали худо-бедно заглушать все эти шепотки. Сообщения с просьбами о помощи Ада отправляла машинально. На успех она не надеялась. Не верила в спасение. Заглядывая в себя, она видела только пустоту и мрак. Путь свой, если он даже когда-то существовал, она давно потеряла. Теперь блуждала в темноте. Потерянная девочка с Марса. Без родных, без близких, без друзей. Одна. В ужасном месте, в кошмарном состоянии, чтобы умереть. Не так она хотела уйти. Выбранная ею темпоральная учебка сделала её бойцом, дополнительная модификация создала почти терминатора, о которых так мечтал Скайнет. Не так она должна умереть, но… никто из них не вернётся домой. Она чувствовала, что они не дождутся на станции помощи, они будут оставаться на одном месте, пока не наступит смерть. Или что-то похуже. День семнадцатый. Кошмары становились всё плотнее. Детальнее. Мучительнее. Среди чужих проступали и свои собственные, затягивая гнилой лапой всё ближе к гибели. Каждую ночь она чувствовала, как на ногах, запястьях и горле смыкается нечеловеческая чёрная лапа и тянет её всё ближе к краю Вселенной, где нет ничего, одно лишь царство Смерти — царство Ничто. Туда её гнал всеобщий зов. Голоса родителей, эхо погибших друзей, но за границей ожидала мёртвая тишина. Пробуждаясь в холодном поту с тяжёлым стуком сердца, Ада краем сознания чувствовала маршрут, следовать которым её звали голоса. В сторону отсека с садом, немного не доходя, повернуть направо. Идти, пока не станет холодно. Коридоры, покрытые инеем, ждут. Там. Маленький запасной шлюз. Достаточный, чтобы пройти одному человеку за раз. Надо всего лишь выйти. Выйти наружу. А следом. Стать частью. Частью единого организма. Стать совершенной. — Скайнет, корабль… корабль Теней восстанавливается. Он зовёт нас стать его запчастями. Как на Чистилище, но… хуже. Этот не настолько ранен. Он восстановится. А мы все… — выпалила она на одном дыхании, не слишком беспокоясь, что кого-то разбудит. Последнее слово она проглотила. По пробуждении её мутило. Будто кошмары наполнили не только её голову, но и желудок. Пошатываясь, Ада доползла до туалета для персонала, чтобы кинуть зов ихтиандру. Не сразу, но опустевший желудок перестал её мучить. Однако слабость не отпустила. Для ясности мыслей марсианка сунула голову под поток холодной воды из-под крана. Стало ещё чуточку лучше. Расклеиваться нельзя. Только пока она может тренироваться с Тореком и говорить с Мамору Мори, мысли остаются на месте, но стоит чуть ослабить контроль… — Дада, мы по тебе скучаем там, — прошелестел голос Рачка. Она склонила голову к раковине, чтобы ненароком не поднять глаза к зеркалу. Смотреть за спину слишком страшно. Она знала, что одной только Раечкой дело не ограничится. Будут все. Быть может, вместе с живыми. Видения накатывали после смерти Валериса. Короткие и болезненные. Но с каждым днём всё длиннее. Она жмурилась, отсчитывая секунды вслух. «Они уйдут. Надо перетерпеть! Один. Два. Три. Четыре…» Свет погас. Она вновь оказалась в темноте. Одна. С ними. Их голоса звучали в голове. Но не просили обернуться, как во снах. Они звали. К тому самому шлюзу. Звали присоединиться. Пойти и закончить всё по собственной воле, а не когда уже потянут, как зверя на цепи. Сделать осознанный шаг. Соединиться с ними… «Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто. Сто один…» Раечка приблизилась. Её холодная, чужая, нечеловеческая рука коснулась её плеча, заставив вздрогнуть. Ада спрятала голову в сложенные руки. Раечка никогда не ощущалась бы так. Всё лишь обман. Чувство вины. Манипуляция. Даже не её собственные тени, а мерзкая чёрная длань, грязно вырвавшая их у Ады, чтобы играть ими, как игрушками. Манить её к исходу куда более ужасному, чем самая бесславная смерть. — Скажи «кря», фройлян, — Иди к нам. Мы ждём тебя дома, солнышко… На плечо резко опустилась тяжелая рука, едва не пригвоздив её к полу. Марсианка, до этого выдерживающая удары нечеловеческой силы, едва не поломалась от этого хлопка по плечу, но стало лучше. Намного лучше. Реальность ворвалась в тёмную комнатку кошмаров и разогнала их, как шаловливую мелюзгу. Ада тяжело дышала, продолжая бормотать цифры. Со счёта давно сбилась. Она стояла у раковины. Бледная, мокрая, взъерошенная и до того осунувшаяся, что на церемонию захоронения её бы закрывали ото всех глаз, чтобы не пугать чувствительную публику. Рядом стоял хмурый Торек. К его чести, он не стал ничего говорить, за что