Будда терпит трижды

Короткая ночь, одинокий поезд на черном, без единого горящего фонаря полустанке. Короткая для тех, кто сидит дома в тепле, под защитными амулетами. Но не для тех, кто в поезде. За окном ветер поднимает с перрона осенние жухлые листья, тащит за собой в глухую ночь. Поезд стоит, ждет сигнала отправления, но его всё нет и нет. Страх ощеривается луной. Никто не рискует выйти, посмотреть, в чем причина задержки. На рассвете смотритель полустанка, приходивший только в назначенные часы, обнаружил поезд, которого нет в расписании. Просто забыл что-то в коморке, ноги сами понесли. Всего четыре вагона, и все покорежены, словно по ним великаны топтались, а может, так оно и было. В списке поездов не значится, числится как пострадавший в катастрофе двадцать лет назад: сошел с рельс в глухом зимнем лесу, пассажиры замерзли насмерть, а кто не замерз — того забрали одзи. Тела нашли за брошенной деревней в снегу, без глаз, иссушенные, словно из них выкачали не только кровь, но и всю жидкость. Через неделю после обнаружения поезда случилась беда: смотритель потерял рассудок. Ходил по дворам, просил разместить оставшихся в живых пассажиров, указывая куда-то в пустоту за собой. Дескать, в его доме все места уже заняты. А еще спустя неделю его нашли висящим на перекладине в сарае, с отпечатками ладоней на плечах и ногах, как будто его насильно в петлю сунули. Но дома он жил один, да и соседи не видели, чтобы кто-то за всё это время к нему наведывался в гости. Киришима остановился, переводя дух. Вспомнились тусклые звезды в незашторенном окне, прохладный осенний вечер, бабушка, сидящая в широком еловом кресле, мерно покачивающемся и пахнущем смолой, его безуспешные попытки спрятаться под одеялом от страшилки, которую сам же выпросил рассказать. Бакуго спал, тихонько посапывая. Сперва он слушал, изредка вздрагивая и поводя плечом, будто пытался стряхнуть кусающую его боль, а потом травы окончательно подействовали. В какой момент его сморило, было неясно, ведь он лежал почти беззвучно. Но Киришима шестым чувством знал, что его слушали, и испытывал благодарность. Эти сказки были его отдушиной, но он не мог поделиться ими с сестренкой. По-мальчишески смелая, по-девичьи озорная и веселая, она души не чаяла в брате, но страшных сказок не любила и расплакалась, когда по дороге в Шинджу он рассказал ей одну. Больше не рассказывал, хотя острое желание разделить с кем-то то единственное, что осталось у него от бабушки, когда он с замиранием сердца, завернувшись в пуховое одеяло, ждал страшилок, никуда не делось. А Бакуго слушал, пусть и не догадывался, что с ним именно делятся, а не коротают время до ужина. Обойдя футон, Киришима сел на колени прямо напротив его лица — умиротворенного, опять без единой эмоции. А волосы и правда пушистые, как одуванчик. Рука сама потянулась, дотронулась до торчащей в разные стороны челки, но Киришима быстро ее отдернул, испугавшись, что разбудит. И улыбнулся, почувствовав непередаваемую радость, что теперь всё будет хорошо. Должно быть. Предчувствие, что он ошибается, когтистой лапой царапалось наружу, корябая сердце, но было насильно загнано обратно. Киришима нахмурился, а потом снова решительно улыбнулся. Если он хочет стать воином и перестать пугаться всего на свете, он должен довершить задуманное. Первый шаг уже сделан. — Ничего не дается просто так. Тебе страшно, и это нормально. Но ты можешь стать тем, кто будет подбадривать других своей улыбкой. Ты — солнце, которое у меня никто не отберет, даже смерть. «Если бы ты только видел, что я смог, сделал свой первый шаг», — Киришима свел брови. Стиснул зубы — наподобие Бакуго во время наказания. И не заплакал. Время приближалось к ужину. Вспомнив про Мидорию и что нужно еще сходить к Исцеляющей девочке за отваром, он посмотрел на спящего и решил, что поужинать будет не лишним, да и Бакуго наверняка проснется голодным. То-то он удивится, что о нем позаботились и принесли еду. Обрадовавшись, что всё правильно смекнул, Киришима поправил смявшееся в ногах у Бакуго одеяло, чтобы голые пятки не торчали и не мерзли, поднялся, закрыл окно и