В погоне за невозможным

      Чайник с щелчком выключателя и вываливающимся из горлышка паром перестаёт надрывно пыхтеть и нагревать кипящую воду. Дима поднимается с небольшого диванчика и, заметив, как на кухню уже спешит жена, расплывается в тёплой улыбке. Антон чувствует себя лишним в этой семейной суете, словно подглядывает за чем-то интимным.       — Катюш, мы сами нальём, отдыхай, — ласково поглаживает свою женщину по предплечью Дима и склоняет голову в бок, чтобы заглянуть в светлое личико. Живот у Кати уже заметно вырос, но это сделало её только красивее, хотя следы усталости всё же мелькают в её движениях и глазах.       — Всё нормально, Дим, я хочу поухаживать за гостем, — успокаивающим, но твёрдым тоном отвечает Катя и принимается сама доставать кружки из шкафчиков. Дима разливает кипяток, не позволяя поднимать тяжести, и ставит перед Антоном банку с сахаром, рядом укладывая упаковку с печеньем.       Наблюдать за ними приятно, потому что сразу ощущается спокойствие, в котором нет места крикам, ссорам и недопониманиям. Может, у них и есть какие-то проблемы — куда без этого — но взаимная поддержка этой ячейки общества даёт надежду на то, что все трудности они преодолеют вместе. Надоедливую мысль о том, что именно этого не хватает в жизни, Антон старается игнорировать.       — Не стесняйтесь, кушайте. Приятного аппетита, — желает напоследок Катя и оставляет двух мужчин наедине, понимая, что разговор у них не для лишних ушей. Она вообще кажется Антону очень умной женщиной, которая идеально подходит такому же проницательному Диме.       — У тебя не жена, а золото, — произносит вслух то, что вертелось на языке всё это время, и сёрбает горячий напиток из смешной кружки с динозавром.       — Знаю, поэтому через два месяца у меня родится ещё один слиток, — посмеивается Дима, вертя в руках печенье. С ним легко как-то. Легче, чем с Серёгой, который проживает каждый день, как последний, относится ко многим вещам очень легкомысленно и никогда не лезет в душу первый. Легче, чем с Макаром, который смущается серьёзных тем и часто переводит всё в шутку, не желая теребить нервы. Легче, чем с Арсением, который ведёт себя странно: то старается сблизиться, то удерживает дистанцию. В последнее время, кстати, он практически перестал контактировать с Антоном, что самую малость напрягает, так как живут они всё ещё в одном доме, а в таком случае, заметить, когда тебя избегают — очень просто. — Ну так что? Думаю, ты не нашу семейную жизнь приехал обсуждать, можем перейти сразу к делу, если хочешь.       — Хочу, — выдыхает Антон и берёт одну печеньку в руку больше для вида, чем для того, чтобы действительно перекусить. Дима — единственный человек в его окружении, который в курсе о походах к психологу, поэтому о прошедших сеансах поговорить можно только с ним. Смущаясь уже в самом начале, Антон говорит с запинками, подбирает слова и старается не выдать своих внутренних метаний, но ближе к концу рассказа заметно расслабляется и даже сам подливает себе кипятка, не переставая воодушевлённо болтать. — Осталось узнать, кто хотел от меня избавиться таким образом. У меня есть пять подозреваемых…       — Подожди-подожди, ты всерьёз хочешь найти человека, который попросил футболиста ударить тебя по ноге, спустя почти девять месяцев? — Дима удивлённо вскидывает брови и замечает, как озадаченно тормозит в движениях и мыслях Антон. — Тох, ты меня извини, правда, но это футбол, многие получают такие травмы. Не факт, что за этим кто-то стоит, возможно, он и сам хотел тебя выкинуть. Ему за это красная карточка, пара пропущенных игр и победа его команде в турнире. Сомневаюсь, что его кто-то заставлял.       — Но он же показал «класс», — Антон отставляет кружку в сторону и повторяет жест на пальцах.       — Трибунам, болельщикам, да кому угодно, — пожимает плечами Позов. — К тому же, даже если кто-то что-то у кого-то и попросил, что ты собираешься делать с этой инфой? Как ты найдёшь этого «кого-то»?       — Не думал об этом, — признаётся честно и прикрывает глаза. Что‐то очень личное не даёт полностью отказаться от идеи поисков того человека, что нанёс Антону такой удар и сделал больно не только физически, но и морально. Интуиция, шестое чувство, третий глаз — можно как угодно обозвать этот наплыв эмоций, который сопротивляется здравому смыслу. И даже вполне разумные слова Димы не унимают любопытного червя, грызущего изнутри.       — Это плохая идея, Тох, — завершает свою речь Дима и подхватывает две пустые кружки, чтобы отнести в раковину. Всё звучит уместно и логично, вот только Антон никак не может выкинуть из головы навязчивую идею поисков, но никак не может объяснить даже себе, зачем ему это нужно. Возможно придётся снова заняться самоанализом.