марсианка была ему безмерно благодарна. Не до разговоров. Рассудок бы по частям собрать. А день только начался. Не забыть бы отправить на всех частотах SOS-сообщения. День восемнадцатый. Д’Тан исчез ночью. Звездолёт позвал его, и тот не смог удержаться. Даже ради Найджила. Утро началось с отчаянного воя немолодого ромуланца, обнаружившего пропажу своего… друга? Ада не вдавалась в подробности отношений между ними, отмечая, что они уходили за рамки обычной дружбы. Какими бы ни были чувства между ними — родственными, романтическими или платоническими, до самого последнего дня они оставались крепкими. — Нет-нет-нет, только не он! Только не мальчишку! Почему не меня? Почему не меня?! Я… должен был. Должен был защитить… Привычную рутину, затягивающую в безумие, разорвал обезумевший от горя ромуланец. Ада смотрела на него, будто впервые встретила. Ранее спокойный, сдержанный и почти лишённый эмоций, прямо как Валерис, он метался диким зверем по капитанскому мостику. Эмоции разрывали его на части, а кошмары делали всё только хуже. Общий поводок, соединяющий заключённых эмпатической связью, почти вибрировал всей той болью и горечью, что испытывал в этот момент Найджил. Она сама не заметила, как начала плакать, не в силах остановиться. Сирен глухо выдохнул, обхватив себя руками. Давящая на всех скорбь заставила его сжаться в комок. Казалось, боль эмоциональная отдаётся ему спазмами, которые он безуспешно пытается продышать, уткнувшись лбом в колени. Мамору Мори устало опустился на ближайшее кресло, невидящим взглядом уставившись на свои ладони. Но громче всех выражал навалившиеся на него чужие эмоции Торек. Клингон не пытался их подавить, закрыть или спрятать. Он вскинул голову и пронзительно закричал. В любой другой момент этот крик мог напугать Аду и показаться агрессивным, но не сейчас. Первобытный крик чистой нескрываемой муки проходил сквозь неё, вызывая отклик. Возможно, им всем требовался этот рёв. Почувствовать себя не безвольными жертвами единого поводка, а добровольно скорбящими. Оплакивающими, потому что больно от потери им самим. В голове марсианки проносились вспышки, отдаваясь болезненными ударами в груди. Не в силах противиться им, она оказалась рядом с Найджилом, когда тот перестал метаться по мостику. Первым порывом она хотела его обнять, как привычно для её среды, но на полпути замерла. Всё, что является поддержкой для людей, может оказаться даже более тяжёлым ударом для всех остальных. Она нерешительно коснулась плеча своего товарища по несчастью. — Найджил… — просипела она, стараясь вложить в одно слово всё своё сопереживание его боли. — Я не… должен был позволять ему идти через всё это. Молодой, глупый мальчишка! Сдался ему этот бунт?! Ради кого он отправился в тюрьму? Какие идеи стоят этого?! Это я повидал жизнь! Это мне уже нечего терять… — продолжал сокрушаться он. Он сидел разбитый на месте, где обычно спал Д’Тан, и растерянно водил рукой по полу, будто пытался нащупать что-то. Какие-то невидимые глазу следы? Почувствовать отголоски тепла, что не успели рассеяться? Горечь проскальзывала в каждом его движении. Одиночество и скорбь ломали его на глазах, опуская его плечи всё ниже. Не по возрасту острый глаз казался погасшим. Взгляд жалил опустошением. Даже на седой голове будто прибавилось серебряных волос. Заметив её слёзы, скатывающиеся по бледным щекам, Найджил рассеянно поймал одну кончиком пальца и с ломкой благодарностью кивнул. Он тоже не знал, как выразить свои чувства, но Ада ощутила короткую тёплую вспышку в его эмоциях. Оставаясь на мостике, они будто оказались на своей собственной волне, отдельно от остальных жертв общего поводка, и чувствовали друг друга куда острее. Казалось, ударится один — ойкнут все. — Глупый идейный мальчишка! Говорил: «не отправлюсь с тобой по этапу — пропадёшь, старик»… Лучше бы я и вправду пропал… В этот день они забыли про себя. Про отправку сообщений. О привычном расписании. Обо всём забыли. Как в самом начале, они стали едины против общей напасти. Общего горя. Сирен не перекидывался в других, не сбегал и не пытался отшутиться. Мрачный и серьёзный, он оставался рядом, сев на пол рядом с Найджилом. Мамору Мори подкатил кресло, чтобы не беспокоить свои немолодые колени. Он тоже положил ладонь на плечо безутешному товарищу. Они старались. Честно старались вновь стать одним фронтом против общего врага. Врага, атакующего изнутри. Изнутри отравляющего их