бодрым шагом двинулся к выходу. *** Когда Киришима ушел, Бакуго открыл глаза. Наконец-то он был один. Он действительно в какой-то момент заснул, убаюканный приятным голосом, но Киришима, скотина такая, зачем-то сел напротив него и дышал, как паровоз, до невозможности громкий и горячий. Свалился ему на голову, дикобраз-вместо-волос, вот и думай теперь, что с ним таким делать, раз уж мастеру приспичило поучить Бакуго самым неожиданным из всех возможных способом. Бакуго поерзал на футоне: спина не болела, легкое жжение от мази на ссадинах отступило еще в полудреме. Можно было принять любимое положение: вольготно раскинуться на спине или свернуться калачиком, и он выбрал второе. Окно оказалось заботливо закрыто, видимо, чтобы с наступлением вечера из него не дуло. Надо же какой предусмотрительный. Как будто знал, что Бакуго терпеть не может холод, абсолютно не сочетающийся со стилем его подчинения. В голове ворочались мысли-облака, неосязаемые, бесформенные, в них проваливались эмоции и воспоминания сегодняшнего дня. Бакуго пролежал так с минуту, даже не пытаясь найти в этой облачности хоть что-то осознанное, перевернулся на другой бок и зевнул. В тишине, в привычном одиночестве. Странно, а ведь он смог задремать рядом с ним, абсолютно чужим ему человеком. Потерев зачесавшийся нос, Кацуки шмыгнул, закрыл глаза и, свалив всё на действие трав, позволил уютной темноте накрыть себя беззвездным покрывалом сна. *** С севера, словно посаженные на цепь, тянулись непроницаемые тучи, а на западе заходящее солнце подкрасило небо в желтоватый неровный цвет, но сумерки стояли светлые. Двери столовой были закрыты. Киришима посмотрел на положение солнца — ждать оставалось недолго. На крыльце, свернувшись в клубок, спала белая кошка с крупными рыжими пятнами по всей спине. Она даже ухом не повела, когда Киришима опустился на корточки рядом с ней. Скоро из доздё высыпала шумная ватага мальчишек и девчонок и со всех ног бросилась к столовой. Двери за спиной Киришимы скрипнули и распахнулись. Кошка первая юркнула внутрь, вильнула хвостом и скрылась. Киришима вовремя успел отскочить в сторону, иначе его бы снесла толпа голодных учеников, среди которых он не заметил ни Мидорию, ни хотя бы Серо. Двор быстро опустел, из столовой уже доносился звон приборов и чавканье, но Киришима не рискнул зайти в одиночку и глупо стоял у крыльца, слушая недовольное бурчание своего живота. Его завтрак был опрометчиво скудным, он перенервничал и совершенно не чувствовал голод весь день. Теперь же приходилось закусывать губу и терпеть сосущее ощущение, делающее ноги ватными. Наконец заметив Мидорию, идущего в компании девушки и высокого молодого человека в очках, Киришима нетерпеливо помахал им рукой. — Помру сейчас с голоду, — выпалил он, когда ребята подошли ближе. Девушка заулыбалась. — Я Очако Урарака, а ты Киришима, верно? — Ага, новый ученик, — ответил он. — А ты не падаешь духом, мне нравится, — еще шире улыбнулась она и поманила ребят за собой. — Его учителем назначили Бакуго, я бы на его месте не расслаблялся. Он у нас не подарок, но я верю, мастер Айзава знает, что делает. Он не назначает невыполнимых испытаний, — строго проговорил юноша в очках. — Меня зовут Тенья Иида, я староста класса каменной обезьяны. Пойдемте, мы и так задержались. — Ага, — Мидория поспешил за ребятами, бросив Киришиме уже на ходу: — Садись с нами. Здесь за едой разговоры не приветствуются, но мы можем поболтать и после. Перед отбоем будет немного времени. — А сколько до отбоя? — Ну, примерно два часа. — Я должен еще успеть к Исцеляющей девочке, — замялся Киришима. Ему очень хотелось расспросить ребят о жизни в школе, занятиях и правилах, но кто знает, сколько времени займет посещение странной докторши. Вдруг ему придется ждать приготовления отвара, потом еще кормить Бакуго, и он не успеет до отбоя, в первый же день нарушив правила. — Вместе сходим, — успокоил его Мидория, мягко улыбнувшись через плечо, и Киришима приободрился. Очередь за едой выстроилась нешуточная, чуть ли не от самых дверей. Киришима еле дождался своей порции, изводясь от восхитительного запаха лапши