***

      Говорят, что со временем человек способен привыкнуть ко всему. К ранним подъёмам сразу после будильника без «ещё пять минуточек» на полежать. К зарядке, предназначенной для того, чтобы быстрее проснуться. К утренним процедурам, в которые входят чистка зубов, умывание прохладной водой, быстрый душ и использование дезодоранта. К невкусному кофе, в который сколько сахара не добавь, всё равно будет отдавать горечью. А уже потом можно… Антон останавливается с кружкой в руках, уже готовый к тому, чтобы пойти переодеваться в приготовленные заранее вещи, как вдруг замечает бутерброды с колбасой и маслом, аккуратно расставленные в тарелке.       — Угощайся, я специально побольше сделал, чтобы тебе хватило, — Арсений проходит на кухню в тапочках, так и не убрав с плеч полотенце, которым вытирал мокрые волосы. Причёска — ещё не уложенная, растрёпанная — так смешно торчит в разные стороны, а уже бодрые и весёлые глаза освещаю собой кухню ярче, чем сентябрьское солнце.       — Я не завтракаю обычно, — без грубости и свойственной ему по утрам хмурости хрипло отзывается Антон. Отказываться внезапно становиться как-то неловко, словно приехал к любимой бабушке, которая напекла множество вкусной еды для него, а он даже не взглянул в сторону стола и убежал гулять с деревенскими пацанами. Конечно, дело скорее всего не в еде, а самом факте заботы, приятно осознавать, что о тебе тоже подумали, прежде чем усесться за стол.       — А зря, завтракать нужно, — ничуть не обидевшись, пожимает плечами Арсений и берёт с тарелки бутерброд, чтобы показательно откусить большой кусок. Это какой-то запрещённый приём: весь из себя домашний Арсений с ямочками на щеках и хитрющими глазами, в шортах и без футболки. Он — сплошная энергия, незнающая, куда себя высвободить. Так и тянет подключиться к нему, чтобы разделить на двоих эту его заряженность.       Его слова — простой совет, но Антону вдруг очень хочется ему последовать. Он присаживается на стул, не отрывая скептического взгляда от довольного лица напротив. Тот опёрся на столешницу задницей, и руку завёл за спину, словно специально открыв больше пространства для разглядывания собственного тела, но Антон упорно делает вид — то ли перед собой, то ли перед Арсением — что его интересуют только глаза. Как невинно и целомудренно. С каких пор такие мысли вообще стали нормой в загруженной голове — он не стал анализировать, слишком это сложно всё. И с Арсением как-то всё вдруг становится сложно и одновременно по необычному легко. Бутерброд самый простой из всех, что можно придумать, даже маслом не намазанный, но по меркам Антона кажется вкуснее всех тех, что он когда-либо пробовал. И вроде есть не особо хочется и настрой с утра уже на футбол, а не на быстрый перекус, но бутерброды один за одним исчезают с тарелки в абсолютной тишине.       Теперь, когда нет поводов для стёба друг над другом, когда важных тем для разговоров тоже не предвидится, а голова забита ватой из-за недавнего пробуждения — поговорить-то особо должно быть и не о чём. Однако повод находится сам и недолгая молчанка прерывается жующим Антоном.       — Я когда-то на вавтрак любил кафу ефть, — с напиханной в рот едой мычит он, стараясь сдвинуть пищу за щёки, чтобы говорить более-менее разборчиво. Сейчас он похож на хомяка и это забавляет Арсения, который, не выдержав, расплывается в смешливой улыбке. — А теперь вообще не вавтракаю.       — Почему? — оторвавшись от столешницы, решает присесть рядом, заставляя воздух вокруг пропахнуть гелем для душа. Антон незаметно втягивает этот запах носом и кое-как удерживается от желания прикрыть глаза. Пережёвывает до конца и только тогда продолжает.       — У меня на рис и некоторые крупы аллергия, а на овсянку иммунитет видимо, но я её готовить не умею, — снова кусает и делает пару новых глотков горького кофе.       — А раньше как готовил?       — Раньше не я готовил, — складывает губки бантиком и прячет глаза. Говорить на эту тему уже не больно, как было когда-то, но всё ещё неприятно, поэтому Антон ведёт плечами, всем видом показывая, что не готов продолжать разговор в этом направлении. Арсений оказывается из непонятливых и наклоняется вперёд, чтобы возобновить зрительный контакт. У них какая-то своя фишка — говорить глазами, поэтому при любой возможности они стараются разузнать как можно больше на телепатическом уровне.       — Расстались?       — Ну типа, — деланно-безразлично пожимает плечами и идёт к раковине, чтобы поставить кружку. Засиделись они уже, пора бы собираться и отправляться на тренировку, а эти разговоры ни к чему хорошему не приведут. Разве что Антону уже не хочется накричать на лезущего в прошлое, которое является очень личным, Арсения. Это не плохо, но капельку пугает. — Спасибо, Арсен, было вкусно, — улыбается через плечо и быстро отворачивается, чтобы не залипнуть на том, как тот треплет ещё сырые волосы и и подтягивается, чтобы прохрустеть каждым позвонком.       Пугает, что к Арсению он тоже понемногу привыкает.       — Эй, звезда, а кружку за тобой кто мыть будет? — цокает, но вопреки словам на кухне слышится шум воды и звяканье посуды.       А может уже привык.