страхом, апатией и видениями, сковывающего и разделяющего. Разделяющего их так, чтобы они оставались в одиночестве. В одиночестве и мраке заключил их прозябать и ждать неминуемой участи. Участи, возможно, куда хуже, чем смерть. Смерть подводит черту и завершает всё, в том числе худшее. Худшее, чем может оказаться служение кораблю в качестве недостающей запчасти. Запчасти, которая будет жить вместе с кораблём и отправится покорять миры. Миры ещё не знают, кто просыпается и готовится. Готовится разделить всех на достойных «правильной» эволюции и расходный материал. Ада держалась за старика Мамору, за Торека и за Найджила, надеясь, что вместе они смогут преодолеть эти самые тёмные времена. Мысленно повторяла, что самая чёрная ночь рано или поздно завершается рассветом. Но голосок здравого смысла напоминал, что она в мире вечной ночи, где никогда не бывает рассвета. Здесь солнце не дает тепла и света. Это мир непроглядного мрака, в темноте которого они все сгинут. День девятнадцатый. Найджил ушёл после отбоя. Ушёл добровольно. Ушёл умирать. Ада ощущала каждый его шаг, сотрясаясь от рыданий. Чувствовала его решение. Отчаяние давило на ромуланца. Не выбраться, так почему бы не уйти вне своей отведённой очереди? Присоединиться к общему разуму, пока память всё ещё хранит образ Д’Тана? Она ощущала его так, как если бы сама шла по коридорам, предаваясь унынию. Крик рвался из груди. Никто не спал той ночью. Кажется, она их всех перебудила. Возможно, даже действительно кричала. Или это был Торек? Или они оба? Всё, что она запомнила о той ночи, что клингон держал её, пока она не ослабла и не уснула. Наутро от его хватки, оберегающей марсианку от порыва бежать следом за Найджилом, осталось немало синяков. «Лучше бы он придушил меня тогда, на Дискавери… Не могу… Не хочу всего этого. Как это терпеть?! Это вообще закончится? Пожалуйста. Пусть это закончится. Мне не страшно. Уже ничего не страшно. Я просто хочу, чтобы этого не было…» — обречённо думала она. День двадцатый. Их осталось четверо. Теперь Сирен старался держаться остальных. Затравленно оборачивался на пустые углы и тёмные коридоры. Он видел что-то, недоступное чужому глазу. Никто не удивлялся. Кошмары, галлюцинации и видения преследовали всех. Не всегда в одних и тех же местах и не в одно и то же время. Когда случалось застать товарища, глядящего остекленевшими глазами в пустоту, они старались привести жертву кошмаров в чувства. Растрясти, похлопать по щекам, напомнить, что видения не настоящие, обнять — сделать хоть что-то. Каждый случай выходил индивидуальным и подход требовался соответствующий. Видений становилось слишком много. Самостоятельно с ними бороться не выходило. Стоило оказаться в темноте, будучи окружённой голосами близких, Ада знала, что считать уже бесполезно. Они будут держать её в своём коконе, пока кто-нибудь её не вытащит. А пока сознание увязало в ловушке образов, тело всё ближе подступало к своей гибели. Скайнет подозрительно затих, обещая, что новый его проект может всем помочь, но ему придётся сконцентрировать все процессы на идее. Вполсилы добиться успеха не получится. Ада кивала, машинально соглашалась и бездумно верила. Сил сомневаться, спорить или требовать внимания ИИ к себе уже не осталось. Порой она останавливалась и от бессилия плакала. Осмотренная вдоль и поперёк станция не подавала идей о внезапном спасении. Сообщения она отправляла через силу раз в сутки. Уже не видела смысла кричать в пустоту чаще. Никто за ними не придёт. Они все исчезнут здесь. Кто-то раньше, кто-то позже. — К чему ты сопротивляешься, фройляйн? Все там будем. И очень скоро! — Солнышко, хватит истязать себя. Сдавайся. Мы с папой тебя ждём. — Дада, ты обещала, что вернёшься ко мне. Идём же скорее вместе играть. — Там не будет боли, землячка! Только безболезненный путь вперёд. Без сомнений и вопросов. — Ты же понимаешь, что все мы — механизмы, xiao meimei? Ты чувствуешь это больше остальных. Биологические роботы с функциями и задачами. Ты просто потеряла свои задачи. Присоединяйся и они вновь появятся. — Ада, ты станешь частью чего-то великого! — Сяо-цзе, твой мозг станет центральным процессором звездолёта, о каких мы даже не мечтали! Это ли не величайший смысл существования! — Вы даже не пытаетесь нормально их копировать, — шипела она в ответ, — взяли из моей памяти только слова, но не их личности! Они всего лишь голоса! Копии… Мои друзья и родители давно мертвы. Они