В погоне за невозможным

      — Да ёк-макарёк! — раздаётся на весь дом вскрик после звонкого столкновения алюминиевой крышки от сковородки с кухонной плиткой. Антон, успевший задремать на своей кровати с телефоном в руках, так резво подскакивает, что в глазах темнеет. Он сонно трёт веки, заглядывает в телефон, но даже не пытается понять сколько время, просто пялит несколько секунд, затем переводит взгляд в окно и, обречённо вздохнув, плетётся к источнику шума. Спина немного побаливает, ноги тяжёлые, а завтра вставать на утреннюю тренировку, на которую Павел Алексеевич заготовил какую-то новую, оригинальную идею. Усталость берёт своё, поэтому ругаться совсем не хочется. Может быть, хочется прописать подзатыльник надоедливому соседу, у которого, кажется, батарейки, вставленные в жопу, работают и днём, и ночью, но ругаться лень.       — Ты что тут делаешь? — хриплым голосом спрашивает, не пытаясь прочистить горло или привести себя в порядок. На плечах болтается белая футболка, рукава которой опасно разъезжаются в стороны, оголяя ключицы. Она настолько растянута, что даже с такой шпалой, как Антон, умудряется полностью прикрывать его задницу. Из низа на нём только трусы со смыслом «неважно-что-их-не-видно-главное-что-они-есть», и носки.       — Готовлю, — шипит Арсений сквозь зубы, но не от злости, а от боли. — Порезался, зараза, — он оборачивается на Антона, встряхивая травмированной рукой, и оценивающе оглядывает его. — Разбудил?       — Да нет, что ты, я так и планировал проснуться среди ночи.       — Извини, звёздочка, сегодня не твой день. Я есть хочу.       Антон закатывает глаза и присаживается рядышком на стул. Он не думает о том, зачем остаётся здесь, почему просто не уйдёт, посоветовав быть потише, или не скажет что-нибудь саркастичное в ответ, а просто сидит, согнув ногу в колене и уперев в неё подбородок.       — Фу, как не культурно, опусти, — Арсений тычет лопаткой в сторону Антона и выглядит при этом так комично, что Шастун не может сдержать улыбки. Только сейчас он замечает на нём чёрный фартук на лямках, завязанный в тугой бантик позади. Если бы он был надет ещё и на голое тело, то шуток про Рикардо Милоса было бы не избежать.       — Фю, кьяк ни кьюльтурнА, — нарочно передразнивает писклявым голосом, корча смешную рожицу, и назло задирает вторую ногу на стул, обнимая теперь две коленки. Это очень неудобно, но ради того, чтобы побесить Арсения, можно и потерпеть.       — Ну ты и балбеска, Шаст, — усмехается Попов и качает головой, возвращаясь к нарезанию овощей. Его или правда так сложно вывести из себя, или ему настолько всё равно на выпендрёж Антона. Может даже и то, и другое. И это немного обидно. В окружении Шастуна всегда было полно людей, в той или иной степени проявляющих к нему интерес: кто из зависти, кто из любопытства, кто-то не выдерживал необоснованно-плохого отношения и посылал или пытался перевоспитать, но Арсений не предпринимает ни единой попытки что-то изменить, просто плывёт по течению, как бревно, случайно свалившееся в воду. Хотя, судя по его телосложению и физическим данным, вряд ли он бревно. На поле вон как бегает. Скорее просто какашка, которая вроде как ничего тебе не сделала, а ты всё равно чувствуешь к ней неприязнь.       Но как бы Антон не хотел этого отрицать, футболист из Попова хороший. А вот повар так себе. Глядя на напряжённую спину и слыша громкие прерывистые удары ножа об деревянную поверхность досточки, становится ясно, что с готовкой здесь явные проблемы.       — Марина на этой неделе приедет, похавать привезёт, так что оставь несчастную помидорку в покое, мне её жалко становится, — он поднимается с места и выхватывает с доски уже нарезанный ломтик, чтобы поднести ко рту и съесть, однако Арсений успевает среагировать и забирает кусочек обратно, не обращая внимания на щенячьи глаза, глядящие на него, как на настоящего предателя.       — А сейчас ты что предлагаешь мне есть? Я хотя бы яичницу приготовлю, — и продолжает невозмутимо терзать бедный овощ. Антон смотрит на помидор с сочувствием, будто под лезвием острого ножа лежит что-то живое, просящее о помощи, а он не может ничего поделать.       — Изверг.       — Иди спать, добряк.       На этом и расходятся. Антон выключает свет, укладывается на кровать, прикрывает глаза и вдруг осознаёт, что с его губ до сих пор не сходит лёгкая улыбка. Так необычно это всё. Он шёл на кухню с полной уверенностью, что прибьёт Арсения на месте, а в итоге вернулся с каким-то воодушевлением, при этом никого не грохнув. Нет, Арсений всё ещё раздражает, но не как назойливый комар, звенящий ночью под ухом, а скорее как сыпь на руках из-за аллергии, которую очень хочется почесать, но нельзя. Только нервы щекочет немного, нужно потерпеть и скоро это пройдёт.