***

      Ручка выводит каждую букву, торопливо скользя по белой бумаге. Список получается небольшим на первый взгляд, но от этого проще не становится. На листок выписано всего пять имён с фамилиями, а рядом в столбик выписаны короткие определения, которые могут пригодиться в будущем. Антон задумчиво прикусывает колпачок ручки и внимательным взглядом обводит красивую фамилию.       — Атталь, — тянет Антон каждую гласную. Правильней всего было бы начать поиски с него, потому что роковой удар нанёс именно он.       «Герман Атталь — полузащитник казанской команды «Алмаз». Имеет французские корни. Отличается вспыльчивым характером» — эту информацию запросто можно нарыть в интернете, чем Антон и воспользовался. Его основной и единственной выгодой в нанесении этой травмы могла стать победа команды — как и сказал ранее Дима — но сколько же проблем ему это принесло. Пропуск трёх игр, в том числе и полуфинала турнира, в котором даже за участие без победы можно было срубить очень хорошие деньги, а также полная оплата лечения порванного сухожилия, которой добился адвокат Антона. Несмотря на это, Герман был неподдельно рад, когда понял, что мяч не попал в ворота, а футболист, на котором он очень жестоко сфолил, упал наземь. И, либо он сам до конца не осознал всей ситуации, либо в этом замешан кто-то ещё, потому что «класс», вскинутый вверх был обращён в сторону болельщиков «Дьюикса» — тут уже нужно быть самоубийцей или сумасшедшим, чтобы так откровенно измываться над фанатами и соперниками. Жаль только, что выражения лиц других четырёх «подозреваемых» не видно из-за того, что камера сразу же переключилась на упёршегося лицом в скошенную траву и кривящегося от боли Антона.       Следующие на очередь для допроса в списке: Руслан Викторович, с которым у Антона с самого начала не заладились отношения — вместо ещё совсем зелёного Шастуна Белый хотел пропихнуть в команду своего племянника, но ему не позволили сделать это вышестоящие руководители. Далее двое защитников из Алмаза, которым, в точности как и Герману, выгодна была только победа. Журавлёв Димка — единственный футболист из «Дьюикса», который осмеливался дерзить Руслану Викторовичу, всегда отыгрывал матчи на высшем уровне и при этом умудрялся оставаться весельчаком команды. Он никогда не отказывал журналистам, с юмором относился к жизни и не упускал возможности подбодрить своих сокомандников перед тяжёлой игрой. Возможно здесь, в Торпеде, он стал бы отличным капитаном, если бы это место уже не было занято Арсением. Наверное, если бы Антон так не сдружился с Илюхой и не закрылся бы в себе, начав прятать чувства за маской безразличия, то они с Димой могли бы стать хорошими приятелями. Кстати об этом…       Вписывать в этот список Илью Макарова — своего лучшего друга, с которым они прошли через огонь, воду и медные трубы — Антон не стал. Поверить в то, что близкий человек, который знает о его жизни больше, чем кто-либо другой, который поддерживал в трудную минуту и, пересилив себя, разговаривал на серьёзные, порой очень тяжёлые темы, решил предать ради собственной выгоды, а после всего этого продолжать общаться, как ни в чём ни бывало — невозможно. Слишком много пройдено вместе пути, слишком много оставлено позади и слишком больно даже от мысли, что в жизни и такое возможно.       Антон прикусывает губу и невесомо водит ручкой по бумаге без какой-либо цели. Нужно бы позвонить ему, рассказать о своих догадках, поделиться переживаниями и услышать в ответ немного грубоватое, но правильное: «Ну и хуйнёй ты страдаешь, конечно, Тох. Я в деле». Он же всегда был рядом, помогал, поддерживал, что сейчас мешает ему также безоговорочно встать на его сторону? Пусть потом и от стёбов будет не скрыться, но ведь появится повод снова встретиться. Антон правда уже успел соскучиться. Взвесив все «за» и «против», берёт в руки телефон — раз решил довериться полностью, то будет идти до конца. В этот же самый момент раздаётся звонок, а на экране высвечивается номер, который Антон точно не ожидал увидеть. Он несколько раз пробегается глазами по высветившейся надписи, прежде чем принять вызов.       — Слушаю, — тон не холодный, но пренебрежительный, словно его оторвали от чего-то важного. В какой-то степени так и есть.       — Привет, Антон, — женщина на том конце провода говорит очень тихо, но то, как ласково она старается звучать слышно даже так. Становится не по себе. Антон приучил себя не вестись на это, запретил даже думать о том, что всё изменилось и с ним хотят пообщаться по-хорошему, как когда-то очень-очень давно. Но сердце скручивается в удушающую петлю и пропускает несколько рваных ударов, отчего Антон не выдерживает и смягчается.       — Что-то случилось? Ты в порядке?       — Да, всё хорошо. Я собираюсь к Марине прилететь на выходные. Может и к тебе заеду. Ты не против? — последний вопрос звучит как утверждение и Антон даже кривится, понимая, что выбора ему особо не оставляют: либо мирное соглашение, либо скандал, при котором всё закончится тем же исходом, как в первом варианте. Он думает несколько секунд и медленно выдыхает весь воздух из лёгких. В эти выходные он собирался съездить на стадион и позаниматься с парнями для себя.       — Я спрошу у Арсения, всё-таки не один живу, — пытается найти выход из ситуацию, но тот заведомо перекрыт глыбами камней.       — Сомневаюсь, что он откажет. Марина говорила, что он хороший, воспитанный мальчик, и ты с ним сдружился. Так что, если ты попросишь, думаю, он будет не против, — безапелляционно заявляет женщина и теперь говорит тем самым тоном, к которому, к сожалению, так привык Антон.       — Мам.       — Что?       — Я поговорю с ним и напишу тебе, — ставит точку в разговоре и, пока она не превратилась в запятую, спешно добавляет, — Мне нужно идти, что-то ещё?       По голосу женщины слышно, что она хотела бы возмутиться, но решила оставить это на потом. Что ж, если бомба рванёт позже, Антон хотя бы будет к этому готов. После короткого прощания слышатся быстрые гудки, которые звучат громче ядерного взрыва. Антон прислоняет телефон ребром ко лбу и сдержано выдыхает сквозь сжатые зубы. Не может в этой жизни идти всё гладко, обязательно нужно споткнуться на камне и проехаться носом по бетону.       Злость вырывается изнутри, и рука сама тянется к несчастному листку с именами и фамилиями, чтобы с силой сжать и превратить его в кусок бесполезной бумаги. Идея поговорить с каждым из «подозреваемых» всё ещё горит в мозгах синим пламенем, но теперь из-за гнева, пожирающего грудь, расцветает колючая обида. Антон расправляет список и трясущейся рукой вписывает шестого претендента на разговор, а телефон откладывает подальше. На помятом и надорванном листке красуется ещё один человек: «Илья Макаров».

***

      Договориться удалось не сразу, зато скудный диалог с мамой, в котором обычно за месяц набиралось не больше пяти слов, сейчас пестрил множеством длинных сообщений. Встретиться было решено на нейтральной территории, чтобы не смущать Арсения, который, услышав новость о том, что приезжает тётя Майя, разволновался сильнее самого Антона и каждые полчаса интересовался, всё ли у того в порядке. Марина согласилась провести семейный вечер в своей квартире вместе с мужем, сестрой и племянником. Наготовила еды больше, чем на день рождения своей старшей дочери, и даже про любимый салат «Цезарь» не забыла, поставив его специально ближе к месту, где сидит Антон. Серёжа несколько раз порывался своровать сухарики из миски, но, заслуженно получив по рукам и выслушав пару ласковых от обожаемой жены, взял кусок хлеба со стола и ушёл за парадными — как их называла Марина — штанами.       — Тох, ты пить-то со мной будешь? — Дядя Сергей не отчаивается, поэтому, пальцем подозвав Шастуна, говорит шёпотом, чтобы никто его не услышал. — Там настоечка домашняя стоит в холодильнике, просто песня, — целует большой палец и поднимает его к потолку, словно показывает насколько там прекрасный алкоголь. Вот только Антон знает, что хорошая настойка не должна превышать сорок, а тем более пятьдесят градусов и выжигать в человеке желание жить, поэтому, выпутавшись из-под заброшенной на него руки — для более заговорщической атмосферы, вежливо отказывается и идёт на кухню, помогать накрывать на стол.       Майя приезжает с аэропорта на такси, заказанном Антоном, и добирается на место только спустя пятьдесят минут. Марина встречает сестру с поцелуями, распростёртыми объятиями и комментариями о том, как сильно она скучала, Сергей белозубо улыбается и кивает в знак приветствия, только Антон неловко топчется с ноги на ногу, не зная как лучше поступить. В конце концов решает приобнять за плечи.       Первые два часа проходят в спокойном, даже можно уверенно сказать душевном, темпе. Запечённая курица вместе с приготовленным пюре и отменными салатами заставляют полностью переключить на себя внимание. Всё таки Марина прекрасная хозяйка, Сергею с ней повезло. Антон за обе щёки уплетает солёные грибы и сладко причмокивает, радуясь, что сегодня ему повезло поесть чего-то по-настоящему вкусного, а не, как обычно, абы как пожаренной яичницы, доширака, сваренного наспех или, на крайний случай, доставки. Конечно, как спортсмен и футболист, он должен правильно питаться, следить за своим весом и настроить режим сна, но, как упёртый баран, не умеющий готовить, он пролетает по всем пунктам. Когда он работал в Дьюиксе, то мог позволить себе вкусное, а главное правильное питание не из доставки, а в приличном кафе или ресторане два, три раза в день. В Торпеде, как бы грустно это не было признавать, зарплаты были значительно ниже, поэтому пришлось спуститься с небес на землю. Не «из князи в грязи», конечно, но тоже ощутимо било по достоинству и кошельку.       