в ореховом соусе, и поспешил с дымящейся тарелкой на подносе к Мидории, Ииде, Урараке и худенькой девушке, присоединившейся к ним за столом. Это на нее он обратил внимание на завтраке. — Цую Асуи, — представила свою подругу Урарака. — Эйджиро Киришима, — поклонившись, он сел рядом с Мидорией. — Вы, ребята, такие добрые, спасибо. Знаете, я так неловко себя чувствую. Вообще, по разным причинам. А вы такие классные все… Киришима смутился, что на радостях забыл про манеры, и уткнулся в тарелку. — Приятного аппетита, Киришима. И вам всем тоже, — хихикнула Урарака. — Смотри — миску не опрокинь, а то если еще и лапша сбежит, как пампушки… Ребята прыснули со смеху, а Киришима сначала залился краской, а потом внезапно расслабился, окинул ребят благодарным взглядом и принялся уплетать лапшу за обе щеки. — Не, не убежит, — пробубнил он с набитым ртом. — Я ей не позволю. — Всё, посмеялись — и хватит, — шикнул на девчонок Иида, поправил очки и начал бодро орудовать палочками в миске. Поочередно глядя на ребят, Киришима непроизвольно улыбался и думал, что встретил тех, с кем тоже хотел бы подружиться. Это было не так остро и не так явно, как с Бакуго, но тоже приятно. Все они участвовали в осеннем турнире, но он смутно помнил особенности их боевого стиля. Кажется, Мидория отличался большой силой, а Иида — высокой скоростью, но Киришима не готов был за это поручиться. Бакуго. Тогда все мысли Киришимы были заняты его сногсшибательным выступлением: техникой боя, отсутствием слабых сторон, его духом и отношением к соперникам. Он никого не щадил, никому не давал спуску, но и не юлил, не использовал подлые приемы. Он был похож на мифическую обезьяну с лавовыми всполохами на ладонях: громкий, шустрый, безжалостный, самоуверенный. Наверное, маме сложно было понять, что такого ее сын нашел в агрессивном мальчишке, о котором безостановочно трещал, едва переступил порог дома. Сестра же весь вечер шутила, что брат втюрился, и долго еще цеплялась к нему, изображая безответную любовь. Какой же доставучей она иногда была. Ну как он мог влюбиться в мальчишку? Глупо же. Просто он восхитительный и с него хотелось брать пример. А сейчас… «Если он проснется, ему будет голодно и одиноко. Хотя одиноко — это вряд ли, но голодно точно», — ойкнул про себя Киришима. Нужно было поскорее доесть, попросить лапшу для Бакуго и сбегать за отваром. — Киришима, — от раздумий его отвлек Иида. — Если не поторопишься, время, отведенное на ужин, выйдет. Ложиться спать на голодный желудок — плохая идея, поверь мне. Киришима удивленно посмотрел на палочки в своих руках, на полупустую миску и в три присеста доел лапшу. Он с тревогой и нетерпением ждал завтрашнего дня: не хотелось ударить в грязь лицом на первой же тренировке перед будущим лучшим другом. Он почему-то не сомневался, что так оно и будет. Просто решил, пока следил за угуйсу, прыгающими друг за дружкой в терновнике, что они с Бакуго непременно подружатся. Переводил взгляд на его взъерошенные волосы, крепкую спину с набухающими гроздьями синяков, а видел не незнакомого парня, который чуть не отдубасил его при всех за пампушки, а друга, которым тот станет. И пообещал себе, что во что бы то ни стало станет самым надежным, самым преданным его другом в ответ. По периметру школы и на некоторых дорожках в саду уже горели развешанные на деревьях фонарики. В начале весны темнело довольно быстро, но темнота эта отличалась от зимней: не была такой глубокой и всеобъемлющей. К дому с синей крышей он шел с Мидорией и Иидой, неся в руках полученный от дежурного ужин для Бакуго. Исцеляющей девочки на месте не оказалось, всем занималась ее помощница. Она-то и заявила, что после изнуряющих тренировок и плотного ужина полезно дышать свежим воздухом, и выставила ребят на улицу дожидаться приготовления отвара. Устроились перед входом в лазарет прямо на земле. Иида, окинув критическим взглядом слушателей, начал рассказывать заученные наизусть правила и запреты, действующие в школе, Мидория сосредоточенно кивал, а Киришима старался всё запомнить и ничего не упустить. Когда же бойкая помощница вынесла небольшую деревянную плошку, плотно закрытую крышкой, поверх обмотанную бамбуковым полотенцем с зеленой вышивкой по краям, ребята пожелали Киришиме спокойной ночи и убежали готовиться ко сну. Вечер стоял тихий. Уже входя на крыльцо, Киришима застыл с отваром в одной руке и порцией лапши в другой. Поглубже вдохнул холодный воздух, очищая голову, чтобы в ней, словно ярусы пагоды, выстроились запреты и правила, обдумать которые можно будет и позже. На небе проступили первые звезды, а вместо исчезнувших птиц заметались летучие мыши. 1. Запрещено спускаться в город без дозволения учителя. 