никогда бы мне такого не пожелали! ПОШЛИ ПРОЧЬ! — Никто не уйдёт! И ты никуда не денешься. Сдаются все, Ада, — голос капитана обволакивал вкрадчивым шепотом, одними полутонами напоминая о каждом моменте их близости. Марсианка напряглась. Использование живых было подлым приёмом. Особенно, когда есть на что давить. — Теперь мы либо никогда не вернёмся домой, либо домой вернёмся не мы, — от его мягкого почти соблазнительного тона кожа покрывалась неприятными мурашками. Тени выворачивали наизнанку последние приятные воспоминания. — Небольшая модификация для совершенства, и ты станешь чем-то великим. Вечным. Легендарным. В конце концов, а за что ты борешься? Ты сама не веришь, что продержишься. Зачем… Её выдернул Сирен. Гуманоид сам нервно тёр красные заплаканные глаза, уводя её подальше. Не важно куда. Не важно откуда. Теперь важность имело только само движение. Вперёд. Пока мысли не встанут на место. — Ты не веришь, что мы продержимся… — прошептал Сирен. — Да не парься, сеструнь, я тоже понимаю, что мы все тут сдохнем. Может, зря мы сломали тот корабль? Если бы он нас всех тогда расстрелял, то было бы проще… Ада растерянно кивнула. Говорить уже не хотелось. Она изо всех сил возвращалась памятью в каюту капитана Дискавери. Нельзя дать Теням растоптать эти воспоминания. Самые свежие и настоящие, хорошие, приятные, пусть и не слишком подходящие под понятия счастливых. Но они — её! Сирен понял её молчание по-своему и, обернувшись ею, продолжил говорить. Голос самой себя с чуждым тоном звучал жутко: — Я всегда такой был, — бледный нос под ядерно-синими глазами собрался гармошкой от гримасы отвращения. — Потрохом сел. Родаки академиками были, если понимаешь о чём я. Оба сидели. Батя в тюрьме. Мать в клетке для зверей, в одном цирке. Как свиделись, хрен их разберёт. По этапу пошли, как расписались. Они добрались до отсека-сада, за которым с упорством ухаживал Мамору Мори. Старик даже взял на себя смелость подстригать листья и траву, чтобы всё было идеально. У сада камней сидели Торек и сам японец. Сирен помог Аде сесть на скамейку. После видений её пошатывало. Отвечать Сирену она не могла, но ему это и не требовалось. Отбросив рыжие волосы, близнец в смешном цилиндре оскалился её улыбкой: — Я такой шедевральный в маму. Козырная мутация — чужие морды на себя примерять. С ней шастать весело… а потом махнул на всё рукой. Какая воля? На свободе война, смерть и вечно надо ползать, что-то делать и что-то выбирать. А тут своё царство — колонии общего режима, планеты-тюрьмы, станции… И что теперь?! Жить осталось с гулькин хрен, а хорошего ничего не вспомнить. Ада с долей отторжения глядела на свою точную копию, но всё же нашла в себе силы обнять неприкаянного парня. Теперь ничего не имело значения. Совершал преступления? Сидел? Творил что-то плохое? Они все скоро умрут, все будут равны. День двадцать второй. Сирен мучился сутки. Всё началось с утра. С подъёмом он был ещё более дёрганный, чем когда-либо. В одиночестве оставаться уже не мог. Плакал, кричал и хохотал, как безумный. Стало ясно, что жить ему осталось недолго. Подобные срывы происходили перед самым концом. Как попытка выйти из этой тягучей обречённости, выплеснуть всё. Высвободить хоть что-то. Он называл их всех чужими именами, вставал перед ними на колени и умолял простить. Говорил, что совесть ему давно жизни не давала. Истерика набирала обороты. Успокоить его не удавалось. Помощи он не принимал, но и сбежать подальше не спешил. Кричал, что видит движущиеся за ним Тени. Торек, способный видеть неприятеля невооружённым глазом, качал головой в ответ. Теней на станции не было. Только звездолёт. Поддерживать его в упадочном состоянии не выходило, но они старались. Говорили с ним, не оставляли одного, успокаивали, даже еду ему из столовой приносили. Мори-сэнсей смог найти в саду листья чего-то умиротворяющего, высушил их и заварил растительный напиток, который помог Сирену утихомирить истерику. Он просил остаться с ним, не уходить. Общая цепь звенела от его эмоций, передавала почти без помех его мысли. Он знал, что вот-вот уйдёт. Он боялся, но ничего не мог поделать. Чувствовал непреодолимый зов корабля Теней. После отбоя он исчез. Общая удавка принудительной эмпатии стянулась туже. День двадцать третий. Мамору Мори терпеливо дождался, когда Ада отправит утренний поток сообщений с просьбой о помощи, Скайнет отчитается о потерях среди заключённых, а завтрак плавно