Майя с Мариной миролюбиво обсуждают рецепты, скорые праздники, общих знакомых, вспоминают молодость. Сергей иногда вставляет своё слово, подливая себе вышеупомянутую настойку, а дамам красное сухое вино. Антон предпочёл не пить совсем. Во-первых, завтра ему предстоит поехать на утреннюю тренировку, а бегать там с перегаром на радость Павлу Алексеевичу, который обязательно этим воспользуется, не хотелось бы. Во-вторых, пить можно и понемногу до лёгкого чувства расслабления в опьянённой голове, но тогда всё это теряет смысл. Лучше уж совсем не пить, чем пить до какого-то предела. А темы всё плывут, плывут, не заканчиваясь, и незаметно доходят до той черты, которую Антону очень не хотелось бы пересекать. Работа.       — Ну, Мариш, кто-то в двадцать один уже карьеру строит, бизнес свой открывает, а кто-то и к тридцати годам всё бегает между воротами с десятью такими же здоровыми лбами и места себе найти не может, — фраза, брошенная будничным тоном, действует, как хлёсткая пощёчина, отбивая всё желание есть. Рядом со столом, а может быть в сам стол, должна ударить молния, потому что у Антона в ушах стоит оглушающий звон. Повисает гнетущая, напряжённая тишина и только Майя делает вид, что всё в порядке, продолжает также беззаботно жевать крабовый салат, только глаза не поднимает.       — Мам, давай не будем, — прочищает горло Антон, отодвинув от себя ранее поднесённый ко рту бутерброд.       — Почему? Я, может, хочу с тобой по душам поговорить, а у тебя же всё вокруг футбола вертится, разговаривать больше не о чем. Ты мне скажи, ты на нём жениться собрался? С ним семью заводить, детей растить? — она уже не напускает на себя безразличный вид, а смотрит точно в глаза, чуть наклонившись вперёд.       — Май, прекращай, — ласково, но с ноткой строгости в голосе вклинивается в разговор Марина и поджимает губы, виновато глядя на племянника.       Она с большим уважением и трепетом относится к старшей сестре, не пытается ей дерзить, тем более грубить, но, если придётся, сможет встать на защиту родной крови. С самого детства было ясно, что отличаются они не только внешностью, но и характером, и разница в возрасте на восемь лет — лишь усугубляла ситуацию. Марина была простой по своей натуре, держалась на одной волне с молодёжью, любила разноцветные вещи и красивые украшения. Она по жизни мечтатель, который ставит перед собой цели, стремится к ним, пока те актуальны, а как только они надоедают или на горизонте появляется что-то более интересное, Марина меняет свои планы, не боясь осуждения. В своём отношении к жизни она тоже очень открыта, поэтому с ней Антону всегда было намного проще общаться — она выслушает, поймёт и в любом случае поддержит. Даже немного завидно, что своей дочери Марина легко разрешила улететь учиться в художественный институт, а когда той надоело, и она захотела перевестись на дизайнера, то её также поддержали в этом.       Майя же в свою очередь уже с детства взросло смотрела на жизнь. В школе учёба для неё была на первом месте, пара верных подружек таких же заучек и проблемы с лишним весом — это всё, что волновало её. На шумные компании, в которых часто гуляла Марина, Майя закатывала глаза, предпочитая больше книги или вечерние пробежки. Когда она узнала, что младшая сестра попробовала сигареты, то устроила такой скандал, что Марина открестилась от них на долгие двенадцать лет вперёд, но, переехав в Москву, снова начала втихаря ими баловаться иногда.       — Да я и не начинаю, — пожимает плечами Майя и снова накладывает себе салат, в этот раз грибной. — Я же переживаю, — чуть смягчается, но прямой взгляд вновь игнорирует. — Вечные ушибы, царапины, стресс, травма коленей, вывих голени, разрыв сухожилия, что дальше? К старости тебя вообще будут по частям собирать и никакие деньги тебе не помогут. Поверь мне, я женщина в возрасте, ещё не старая, но уже мучаюсь от проблем со спиной и поясницей, а ведь даже спортом никогда так усердно не занималась, — откладывает столовые приборы и облизывает губы, теперь устремляя всё своё внимание на слегка опешившего от такого заявления сына.       — У меня есть согревающая мазь очень действенная, по рецепту моей бабки делал, — начинает было Сергей, но обе сестры сверкают на него раздражённым взглядом, и он быстро сдувается, пожав плечами, а-ля «вы как хотите, а я предлагал», и подливает себе в рюмку ещё настойки.       — Мы вроде уже об этом говорили, мам. Это моя жизнь, мои ошибки. Дай мне их совершить, и в старости, если тебе это так необходимо, я скажу, что ты была во всём права.       — Ты меня слышишь? — устало закатывает глаза Майя. — Я предостеречь от ошибок тебя хочу, а ты, как муха об стекло всё бьёшься и бьёшься, не слушаешь меня совсем. Вот, не дай бог, у тебя сейчас снова порвётся сухожилие, и всё. Путь в футбол тебе навсегда заказан, и куда ты пойдёшь? Кому ты будешь нужен с такой травмой? Думаешь твои фанатики будут вечно за тобой бегать и жопу тебе целовать?       — Хватит, Май! — хмурится Марина и стукает по столу ладонью. — Мы здесь на семейном ужине собрались или на скамейке возле подъезда решили все кости друг другу перемыть?       — Нет уж, тёть Мариш, пусть говорит, — по-настоящему распаляется Антон и встаёт со своего места, вытирая руки о бумажные салфетки. — Знаешь мам, эти мои «фанатики», — рисует в воздухе кавычки согнутыми пальцами, — хотя бы поддерживали меня, а не обвиняли во всём, когда мне сухожилие порвали. Это люди, которых я в жизни никогда не видел и вряд ли увижу, а от тебя я за всё время ни разу не услышал простого «молодец, сынок, горжусь тобой»! Я разве не заслужил этого?       — О, конечно, сынок, ты такой молодец! — саркастично начинает Майя и тоже поднимается со своего места, руками опираясь на стол, чтобы наклониться ближе. Сергей от такого действия отклоняется в сторону, словно испугавшись за собственную жизнь, и настойку с собой прихватывает, чтобы та не улетела случайно на пол. — Давай я тебя похвалю за то, что ты собственную жизнь гробишь! Я для тебя стабильности хочу, простого семейного счастья!       — Знаю я какого ты от меня счастья ждёшь, — плюётся ядом Антон и весь ощетинивается, уже не стесняясь ни прижавшей ладонь ко рту Марины, ни задумчиво чешущего подбородок Сергея. — Того счастья, из-за которого отец из семьи ушёл, да? — видит, как мать на секунду меняется в лице, сдавая позиции, но не останавливается, потому что его уже несёт, и в таком состоянии нужно либо выговориться, либо кляп себе в рот засунуть. — Чего ж ты за ним не пошла, раз сын у тебя «не оправдал твоих ожиданий»? — вспоминать слова отца, брошенные напоследок, прежде чем закрыть за собой дверь, на удивление оказывается всё ещё режуще-больно.       — Антош, Май, давайте все успокоимся, — Марина касается запястья Антона, стараясь обратить на себя внимания, но её попытки кажутся такими маленькими, как и сама она сейчас, вжавшаяся в обивку мягкого стула. Она относится к тем людям, которые ссоры на дух не переносят и стараются решать всё мирно, без криков и скандалов, но сейчас её усилий никто не замечает.       — Не надо попрекать меня отцом, — Майя переходит на тот самый спокойный тон, от которого у детей холодный мороз по коже пробегался. В такие моменты понимаешь, что это самая последняя стадия злости и, сделай хотя бы один неверный шаг — тебя сожгут заживо. — Я осталась с тобой, когда он ушёл. Оплатила футбольную академию, хотя мы еле сводили концы с концами. Подписала документы о том, что не против твоего перевода в настоящую команду, когда тебе ещё не было восемнадцати. Это я была рядом с тобой всё это время. Тебе этого не достаточно? Тебе обязательно нужно было надавить на больное?       — Низкий поклон, мам. Низкий поклон, — Антон даже пытается сделать подобие реверанса, но из-за своей неуклюжести чуть не опрокидывает стакан с соком. — Вот только, когда ты давишь мне на больное, я почему-то должен молчать в тряпочку. А ты не задумывалась, что, то, чем я сейчас занимаюсь это и есть моё личное счастье, моя стабильность?       — Это не стабильность. У тебя ни семьи, ни детей, только и можешь, что мяч пинать.       — А, — Антон даже ухмыляется уголком губ и кивает несколько раз, на секунду отведя взгляд в сторону Марины, прикрывшей лицо полотенцем от безысходности. Остаётся надеяться, что она хотя бы не плачет, это разбило бы Антона окончательно. Дальше продолжает уже тише, то ли кричать устал, то ли жаль ему соседей, то ли перед тётей стыдно. — Ты в своей жизни сначала разберись, мам, а потом в мою лезь, — снова вытирает рот и руки салфетками. — Спасибо, было очень вкусно. Рад был встрече, до свидания.       — Свинья неблагодарная, — слышится вслед, когда Антон уже надевает куртку, попутно открывая дверь. Что ж, пусть будет так, чего-то другого от этой встречи он не ждал.