2. Запрещено после отбоя бродить по территории школы. 3. Запрещено использовать силу подчинения на людях. 4. Запрещено говорить о магии подчинения с людьми, непричастными к ней. 5. Запрещено называть имя своего одзи и вынуждать других называть имена своих. 6. Запрещено призывать стихийных одзи без дозволения и контроля учителя. 7. Запрещено воровать как на территории школы, так и за ее пределами. 8. Запрещено посещать золотой зал без разрешения учителя. 9. Запрещено гонять, приручать садовых одзи и одзи, живущих в школе, или издеваться над ними. 10. Запрещены любые формы романтических отношений до выпуска из школы. 11. Запрещено подсматривать за тренировками инструкторского корпуса. 12. Запрещено помогать старцу на горе собирать опавшие листья. Слухов ходило много всяких разных. Про суровый нрав мастера Айзавы, про таинственные происшествия, даже про загадочные исчезновения некоторых учеников. Про смерти в школьных стенах. И либо слухи были чьим-то плодом воображения, либо далеко не все ученики, инструкторы или рабочий персонал придерживались правил. К слову о правилах. Если часть из них была проста и понятна, то некоторые казались странными и даже безрассудными. Например, Киришима не видел ничего такого в том, чтобы выйти во двор перед сном. Дома он часто так делал, а всё для того, чтобы посчитать далекие сверкающие кораблики на ночной глади неба, как его отец называл звезды. Целые флотилии кораблей собирались в небесном море зимой. У каждого созвездия было свое имя, у каждой яркой звезды — предназначение для путешественников и мореплавателей. Отец кутался в шубу, снимал с себя теплый шерстяной шарф, повязывал его вокруг шеи Киришимы прямо поверх воротника и принимался рассказывать истории, от которых замирало сердце, пока мать не загоняла их обратно в тепло. Или что плохого в том, чтобы поговорить с сестренкой об учебе? И уж тем более проявить уважение и помочь старому человеку. Надо будет расспросить Бакуго обо всех этих правилах и запретах. — Ты еще здесь, молодой человек? — Исцеляющая девочка ходила поистине бесшумно. — Через час объявят отбой. Ты знаешь, где твоя комната? — Угу, — кивнул Киришима. — Мне объяснили, как ее найти. В спальном корпусе на третьем этаже в левом крыле рядом с комнатой Бакуго. Спасибо за беспокойство. — Хорошо. А тебе объяснили, что после отбоя гулять по территории запрещено? — Да. — Тогда накорми его, дай отвар и беги к себе. Посуду оставишь в коридоре, утром после приветствия заберешь. Редкие звездные кораблики постепенно прятались за гребни туч. Ветер усилился. Однако стоять вот так, запрокинув голову, покрепче прижимая к груди миски с отваром и лапшой, было хорошо. Первая ночь в легендарной школе подземного дракона. Первая ночь в качестве ученика. Первая ночь за последние несколько месяцев, когда не надо грызть подушку от разочарования в себе. Первая ночь по соседству с Бакуго Кацуки — парнем, который, сам того не подозревая, поделился с ним своей силой духа. Первая ночь рядом с великим мастером, чье решение изменило его жизнь. — Мне это не снится? — вслух подумал он. — Не снится, молодой человек, не снится. А теперь поторопись. Если Айзава застукает тебя после отбоя, простым выговором ты не отделаешься. — А что будет? — Не спеши узнать, что будет. Лучше послушай старую женщину: ты здесь, потому что должен быть здесь, так распорядились боги, не испытывай их и уж тем более не испытывай нрав мастера Айзавы. Повисло молчание. Где-то неподалеку мяукнула кошка, послышалось хлопанье крыльев. Мимо, задев его