***

      Месяц в новой команде проходит незаметно, а ход мыслей Павла Алексеевича всё ещё крайне трудно предугадать, потому что каждая его новая идея кажется безумнее предыдущей. Футболисты недоверчиво переглядываются между собой, приступая к разогреву мышц, тихо переговариваются друг с другом и косят взгляд в сторону уличного футбольного поля, на котором даже отметин никаких нет. Футбольным оно называется только потому, что с обеих сторон от него стоят ворота, обтянутые сеткой, а по углам расставлены флажки, обозначающие границы боковых и лицевых линий.       Антон присаживается на корточки и, пока на него никто не обращает внимания, проводит рукой по мягкой поверхности поля, едва касаясь кончиками пальцев мелких травинок. Это своего рода ритуал, помогающий впитать в себя всю энергию нового места, набраться сил и настроиться на победу.       — Мы же их порвём, как Тузик грелку, — усмехается Матвиенко, делая выпады вперёд. Выглядит он вполне уверено, даже слишком.       — Трусы не порви от перенапряжения, — подкалывает его Дима, явно с какой-то отсылкой на прошлое. Серёжа смотрит на него а-ля «ну ты и сука, это было давно и неправда, так что завали».       — Ругаетесь, как парочка старпёров, — комментирует Антон, поднимаясь на ноги и отряхивая руки от невидимой грязи. Его голос, впервые звучащий не как сарказм или оскорбление, привлекает внимание даже Павла Алексеевича, который переговаривается со Стасом, соизволившим приехать на первую игру команды в таком составе. Хотя матч и товарищеский, но его результат имеет огромное значение. Все это прекрасно понимают, но стараются сохранять невозмутимое лицо.       — Мы? Ругаемся? Да время ещё на этого долбоёба тратить, — Дима карикатурно округляет глаза и машет руками, всем видом показывая уровень сарказма в данной фразе.       — Ага, с этим душнилой попробуй поругаться, он начнёт вот это своё «давай всё взвесим, обсудим», — Серёжа нарочно понижает тон, коверкая голос Позова, но тут же несколько раз громко ойкает от щипков под рёбрами.       Антон улыбается им, заинтересованно склонив голову в бок, и даже забывает про разогрев. Эти двое — пример очень крепкой дружбы, в которой есть место и приколам, и подъёбам, и серьёзным разговорам, если потребуются. Они, конечно, всё ещё раздолбаи, но уже не кажутся какими-то идиотами, которых хуй знает зачем взяли в команду. Шастун думает о том, что капельку им завидует. Мало того, что те смогли пробиться в команду одного из лучших футболистов Москвы, так ещё и успевают жить полной жизнью. У Димы своя семья есть, даже ребёнок скоро будет. А Шастун… Он уже давно смирился с тем, что из-за его выбора жизненного пути, посвящённого футболу, ему будет очень сложно найти человека готового быть с ним «и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии». Не то чтобы он жаловался, ему в целом было всё равно, потому что, если бы перед ним встал выбор: футбол или отношения, он незамедлительно выбрал бы первое, ничуть не пожалев. Однако наступают дни, когда чувство одиночества берёт вверх и заполняет собой всё бренное тело по самое горлышко, тоненькой струйкой выливаясь за края. В такие моменты хочется волком выть, на стену лезть, кутаться во множество одеял и подушек, представляя себя в чужих объятиях, и чувствовать себя нужным.       — Так-с, девочки, сейчас на поле выходит основной состав, играем по схеме 4-3-3. Арсен левый фланг, Костя Курагин, где у нас, ты — правый, Антон — центр, — поясняет Павел Алексеевич, ручкой указывая на названных футболистов. — Позов и Матвиенко, хватит баловаться, иначе я вас на корм своему коту пущу. Слава, Макс, вы что там делаете?       — Колготки! — радостно сообщает Лепёшкин, стараясь повыше натянуть гетры на ногу Чепурченко.       — Главное, чтобы на поле не балетом занимались, — выдыхает Воля себе под нос, наблюдая очень странную картину со стороны, но не пытаясь как-то препятствовать. На самом деле, он и не против такого позитива в команде, юмор всегда приветствуется, если вы, конечно, не на похоронах. Хотя, там уже по предпочтениям покойного, как говорится, «хотелось бы пожелать ему успехов и здоровья».       Антон же просто делает упражнения, растягивает и растирает мышцы, вживаясь в весь процесс целиком. Его всегда увлекал этот лёгкий мандраж перед матчем, пускай даже товарищеским. Он сосредотачивается на своём внутреннем стержне, вдыхает какой-то особенный запах поля и смотрит в небо, щурясь от спрятавшегося за облаками солнца.       — Волнуешься? — можно даже не оборачиваться, чтобы узнать говорящего. Шастун растягивает губы в несмелой улыбке.       — С чего ты взял? — всё же смотрит прямо в голубые глаза, на мгновение осознавая, что Арсений снова входит в его личное пространство, общаясь так, словно они давние друзья, но решает не придавать этому значения. В конце концов, иногда надоедает со всеми ссориться и всех отталкивать. Особенно, когда тот, кого ты упорно пытаешься выпихнуть из своей жизни, снова и снова вливается в неё также легко, как солнечный свет раннего весеннего утра сквозь не занавешенное окошко.       — Ну, — он смешно дует губы, думая, как бы правильно сформулировать мысль. Отводит взгляд и совсем по-детски водит краешком носка по земле. — Насколько я знаю, это будет твоя первая игра вне домашнего поля после травмы.       — Думаешь, могу подвести вас?       — Думаю, что ты отличный футболист и тебе не стоит переживать. А ещё, не мне читать тебе лекции, но доверься команде, они тоже не пальцем деланные, — Арсений подбадривающе сжимает локоть Антона, кивает ему, будто телепатически передавая информацию, и уходит с чувством выполненного долга, лучезарно улыбнувшись напоследок. Шастуну вдруг думается, что его перестало бесить то, что все вокруг так яро стремятся его потрогать, как какую-то диковину. Сначала Позов, потом Павел Алексеевич, теперь Попов. Возможно, ему самую малость здесь нравится, но он не спешит себе в этом признаваться. Делает последний разворот корпусом и бежит на построение. Время побеждать.

***

      — Мы их просто ушатали! — Серёжа чуть ли не свистит, пародируя армянский акцент. Все, очевидно, в хорошем настроении и расположении духа. Немного уставшие, помятые, но такие счастливые, что даже Воля, у которого всё равно остались замечания по поводу игры, откладывает блокнот подальше и улыбается, тихо переговариваясь со Стасом.       Антон, как и прежде, стоит поодаль от всех, уже готовый ехать домой. Как бы он не отрицал, ему понравился сегодняшний товарищеский матч. Приятно снова чувствовать себя в строю. Парни похлопывают друг друга по плечам, поздравляют с первой победой Торпеды, даже подбрасывают в воздух Арсения, который забил один из последних голов, и пытаются повторить тоже самое с Шастуном, но тот только зыркает в их сторону предупреждающим взглядом, и они отстают.       — Ты молодец, — Павел Алексеевич становится рядом, устремляя взгляд в ту же сторону, что и Антон, и складывает руки на груди, как бы наслаждаясь проделанной работой.       — Знаю, — по привычке достаточно резко отвечает Шастун, но, прикусив губу, желает исправиться. — Вы отлично придумали сыграть первую игру здесь. Как там вы говорили, самый искренний футбол?       — Да. Наш прошлый разговор вдохновил меня на это. Хотел всем напомнить, что техника игры не зависит от декораций, — они молчат несколько секунд, обдумывая каждый своё, и в этом молчании поддержки больше, чем в любых разговорах или объятиях. Это ценно, когда не нужно пытаться придумать, что сказать, чтобы продолжить диалог, потому что всё понятно без слов. — Не знаю, прислушался ли ты ко мне или тебя кто-то другой натолкнул на эту мысль, но я рад, что ты постепенно перестаёшь играть один за всех и чуть больше открываешься команде. По крайней мере я видел вашу сыгранность с Арсением, вы неплохо работаете в паре, надеюсь с остальными игроками ты тоже найдёшь общий язык. Сегодня я тобой доволен, Антон.       — Спасибо, — тихо благодарит Шастун. На языке крутится какой-то важный вопрос, который очень хочется задать, но он не знает, как правильно его сформулировать. А когда складывает мысли в нужное предложение, понимает, что Павел Алексеевич уже ушёл.       Антон наблюдает за тем, как Воля подходит к каждому подопечному, подбирая момент, когда они будут наедине, и разговаривает, находя абсолютно ко всем свой подход. Что-то непривычно горячо опаляет внутренности каким-то новым или глубоко забытым чувством. В Дьюиксе такого не было. Там тренер мог кричать срывая голос, отчитывать в грубой форме своих футболистов, а зарплата всегда зависела от количества голов забитых в матче, поэтому каждый был сам за себя. Тогда чуть ли не осязаемой паутиной, прилипающей к коже, ощущался дух соперничества в собственной команде, хотя это и приносило голы, порой даже грязные и не совсем красивые. Здесь же всё пропитано теплом, в котором нет места тревоге и переживаниям. Сперва даже кажется, что такого не бывает, что это сон, а Антон на самом деле, так и не пришёл в себя после полученной травмы и ушёл глубоко в себя. На деле же он всё ещё на поле, прекрасно отыграл матч, забил один гол в середине игры и получил похвалу от тренера. Это ли не счастье?       Взгляд тормозит на Арсении, который воодушевлённо разговаривает с Димой и Костей. Воля сказал, что видел, как хорошо они сработались на поле, а это значит, что хотя бы самую малость Антон смог довериться кому-то помимо себя. Он размышляет о том, почему именно Арсений, что же в нём такого, чего нет в других, и стоит ли начать переживать по этому поводу. Наверное, самое главное его качество, это умение незаметно пробираться в чужую жизнь, как искусный вор, и находить что-то хорошее даже в самом плохом. При этом Шастун не может назвать его наивным или глупым, скорее наоборот. С ним интересно даже ругаться, хотя в их случае это сложно назвать руганью, больше похоже на искажённую версию дискуссии, где один силами сарказма и насмешек объясняет свою точку зрения, а второй, мастерски орудуя фактами, глубокомысленно и изящно изрекает свою.       Антон не сразу замечает, что в какой-то момент Арсений пересекается с ним взглядом. Они смотрят друг на друга пару мгновений, забыв даже о том, что нужно моргать, и этого достаточно, чтобы вызвать зудящее чувство под рёбрами. Шастун первый отводит глаза, ощущая лёгкое трение в области солнечного сплетения, а после отворачивается на совсем, чтобы не было искушения «посмотреть не обернулся ли он, чтобы посмотреть не обернулся ли я».

***

      — Мальчики! Я приехала! — в коридоре гремит входная дверь и шуршат пакеты, оповещая о нагрянувшей гостье. Антон сразу же выпрыгивает из своей комнаты и забирает тяжёлые вещи, чтобы перенести их на кухню.       — Тёть Мариш, надо было позвонить, у нас же лифт не работает, — канючит парень и чуть ли пальцем не журит, да только руки заняты.       Арсений выходит на шум, как и всегда светло улыбаясь. Чуть смущённо здоровается с хозяйкой квартиры и помогает ей снять джинсовую курточку с элегантных женских плеч, не забыв отвесить лестный комплимент. Антон бы на такое глаза закатил, но при тёте начинать перепалку с шутками и стёбом по поводу манер девятнадцатого века не хочет. Он до сих пор считает, что Арсений появился в этом мире случайно, и на самом деле должен был родиться в совсем другом времени, где туалетом называли не сортир, в котором можно отчистить душу и желудок, а наряды милых дам, носящих платья с длинным подолом в пол.       — Ой, прям настоящий джентльмен. Так мило, — щебечет Марина, заглядывая в голубые глаза, и аккуратно треплет его щёку. Для своих сорока она выглядит максимум на тридцать с копейками. Стройная, высокая, с тугим пучком на голове, и только тоненькая паутинка мелких морщинок, скопившихся возле глаз, выдаёт её настоящий возраст, однако совсем не портит общей красоты, а добавляет своей изюминки. — Такой красивый. Была б я чуть моложе, — она играючи подмигивает и, поймав на себе растерянный взгляд, тихо хихикает, убегая на кухню, ставить чайник.       — Не обращай внимания, она со всеми так, — шепчет Антон подошедшему к нему в почти незаметном напряжении Арсению, уже успев достать часть еды из пакетов.       — Арсюш, садись с нами, чай пить. Я пирожков напекла и сырники приготовила. Серёжа, козёл такой, пытался всё сожрать. Говорю, племяннику везу, а он тянет свои культяпки, — размахивая полотенцем, жалуется Марина. Она искрится, как яркая звёздочка, заражая собой остальных. Арсению такие люди нравятся, с ними легко и приятно проводить время даже в тишине. Шастун посмеивается себе под нос, смешно морщась и запрокидывая голову назад.       Арсений же думает о том, что Антону очень идёт улыбка и искренний смех. Зря он скрывает всё это за тысячетонной маской ядовитого презрения. Разглядывает ямочку на правой щеке, за которую многие телезвёзды готовы отдать сотни тысяч и лечь под нож, а у кого-то такая красота от природы, и тот ею не пользуется.       — Серёжа — это муж её, — поясняет Шастун, успев откусить один сырник, а второй протянуть Арсению. Какими же удивительно честными и откровенными люди становятся рядом с теми, с кем комфортно, кому можно довериться.       — Арсюш, присаживайся, — не унимается Марина, расставляя кружки с пакетированным чаем. — Не против, что я тебя так называю? Ты только скажи. Меня иногда заносит, особенно, когда я встречаю симпатичных молодых парней.       — Марина, — с нажимом оборачивается Антон, запихнув пережёванный кусочек за щёку. Такой смешной. Уголки губ Арсения сами ползут вверх.       — Всё нормально, — уведомляет он. — Главное не Сеня или Сенька. А остальное — пожалуйста.       — Обязательно запомню, — словно сытый кот, мурлыкает Шастун, стреляя зелёными глазками так хитро, что сразу становится понятно — без шуточек тут не обойдётся.       За столом Марина рассказывает о пробке, в которую умудрилась попасть по дороге сюда, о своей старшей дочке, закончившей недавно институт, расспрашивает о футболе, не забывая похвалить за недавнюю победу.       — Антош, мне Майя недавно звонила. Спрашивала, как ты, — тон Марины становится очень нежным и ласковым. Так обычно разговаривают с маленькими детьми или котятами. Она сжимает ладошкой кисть Шастуна и со всей любовью и заботой заглядывает в его вмиг потухшие глаза. Большим пальцем она поглаживает напряжённую руку и легонько щекочет кожу ухоженными ноготками.       — А что же она у меня сама не спросила? — Арсений сразу улавливает смену настроения во взгляде, в поджатых губах и прямой осанке. Антон очень эмоциональный, поэтому все его чувства отображаются на его лице, в движениях, словах. Его голос, словно каменная груда, скатившаяся с гор, больно бьёт по комфорту, царившему здесь секунду назад.       — Ты же её знаешь, наверное, вся в делах, как всегда. Но она волнуется о тебе, что бы там ни было, — успокаивает его Марина, поддерживая зрительный контакт так долго, пока Антон не начинает смягчаться. Арсений тоже тянется, чтобы сочувственно сжать его плечо, но вовремя осекается, приходя в себя. Он не знает ни реакции на свою непрошенную помощь, ни причину такого состояния. Аккуратно переводит тему в другое русло, рассказывая, как однажды так переволновался перед игрой, что единственным средством, которое ему помогло, оказался облепиховый чай, хотя он терпеть его не может. И это, на удивление спасает ситуацию. Антон снова улыбается и смотрит так благодарно, что по венам растекается кипяток.