перейдёт в тренировки с Тореком. Вид у старика был воодушевлённый, несмотря на то, что внутри царило смятение, а мысли оставались невесёлыми. Теперь марсианка без труда чувствовала и мысли, и чувства своих товарищей. Она старалась ограничиться только ими двумя, чтобы не утонуть во всеобщем гуле оставшихся в живых заключённых. Из-за такого небогатого выбора чужие мысли перетекали в её голову почти без искажений. Это ощущалось очень странно. Видеть чужие кошмары, переживать чужие страхи и буквально улавливать поток чужих мыслей. Ничего общего с так называемым чтением. Она не читала содержимое голов оставшихся товарищей, а казалась себе невольным приёмником всего того громкого, что раздавалось в сознании. Остановить, заглушить или как-то отстраниться от них не представлялось возможным. Но к Мори-сэнсею и Тореку она привыкла. Их мысли ложились, как знакомая нескончаемая болтовня родственников. Она есть, она давно стала привычной, она не раздражает. Однако в этот раз в голове старика хранился какой-то секрет. Сюрприз, который он приготовил для них. Вдохновляющий и печальный. От него Мамору Мори чувствовал себя лучше, но всё больше думал о смерти и испытывал отторжение от идеи стать частью звездолёта Теней. Он не боялся, но опасался чего-то. Чего именно, Ада прочувствовать не могла. Эта часть мыслей оставалась немного невнятной. Возможно, старик сам ещё не до конца определился. — Идёмте, Ада-сан, Торек-сан, я должен вам что-то показать, — он повёл их в сад. По пути он рассказывал об искусстве каллиграфии. О том как оно учит терпению, сосредоточенности и самоконтролю. О важности процесса с момента подготовки и до самого последнего мгновения. Не без гордости он отметил, что всё необходимое было среди его личных вещей. Кисть фудэ, бумага ками и чернила суми. В отсеке-саду он явил перед ними своё скрытое рабочее место, в самом потайном углу, о котором нельзя было даже случайно узнать. Окружённый зеленью письменный стол со стулом. Старик продемонстрировал кисть из натурального козьего волоса. Невероятный раритет, созданный в довоенное время. В пока Мамору Мори показывал своё рабочее место, в его мыслях вспышками возникали моменты, как он смачивал кисть, насыщал её краской угольно-чёрных чернил, как взмахивал ею. Весь процесс остался в его памяти как нечто возвышенное, священное и восхитительное. Истинный лучик солнца в их тёмном царстве безысходности. Он показал им бумагу, расписанную старинными японскими иероглифами. Ада не умела читать ни на старом японским, ни на новом, возникшем после Третьей мировой войны, но смотрела с благоговением. Ей и не нужно было по-настоящему уметь читать, чтобы оценить титанический труд. А содержимое плескалось в голове Мори-сэнсея. История его жизни. Его взлёты и падения. Его гордость, его смирение и его путь. Первые сорок лет жизни, окрашенные кровью. Стремление к идеалам давно ушедшей эпохи. Кодекс, ставший для соплеменников пустым словом, который он пронёс сквозь жизнь. Все те, кого он лично убивал в период нетерпеливой молодости. Его путь раскаяния. И искупление. Его служение людям, своему народу. Пятьдесят лет искреннего пути созидания. Как он нёс свою истину в колонии Ио, как помогал строить приюты для детей и всячески спасал всех, кому мог помочь. Тем удивительнее было смотреть на символы, расползающиеся перед глазами в полноценные фрагменты жизни человека. Магию момента, конечно, создавала не каллиграфия, а общая удавка, сцепившая их мыслями и чувствами. Но впервые она принесла нечто полезное. — Тени подтачивают меня, дети. Скоро, очень скоро я не смогу сопротивляться их зову. Столь бесславная смерть тяготит меня больше всего… — спокойно начал он, умудрившись ещё и организовать им подобие чаепития. Ада посмотрела на него с опаской. Разве можно говорить о таком спокойно? Они потеряли четверых и каждый уходил с чудовищным грузом сожалений. Каждый видел свои кошмары из теней. Сколько дней прошло, а они всё варятся в этом мраке. И только Мори-сэнсей подвёл черту так, словно это лишь досадное препятствие на его жизненном пути. Или по достижении девяностолетнего возраста все люди становятся такими? — Мой долг перед смертью передать свою мудрость будущим поколениям. Ада-сан, Торек-сан, с вашего позволения я нарекаю вас моим будущим. И я прошу у вас прощения за то, какой груз возлагаю на вас двоих, — с долей сожаления отметил он. — После моей смерти на ваших плечах останется долг