***

      Дома тихо и темно. Маленькая стрелка часов медленно приближается к восьми, но до сна ещё далеко. Парни в общем чате писали, что сегодня собираются на тренажёрах — это стало какой-то особой традицией встречаться там на выходных. Не обязательно было заниматься, играть в футбол или обсуждать новые тактики, в такие вечера они обычно много разговаривали, рассказывали о каких-то своих историях из жизни или болтали о ерунде. Конечно, не всегда и не все приходили на такие посиделки. Димка Позов вообще стал редко появляться в выходные, но все понимали, что жена и ребёнок на подходе — это серьёзная причина не явиться. Некоторые не появлялись из-за своих вторых половинок — таких романтиков в команде было всего двое, кроме Димы, разумеется. Кто-то просто отлёживался дома, желая насладиться предоставленным ему днём отдыха. А были и такие как Антон, которые не могли прийти по личным причинам.       Сегодня, как назло, собрался почти полный состав команды, даже было решено сыграть друг против друга несколько матчей. Антон обессиленно завалился лицом в подушку и выпустил застрявший в горле крик наружу. Вот только вместо басистого, мужского вопля, получился жалкий короткий всхлип.       Антон перевернулся на спину и уставился в потолок нечитаемым взглядом. У него вроде есть множество тем, которые он хотел бы обдумать, но в то же время, организму требуется передышка. Он устал решать как правильно поступить, как получить одобрение матери и как не увязнуть в яме, которую он сам себе роет. Слишком много хотят выдавить из одного обычного — пускай и популярного — человека. У него есть свои потребности, свои чувства и он тоже имеет право на отдых.       Входная дверь закрывается с тягучим скрипом, а в коридоре включается свет. В комнате Антона стало на несколько тонов темнее. Он пролежал без движений почти полтора часа, из-за чего мышцы начинает постепенно тянуть, напоминая о себе. В голове всего два варианта кто мог завалиться в квартиру, имея собственные ключи: либо Марина, решившая приехать и всё обговорить лично, постараться утешить, сказать, что Майя на самом деле очень переживает, и всё это было сказано на эмоциях, либо — в коридоре слышится возня и глухой хлопок, как будто кто-то приложился спиной к шкафу — Арсений.       — Ёк-макарёк, — точно Арсений.       Антон усмехается своим мыслям и поднимается на локтях, желая размяться и прохрустеть всем телом. Прошло совсем немного времени, но на душе стало легче и спокойнее. В дверь тихонько стучат, но внутрь не заходят. Создаётся впечатление, что Арсения подменили или хорошенько треснули ему по башке за беспардонность — это объяснило бы почему он не заходит в комнату с воплями «снова дрочишь?». Конечно, он выражается несколько иначе, но смысл от этого не меняется.       — Не заперто, — хрипит Антон и сам удивляется тому, как болезненно звучит его голос. Дверь приоткрывается, пуская в комнату свет и заставляя морщиться от его долгого отсутствия. — Не надо, — просит, заметив, как рука Арсения тянется к выключателю, тот понимающе кивает и прикрывает за собой дверь, снова погружая всё во тьму.       — Захотел узнать, как чувствуют себя кроты в своих норах? — слышно, что улыбается, но осторожничает. Не найдя места, куда лучше уместиться, садится на пол по-турецки прямо напротив Антона и голову задирает, стараясь разобрать знакомые черты лица.       — Типа того. Как сыграли? — Антон упирается локтями в колени и ставит подбородок на раскрытые ладони. Спать уже тянет, но почему-то сидеть вот так в полной темноте вдвоём и разговаривать о чём-то важном — или не очень — тянет больше.       — Четыре игры провели, три моя команда взяла, одну Чепура, — довольно заявляет Арсений.       — Кто бы сомневался, — по-доброму улыбается Антон. — Но, будь на его месте я, мы бы вас сделали.       — Ловлю на слове.       На какое-то время в комнате повисает тишина, но она не похожа на ту, которая давила своим молчание сегодня в квартире тёть Марины. В ней чувствуется надёжность, потому что Антон знает, если он сейчас не захочет говорить, его никто заставлять не будет.       — Мы поругались. Сильно, — Антон прикусывает губу и опускает руки, понуро свесив голову.       — Ты знал, что так будет? — Арсений не удивляется, не делает сочувствующий вдох или не пытается сразу начать подбадривающие лекции, просто сидит рядом и этого достаточно.       — Догадывался. Надеялся, что пронесёт, но не пронесло.       — Ты давно пришёл? Я, если б знал, что ты так рано домой, то никуда бы не пошёл.       У Антона всё нутро трепещет. Он поднимает взгляд, стараясь разглядеть в темноте голубые глаза, и на секунду даже жалеет о том, что отказался включать свет. Ему нравится видеть в людях искренность, особенно в людях, которые ему симпатизирует. Арсений абсолютно точно относится к числу таких. Он может развеселить одним словом, наехать, вспыхнув, как спичка, понять по одному взгляду и посидеть вот так на полу друг напротив друга, чтобы дать возможность высказаться. Хотя не совсем друг напротив друга. Антон съезжает на пол, коленками соприкасаясь с чужими коленями, и оставляет вопрос без ответа. Правда ли, что в темноте намного легче выговориться, или это только с Арсением такая тема работает — Антону всё равно, он выдыхает воздух и, облизнув губы, решает поделиться всем тем, что у него есть. Почти всем. Рассказывает о ссоре, о необоснованных наездах, о том, что ему стыдно перед тётей и капельку перед мамой, за то, на какой ноте завершился вечер. Арсений слушает, не перебивая, а после всего рассказа молчит ещё какое-то время.       — А отец…?       — Ушёл, когда мне было четырнадцать, — кивает Антон, намекая на то, что это уже давно пережиток прошлого. Переболело тысячу раз и зажило. Неважно, что сегодня его передёрнуло также, как и Майю, от одного упоминания о нём. — Знаешь, это вроде должно было сплотить нас с мамой, а мы только отдалились друг от друга.       — Иногда родители винят ребёнка в своём разводе. Возможно она это отрицает, но на подсознательном уровне думает так.       — По сути так и есть, — безрадостно пожимает плечами Антон и чувствует, как воздуха постепенно перестаёт хватать. Так не вовремя появляется желание выложить все карты на стол и полностью раскрыться, но он усердно давит его остатками совести. Ещё не хватало пугать взрослого человека своими внутренними проблемами.       — Что ты имеешь ввиду?       — Из-за меня родители развелись. Я виноват. Я был подростком, но это не отменяет того факта, что уже тогда понимал последствия, — Антон старательно обходит стороной прямой ответ на вопрос: «что именно произошло?», и Арсений считывает это за секунду.       — Что бы ты не натворил, развод — это проблемы сугубо родителей. Они взрослые люди, это решение — их выбор, — костяшками пальцев оглаживает коленку Антона, утешая его таким способом. Это действует, как сильный антидепрессант, от которого Антона ведёт. Нужно бы к врачу сходить, у него, кажется, повышенная температура, а может даже сильный жар, потому что шея горит огнём.       — Спасибо, — выдыхает вместе с застрявшим в лёгких воздухом. — А можно, ну… — запинается на полуслове, сам не зная почему вдруг это вырвалось, и экстренно пытается придумать отмазку. — Блин, забудь, глупо как-то, — нервно отмахивается и поднимается на ноги.       — Глупее, чем сидеть на полу в полной темноте и пытаться рассмотреть лица друг друга? — вслед за ним поднимается Арсений и оттряхивает невидимую пыль со спортивных шорт. Антон вообще-то убирался недавно.       — Да что-то… Как-то так легко на душе стало, так поговорили хорошо, и я подумал, может… обнимемся? — он чешет затылок, не зная куда деть руки, и водит глазами по полу, который уже начал приобретать свои черты. Арсений звонко цокает, пугая этим смущённого Антона, но в следующую секунду сам обнимает, подхватывая за талию и плотно прижимая к себе.       — Большой ребёнок, чес-слово, — бубнит он куда-то в плечо.       Неловкость, которая так хотела проникнуть в их уютный мир, куда-то резко испаряется. Антон обнимает Арсения за спину и укладывает подбородок ему на плечо, стараясь сдержать глупую улыбку, от которой скоро точно треснет лицо. Он впитывает в себя каждую секунду, боясь, что вот сейчас его оттолкнут, но этого не происходит. Арсений, словно чувствует, что эти объятия необходимы, не отстраняется, давая возможность самому решать, когда будет достаточно.       — А ещё, я не очень хороший повар, — переходит на шёпот Арсений, как будто специально делая момент ещё более интимным. Антон не замечает, как перестаёт дышать, полностью концентрируясь на чужом голосе. — Но я сварил овсянку.