***

      В дверь тихонечко стучат, будто боясь потревожить. Затем в проёме появляется голова и пара любопытных глаз.       — Можно? — Арсений похож на ребёнка в теле взрослого человека, который нашкодил где-то и теперь пришёл просить прощения.       — Ого, ты умеешь стучать? — в своей манере отзывается Антон, отрываясь от лицезрения какого-то матча любительской команды на YouTube.       — Не хотел застать тебя за просмотром порно.       — Фи, Арсений, какие чудовищные слова вырываются из твоих уст, — Антон кривляется, по детски складывая губки бантиком, и всё же не выглядит настроенным враждебно, как в день их первого знакомства. — Чё хотел? — и снова утыкается в экран телефона.       — Если честно, хотел убедиться, что ты в порядке, — пожимает плечами и проходит в глубь комнаты, заставляя Шастуна снова обратить на себя внимание и удивлённо приподнять брови.       — А с чего бы не должен быть?       — Из-за той ситуации на кухне. Извини, если лезу не в своё дело, но мне показалось, что для тебя это важно, — Попов не отводит глаз от лица Антона, стараясь поймать каждую эмоцию. Следит за чуть дрогнувшими ресницами, ведёт взглядом вдоль носа без единого изъяна, очерчивает линию подбородка, и чувствует тяжесть в области груди, напоминающую грусть или тоску. Он будто сам проживает всё то, что сейчас лежит на душе Антона, старается забрать хотя бы часть его печали себе. Сам не может объяснить свой внезапный порыв беспокойства, в котором нет необходимости, и просто пытается плыть по течению, как делал это всегда.       — Забей, всё нормально, — отмахивается и делает вид, будто нет ничего интереснее происходящего в телефоне.       — Твоя девушка? — Арсений на девяносто пять процентов уверен, что нет, но говорит это, чтобы вытащить хоть слово из молчаливого индюка, насупившего свой прекрасный нос.       — Мама, — отвечает приглушённо и по его виду становится ясно, что говорить об этом он не хочет.       — Понятно, — тянет каждую гласную, продолжая ступать по очень тонкому льду. — Так это ты из-за матча так напрягся?       — Арсен, отстань, а? Ты решил курс психотерапии мне устроить? Напомню, мы с тобой не друзья, и я не обязан тебе всё рассказывать, — он хмурится, прожигая взглядом сожителя, который никак не желает понять, что ему здесь не рады, что ему стоит убраться и забыть о тех секундных слабостях Антона, в которые он позволял себе не думать о приклеившейся к нему маске безразличия ко всем.       — Закончил? — Арсений не выглядит обиженным или рассерженным. Он за несколько шагов преодолевает разделяющее их расстояние, вплотную прижимаясь к бортику кровати коленями, и поднимает руку. Шастун уже готовится спросить, что же делает этот ненормальный, но все слова застревают в горле, падая куда-то в живот. Большим пальцем Арсений невесомо касается лба Антона и, слегка надавливая, ведёт им вниз до самого кончика носа, разглаживая складки. — Не хмурься, — он встречает вопросительный взгляд напротив и убирает руку, но зрительного контакта не прерывает. Антон тоже не спешит отвернуться. — Морщинки появятся.       Шастун тупо пялится на то, с каким серьёзным лицом стоит Арсений, проделывая свои, как и всегда, странные манипуляции. Сердце делает несколько быстрых ударов о рёбра, выпуская в кровь адреналин, и по венам пробегается горячий ток. Молчание затягивается, и от этого почему-то становится забавно-неловко. Не сумев сдержаться, Антон громко усмехается, прикрывая лицо руками, чтобы спрятаться от прямого взгляда.       — Ну что ты за человек такой? — утирая глаза, сквозь редкие полу-вздохи, произносит Антон, кое-как отсмеявшись.       — Какой? — Попов присаживается на край кровати, растягивая губы в широкой улыбке. В этот раз он победил. Снова. Снова смог надломить что-то внутри и заглянуть за запертую на тысячу замков дверь одним глазком. И пусть то, что находится за ней всё ещё выглядит очень размыто и не понятно, ему достаточно того, что он имеет. Пока что достаточно.       — Ну, такой, — Антон взмахивает руками, указывая на всего Арсения целиком. — Нельзя просто так подходить к людям и трогать их, когда тебе вздумается.       — Почему? — такой невозмутимый вид, будто он не сделал ничего особенного. Смотрит открыто, как ребёнок маленький, хлопает длинными ресницами, обескураживая своим невинным вопросом. Антон теряется от такого. Что значит «почему»? Чувствует, как горит шея, точно покрываясь розоватым румянцем.       — Ну, неприлично это.       — Ой, такой ты недотрога, Шаст. Как ты ещё колючками не оброс?       — Специально для тебя отращу, — закатывает глаза и ногой даёт несильный пендаль по бёдрам Попова. — Давай уже вали отсюда, я матч смотрю вообще-то.       — Как скажете, Ваше Величество, — подносит ладонь к груди, делая лёгкий поклон головой, и поднимается с насиженного места, чтобы покинуть комнату. — Когда захочешь поговорить, приходи.       Антон остаётся один, но не торопится вернуться к просмотру футбола. Продолжает прожигать дыру в двери, словно тот, кто прервал его спокойствие несколько минут назад, сейчас ворвётся обратно с какой-нибудь тупой шуточкой и покрутит пальцем возле виска, мол «чего загрузился так, я ж дурачусь». Но этого не происходит ни через минуту, ни через пять, ни через десять. И в лёгких отчего-то становится тесно, и в животе что-то непривычно царапается, и мысли носятся вихрем в голове, натыкаясь друг на друга, как новорождённые котята, не зная, что делать дальше. Шастун несколько раз сжимает и разжимает кулак, а затем подносит его к лицу. Указательным пальцем невесомо касается лба и ведёт в точности по той же линии, которую прочертил ранее Арсений. Останавливается на кончике носа и выдыхает.       Почему нельзя трогать без спроса? Потому что Антон от этого отвык.