выжить, выбраться отсюда и нести вперёд выученные уроки. Моя жизнь, моя мудрость и мой путь останутся на бумаге. Пока моя воля сильна, я прошу вас… — Что?! — Аде показалось, что она ослышалась. Забыв о нормах приличия во время чайной церемонии, она вскочила и с возмущением покинула отсек. Мори-сэнсей попросил оказать ему честь и помочь уйти из жизни по его правилам. Не становиться деталькой звездолёта Теней, не сойти с ума и утратить человеческий облик, как случилось с Сиреном, а принять смерть с честью. Как принято в его культуре. Ада бежала в сторону капитанского мостика, не желая ничего видеть или слышать. Всё это время он готовился умереть. Все его слова и действия были шажками навстречу смерти. По всем его правилам! «Это несправедливо!» — она даже себе не могла объяснить, злится она на старика или ей просто больно. Он казался уверенным в завтрашнем дне. Ментором, способным успокоить мудрым словом. От него веяло чем-то особенным. Обещанием, что это ещё не конец. Но оказалось, что всё это лишь его метод справиться с неизбежностью и сохранить лицо?! Более того, Мори-сэнсей настаивал, что умереть хочет от руки человека, будучи неуверенным, не станет ли оскорблением их культуры, если его жизнь оборвёт иномирец. Торек не обиделся такому раскладу. Он даже согласился, что слова старика имеют смысл и он уважает его культурный выбор. Но Ада не могла с таким согласиться. Не могла такое уважать. Не могла просто взять и совершить куби — обезглавливание. Ладно, в бою, когда рядом враг и простой выбор — или ты, или тебя. Но Мамору Мори был неплохим человеком. Местами непостижимым, со своими скелетами в шкафу, со своеобразным взглядом на мир, но он был хорошим. Товарищем. Наставником. Порой почти другом. * — Тогда окажи честь своему другу и наставнику, — догнал её голос Торека у самого мостика, — дай ему достойную смерть. * — А если я позже тебя попрошу даровать мне «достойную смерть»? — спросила она, чувствуя жжение в глазах. Слёзы так и напрашивались. Она не стала отворачиваться. Не было смысла скрывать своё состояние. * — Я дарую тебе достойную смерть, если ты попросишь. Я могу дать обещание. Но также я знаю, что ты не попросишь. «Откуда такая уверенность? Я тоже могу сдаться, сломаться и бесконечно плакать и молить о прощении. Мне есть о ком!» — подумала она, но прежде чем произнесла вертящиеся на языке слова, клингон подошёл ближе, взял её руки в свои и просто ответил: * — Ты не сдашься. В его словах была такая уверенность, что слёзы от удивления высохли. Мори-сэнсей подготовился ко всему. Возможно, старик был настолько дальновидным, что хранил при себе всё необходимое для достойного ухода из жизни. Он и его острая катана ждали. Ждали согласия Ады или возвращения Торека с плохими новостями. Но марсианка согласилась, неуверенно сжала в руках оружие довоенных времён, знавшее и видевшее не меньше Скайнета, и приготовилась исполнить последнюю волю друга. «Соберись, — приказала себе марсианка, — если рука дрогнет, то, вместо достойной смерти, ты только причинишь боль…» День двадцать четвёртый. Утром они сожгли тело Мамору Мори в реакторе станции. Не совсем та кремация, которую он заслуживал, но это были самые близкие к идеальным условия. Тело укладывал в последний путь Торек. Ада после выполнения последней воли покойного будто замёрзла изнутри. Слёзы закончились. Она тонула в безысходности. Едва могла дышать, чувствуя, как её затягивает всё глубже и глубже. Станция стала казаться опустевшей и покинутой. Скайнет в четверть силы поддерживал на ней подобие порядка, но даже без кошмаров коридоры страшили своей тишиной и пустотой. Ада чувствовала зов звездолёта. Он проходил сквозь неё и тянул присоединиться. Забыть себя и наконец обрести покой и великий смысл бытия. Она была слишком пустой, чтобы он мог за что-то зацепиться. Кошмары нападали на неё, сжимали в своих безжалостных тисках, превращали в загнанного зверя, но сеанс запугивания рано или поздно завершался и она вставала, чтобы идти дальше. Пальцы с трудом набирали привычную команду — отправку SOS-сообщений во все области. Скайнет пытался подбодрить. Говорил, что уже скоро завершит свой новый проект и спасёт всех. Ада улыбалась, кивала и отвечала, что он молодец и у него всё получится. Знала, что врёт ему, но в правде не было никакого смысла. Зато на мгновение поверить в собственную ложь, в убеждения ИИ, что всё будет хорошо — это давало секунду, чтобы выдохнуть. Одну бесценную секунду, чтобы почувствовать себя живой. Она сорвалась. После отбоя она проснулась от ощущения отчаяния и ужаса. На мгновение даже показалось, что её разбудили собственные обеспокоенные тени за плечом. Чтобы она не проспала. Не проспала момент, когда Торек направился в сторону того самого коридора. Зов корабля прошёл сквозь неё и вцепился в него. Ада вскочила в темноте в холодном поту и поняла, что на мостике осталась одна. Ей не требовалось освещение и подсказки Скайнета, чтобы знать, куда бежать. И она неслась со всех ног. Босая, в подобии пижамы, растрёпанная. Собственная броня, уверенность в опустошённости, убеждённость, что слёз в ней не осталось, внезапно дали трещину. Осознание, что вот-вот её последний товарищ исчезнет, сдавило горло куда сильнее, чем капитан Лорка. Не в силах даже сглотнуть, она неслась по коридорам, пока не вышла на финишную прямую — два шага до того самого ледяного отсека. Голые ноги покрылись мурашками. Не обращая внимания на холод, она бежала так быстро, как могла. Торек не успел уйти. Она вцепилась в него железной хваткой и силой тащила обратно. Не соображающий клингон вяло отбивался, пока она кричала и плакала в надежде достучаться до него. При неравенстве сил она делала всё возможное, цеплялась за ноги и за руки, перехватывала поперёк туловища, тянула назад и отталкивала всё дальше от этого мерзкого ледяного отсека. В этот раз она запретила себе проигрывать. Не разрешила смиряться. «Только не так! Я одна здесь не останусь! Зубами до мостика потащу, если придётся!» — захлёбываясь злыми словами, мысленно твердила она. Её прогресс завершился у первого угла, к которому ей удалось довести последнего товарища. А следом за спиной сомкнулась тьма. Зная, что всё ложь, марсианка стиснула друга железной хваткой, чтобы не ушёл, пока она пережидает очередную атаку своих мертвецов. «Горите, суки, в огне сверхновой!» — мысленно кричала им Ада, на этот раз готовая не безвольно стоять, а бороться. Не за себя. Или, быть может, впервые действительно за себя. Она могла сносить удары совести, терпеть пытки и даже смириться со смертью. Но оставлять её в темноте одну, отобрав по одному всех товарищей? Нет, это уже запределье! Для войны с одиночеством в ней осталось достаточно злости! Она крепко удерживала Торека, когда перед ней возникли тени. Готовая к боли, к мучительным уколам совести, к мучительной пустоте, она решительно повернулась к ним, но не увидела знакомых лиц. Перед ней были незнакомые клингоны. Кошмары Торека. Их образы смазывались, разглядеть чётко лица не получалось, но что-то схожее между ними было. Мужчины, женщины и несколько детей. Они пытались подобраться к своей жертве, но Ада, повинуясь сиюминутному порыву, просто закрыла от них своего товарища. Как она умудрилась провалиться в его галлюцинации, она уже не удивлялась. Общая удавка сцепила их накрепко. Теперь даже при всём желании не оторваться. Срослись. Она закрывала его лицо от них. Кричала на них. Призывала его. Теряла счёт времени снова и снова, обещая себе стоять на страже часами и днями, если потребуется. В ответ на любое движение она усиливала хватку. Не пустит. Если надо, то пусть вместе с ней идёт на этот звездолёт. Она не останется одна на станции! * — Торек, да во имя вашего святого и его мыслестранников, отмирай! — кричала она то на его языке, то на общем, то на русском, не слишком стесняясь выражений. — Не смей меня тут одну оставлять! Только попробуй уйти, я выцарапаю тебя с этого грёбанного звездолёта, даже если придётся вырывать по кусочкам, но ты останешься со мной! — её не пугали ни голод, ни жажда, ни холод. Только одиночество, и ему она не собиралась проигрывать. — Я буду держать тебя тут вечность, если потребуется, но не отпущу! Никогда и ни за что! Хочешь избавиться — отправляй в последний путь, как Мори… День двадцать шестой. От бессилия хотелось реветь, биться кулаками в стены, срывать голос криками и ненавидеть себя, но она уставала. Неизбежно уставала держать оборону. Звездолёт зазывал Торека к себе, а она тащила его как можно дальше. Хоть на пару сантиметров, всего на один, но ближе к мостику. Подальше от холода. Ноги продрогли. Пальцев она почти не чувствовала. От слабости кружилась голова, а образы перед глазами мешались, но упрямо сцепленные на клингоне пальцы не выпускали добычу из хватки. Она с трудом различала, кому именно противостоит. Сначала это точно была группа клингонов, потом