***

      Новая форма сидит на каждом футболисте Торпеды просто превосходно, потому что сшита на заказ. На спине большими символами написана фамилия и номер игрока, а спереди над сердцем вышит логотип команды.       — Балдёж, цвет прям под меня подходит! — восхищается Серёжа, приглаживая футболку, ткань которой очень приятно прилегает к телу.       — Тебе б ещё номер «69» на спину и точно под тебя будет, — смеётся Дима, разминая плечи.       — Только если будешь моей шестёркой, — подмигивает в ответ Матвиенко.       — Вы ещё пососитесь тут, — без осуждения выпаливает Антон, уже около минуты наблюдающий за тем, как эти двое подкалывают друг друга с поводом и без.       — Звучит как вызов, — Серёжа хватает Позова за плечи, выпячивая губы и широко распахивая глаза.       — Отъебись, Серый, ты не в моём вкусе, — дёргается Дима, пытаясь сбросить чужие руки с плеч и жалобно визжа. Конечно, он запросто мог бы выбраться, оттолкнуть или дать подзатыльник, но дурачиться гораздо веселее.       Антон в который раз за их недолгое знакомство кличет их «Бибой и Бобой», но уже без злобы, а с какой-то иронией. Он улыбается, делая базовые упражнения на ноги, приседает, растирает голени и прыгает, оглядывая поле и своих сокомандников. Вон, Лёша и Максим делают радугу мячом, в другой стороне Костя проводит персональную разминку, бегая на одном месте и высоко поднимая колени, Щербаков проворачивает корпус вбок, внутренней стороной локтя касаясь плеча, и параллельно переговаривается со Славой Чепурченко. А рядом с трибунами стоят Павел Алексеевич и Арсений. Второй что-то усердно объясняет, указывая пальцем сначала на ворота, затем на центр поля, а после неопределённо взмахивает кистью, полностью разворачиваясь к тренеру. Воля внимательно слушает, периодически кивая, и иногда что-то показывает в своём блокноте, будто советуется. И вновь в голову закрадываются ненужные мысли, наподобие: «почему именно он?». В этот раз появляется необычное объяснение, которое в некоторой степени пугает Антона. Арсений другой. Он выделяется на фоне остальных своей смекалкой, сообразительностью и складом ума. Об этом стоит поразмышлять.       — Земля вызывает Антона, приём, — голосом робота говорит Дима, щёлкая пальцами перед лицом футболиста. — Эй, Антон, как тебя по батюшке?       — Андреевич, — будто загипнотизированный сразу же отвечает Шастун и жмурится несколько раз, стараясь сфокусироваться.       — Антон Андреич, завтра ж выходной, не хочешь с нами на тренажёры выбраться? Может ещё и пару игр сыграем.       — Если ты пойдёшь, пять на пять сможем выйти, — подключается Серёжа, набивая мячик на ноге. — Большинство наших в теме.       — «Большинство наших», — Антон показывает пальцами кавычки в воздухе. — Меня недолюбливают, не хочу испортить вам день.       — Бред, у нас в команде «один за всех и все за одного», — Серёжа ловит мяч голенью, плавно опускает на землю и пинает его к ногам Шастуна. Тот реагирует незамедлительно, зажимает его стопой и, уловив выпад Матвиенко раньше, чем тот успевает сделать подкат, проворачивает трюк ногой, спасая мяч в последний момент. Они играючи борются за лидерство, то перехватывая ведение, то упуская его, до тех пор, пока в какой-то момент Серёжа не отдаёт пас Позову. Антон действует, как настоящий забивала, Серёжа, как превосходный защитник, поэтому их дуэт выглядит весьма интригующе со стороны. Если бы они решили играть до победного, то было бы сложно предугадать, кто из них в конце концов выиграет.       — Ладно, ладно, мушкетёры, я понял. Я приду, всё равно хотел позаниматься, — соглашается Шастун, улыбаясь уголком губ. Совместная тренировка звучит не так плохо, особенно, когда тебя сами на неё приглашают.       Через несколько минут Павел Алексеевич собирает всех вокруг себя, чтобы объявить какие-то очень важные две новости. На удивление команды здесь присутствует даже Шеминов. Он выглядит расслабленным и даже капельку заинтересованным. Оглядывает всех игроков, сложив руки за спиной и нетерпеливо поглядывает в блокнот Воли, будто впервые видит то, что там написано.       — Прошло всего три недели с нашего знакомства, а я уже могу сказать, что вы молодцы, — Паша гордо задирает подбородок и по залу эхом раздаётся несколько хлопков. — Конечно, я понимаю, что игра на прошлой неделе не является показателем для вас, потому что, я уверен, вы можете на много больше, поэтому в следующую пятницу мы едем на игру с Патриотами.       — Серьёзно? — Антон удивлённо вскидывает брови.       — А, я слышал про них, это же питерская молодёжка? — Шепчет Слава, не обращаясь ни к кому конкретно, но всё же ожидая ответа.       — А может ветераны уже. Я, когда в Атланте ещё был, против них играл раза два. Сильные ребята, — также тихо отвечает ему Матвиенко, придвинувшись чуть ближе, но не отводя взгляда от тренера.       — Прям сильные, — цокает Шастун, сложив руки на груди, но тоже не поворачивается к сокомандникам, не желая получить пиздюлей от Воли, который продолжает что-то усердно рассказывать. — Нас в академке постоянно против них ставили. Процентов восемьдесят игр мы забирали, а остальные почти все в ничью уходили.       — Не сравнивай. Тебе тогда сколько было? Лет пятнадцать от силы. Они сейчас не хило поднялись, — спорит Матвиенко, но вдруг ловит суровый взгляд Павла Алексеевича и замолкает.       — Я думаю, вы уже догадались, к чему я веду, — Воля набирает в лёгкие побольше воздуха. — Арсений выйди, пожалуйста, ко мне.       Антон невольно вздрагивает, услышав знакомое имя, и устремляет взгляд в сторону названного футболиста. Того сложно не заметить, он высокий, широкоплечий и, как всегда, искрится, опаляя всех вокруг своей любовью к футболу, людям, жизни. Антон такого отношения не понимает. Даже если сравнивать с тем, как Арсений относится к нему. Попадись Шастуну кто-нибудь с таким же характером, как у него самого, он бы в лицо уже плюнул и обматерил бы с ног до головы, а этот держится, ещё и шутки умудряется шутить и подкалывать.       — Рад представить вам капитана и лидера нашей команды — Арсения Попова, — Паша первый начинает хлопать, все остальные со свистом и радостным возгласом подхватывают аплодисменты.       Первые несколько секунд Шастун не двигается. Не то чтобы он очень сильно удивлён этой новости, но укол зависти всё же болезненно бьёт по самолюбию. Он наблюдает за тем, как ярко улыбается Арсений и наигранно-смущённо отмахивается ладонью, как бы говоря «ну что вы, перестаньте», а после вновь гордо задирает подбородок, мол, «продолжайте». Видит, что сокомандники смеются с этих дурацких выходок капитана, но это не издевательские смешки, а одобрительные, весёлые и заразительные. Таким и должен быть лидер. К нему должны прислушиваться, уважать, гордиться.       Антон мысленно переносится в Дьюикс, где он сам был капитаном, и это место ему досталось огромным трудом и по́том. Несмотря на это, его вышвырнули из команды с невероятной лёгкостью, будто не было тех двух с половиной лет, что он усердно вкалывал на матчах, забивал голы и убивал свои нервные клетки. Единственное, что ему тогда сказали: «Незаменимых нет». Противно.       Шастун снова возвращается в реальность. Изучает лицо Арсения, который уже идёт обратно в строй и даже не смотрит в его, Антона, сторону. Он необъяснимым образом умеет располагать к себе людей и примагничивать все взгляды к своей персоне. Антона это больше раздражает, чем радует.       — Работаем, девочки! — командует Паша, заставляя вспомнить о футболе и выкинуть из головы образ солнечного футболиста. — Разбиваемся по парам и отрабатываем удержание мяча.       — Будешь моей парой? — улыбается Серёжа, обращаясь к Диме, и тот закатывает глаза, но соглашается, сразу же перехватывая мяч. Шастун усмехается. Наверное, так и должно быть в команде: спокойно, уютно и комфортно. Дьюикс с этим местом не сравнится никогда.       Уже лёжа дома на кровати, после усердной тренировки, прислушиваясь к тихой музыке, доносящейся с кухни, и тому, как Попов невпопад подпевает словам песни, Антон выносит странный даже для самого себя вердикт — Арсений заслужил это место, как никто другой.