вроде бы уже её собственные тени, но чем больше она уставала, тем больше образы напоминали ей нечто чёрное, жуткое и паукообразное со множеством отвратительных когтистых лапок. Кажется, прошли сутки. Может, больше. Ада с трудом воспринимала действительность, упорствуя только в одном — отдавать товарища звездолёту. Стать живым щитом, чем угодно, но не допускать одиночества. Не теперь… только не теперь. Она держалась достаточно долго, чтобы привлечь внимание корабля. Кошмары отступили от Торека. Она почувствовала их, как уходящую волну. Клингона она отбила. Чтобы они начали наступление на неё. Без прелюдий из чувства вины. Без попытки даже неумело симулировать образы тех, по кому она тосковала. Это были Тени в своём истинном облике. Без маскировки, без смягчения восприятия. Чистый концентрированный ужас. Паника, боль и нечто такое, что даже не выходило описать словами. Явив себя в её сознании, они рвали его на части, выбрасывая куски в омут безумия. Отгрызали оставшиеся крупицы воли. Ломали последние её баррикады. Слишком долго она им докучала. Ада ощущала себя вскрытой, обнажённой на всех возможных уровнях и физически ощущала эту тонкую грань, хрупкую, как лёгкий слой застывшей карамели. За этой гранью её разум ждала Смерть. Тело продолжит жить, но это будет уже не человек — растение. И эта тонкая мембрана уже покрывалась трещинками. Одно движение, вздох, и всё, что было ей, прекратит своё существование. И к этой последней хрупкой её части уже тянул свою черную лапку неведомый монстр, не желая больше с ней играть. Она очень хотела испугаться. Закричать. Сопротивляться. Но уже не могла. Лишь беспомощно смотрела, как убивают её рассудок. Широкая спина заслонила её от чудовища. * — Огнём и сталью боги выковали сердце клингона. Оно билось так яростно, звук был таким громким, что боги закричали: «В этот день мы породили самое сильное сердце на всех небесах. Никто не может устоять, перед ним, не дрожа перед его силой», — услышала она голос, от которого её собственное сердце учащённо заколотилось. Ощущение живого тепла дало слабую надежду на ещё несколько мгновений будущего. * — Но затем клингонское сердце ослабло, его ровный ритм сбился, и боги сказали: «Почему ты так ослаб? Мы сделали тебя сильнейшим во всём творении». И сердце сказало… «Я один!». И боги знали, что они ошиблись. Итак, они вернулись в свою кузницу и извлекли другое сердце, — продолжал возвращать её к реальности ставший родным голос. Крепкие руки держали её, как она до этого держала своего последнего товарища. Секунды горстями собирались в руках, позволяя пожить ещё немного, складывались в минуты. Последняя тонкая мембрана затягивалась, становилась крепче и толще. А знакомая спина продолжала прятать её от кошмаров, оттесняя их всё дальше. * — И когда два сердца начали биться вместе, они наполнили небеса ужасным звуком. Впервые боги познали страх. Они попытались бежать, но было слишком поздно. Сердца клингонов уничтожили богов, создавших их, и превратили небеса в пепел. По сей день никто не может противостоять биению двух клингонских сердец. Первородный ужас не мог ранить вечно. Стоило разорвать контакт, как силы начали возвращаться. Ада открыла глаза. Тьма отступила. Тени померкли. На контрасте со всеми прошедшими днями ей казалось, что впервые после пыток и нападения клингонского корабля она по-настоящему открыла глаза и посмотрела на станцию не полусонным взглядом. Наступил новый день. Торек довёл её до капитанского мостика, где они теперь сидели на сложенных горкой спальных мешках. Чтобы он не ушёл по зову звездолёта, она продолжала держать его за руки, переплетая пальцы. Чтобы корабль Теней не уволок её в отместку, Торек крепко сжимал её руки своими. * — Пусть ты родилась на Марсе, Ада Шурикова, у тебя сердце клингона, — сказал он или только подумал, но голос отзывался в её сознании громким колокольным звоном. — Как второе сердце из легенды. Оно было закалено мудростью. «Если мы объединимся, никакая сила не сможет нас остановить» — так сказало оно. * — Тогда никакая сила не сможет нас остановить, — эхом повторила она его слова. День двадцать восьмой. Станция-тюрьма «Андромеда» продолжила функционировать в четверть мощности. В её стенах замыслил нечто коварное искусственный интеллект, прозвавший себя Скайнет. Держась друг за друга, на станции продолжили сопротивляться зову корабля марсианка Ада и клингон Торек. Больше живых на станции не осталось.