волосы, пролетела летучая мышь и скрылась в темнеющей над огородами синеве. Киришима спохватился и, поклонившись, бросился к Бакуго. — Береги себя, схвативший за хвост звезду. — А? Что вы… — обернулся Киришима, потому что не был уверен, что расслышал правильно, но во дворе уже никого не было. Бакуго встретил его грозным цыканьем и возмущенным выражением лица. Он сидел на футоне, опираясь на подушку ладонями, и, не моргая, смотрел на Киришиму. — Ну и где тебя одзи носят? — рявкнул он. — Мне что, с голоду подыхать, пока ты там со сраным Дэку лясы точишь? Тут Киришима заметил беспорядок, в который превратился его футон с одеялом, и недоуменно посмотрел на Бакуго. — Че вылупился? Плохо спалось. — Я тебе поесть принес. Давай только сначала футон поправлю, а ты пока отвар выпьешь. Бакуго встал, скрестил руки на груди и уставился на странное нечто с плавающими по его поверхности бурыми стебельками, поставленное на подоконник рядом с божественно пахнущей лапшой. Его знобило, и Киришима накинул ему на плечи одеяло. — Выпей, пожалуйста, Исцеляющая девочка сказала, что это поможет. — Сто отжиманий. Это поможет. — Чего? — Киришима ошалело вперился в него. — Я же недавно поел. — А я недавно чуть с голоду не сдох. Я пью отвар — ты отжимаешься. Считай своим первым уроком по подчинению. — Как отжимания связаны с подчинением? Ты издеваешься? — возмутился Киришима. — Сто двадцать отжиманий, я пью отвар и отпускаю тебя спать, а не устраиваю разминку до самого утра. — Вообще-то ночью по школе запрещено… — пробормотал Киришима. — Че ты там вякнул? Киришима загнанно посмотрел на Бакуго и, не заметив ни капли сострадания во взгляде, обреченно вздохнул, отошел к окну и принялся отжиматься, ничего не ответив. *** Бакуго криво усмехнулся, делая первый глоток. Подчинителю расслабляться нельзя: тело должно быть в тонусе и днем, и ночью. Особенно ночью. Отвар на вкус напоминал смесь петрушки и полыни и вонял прелыми листьями. Зажав нос, Бакуго вылакал его залпом, сплюнул набившиеся в рот стебельки на пол, а затем с жадностью голодного зверя набросился на лапшу, изредка поглядывая на пыхтящего, как паровоз, Киришиму, который, надо отдать ему должное, даже старался. Киришима же думал, что Бакуго подсмотрел за ним в окно и теперь намеренно издевается. Уже на сороковом отжимании он еле поднимал тело, плечи ныли, а голова кружилась. Однако сдаться не позволяла гордость, поэтому, как только счет достиг ста двадцати, он, не чувствуя рук и ног, повалился наземь, ломано дыша и извиваясь дождевым червем в попытках приподняться. Бакуго громко заржал, что не осталось не замеченным: в комнату заглянула помощница Исцеляющей девочки, пожурила обоих и велела сворачиваться. Бакуго пора спать, вот выйдет из лазарета и пусть делает, что хочет, а Киришиме не следует нарушать правила в первый же день. Она погрозила им тонким пальчиком и скрылась за дверью. — Всё, поднимайся, хватит пыль вытирать. Комнату найдешь или тебя за ручку отвести? — Бакуго отставил в сторону опустевшую миску. Огрызаться сил не было. Поэтому Киришима просто мягко улыбнулся и заверил, что справится сам. — Вот и отлично. Надеюсь, ты готов к тренировкам, — ухмыльнулся Бакуго и опустился на футон, тут же пряча под одеяло ноги. — У меня формы нет. Это всё, что у меня… — начал Киришима, потянув в сторону рубашку. — Форму выдам. За вещами разрешу сбегать завтра перед ужином. Опоздаешь — останешься голодным. Подъем ранний. Всё, вали отсюда. Киришима кивнул и поспешил к себе. На улице заметно похолодало. Совсем стемнело. Последний кораблик утонул в черноте косматой тучи, чьи неровные края изредка озаряли всполохи. Класс каменной обезьяны и класс песчаной змеи занимали весь третий этаж спального корпуса — самый верхний. Комната Бакуго была последней в левом крыле, а его, Киришимы, следовательно, соседняя. Мидория рассказал после ужина, что парень по имени Сэн Каибара, занимавший ее, ушел из школы полгода назад. Всё было хорошо: успеваемость, настрой, друзья — да только юношу начали мучить необъяснимые шорохи и видения, которых никто, кроме него, не слышал и не видел. Учителя проверили защиту школы: ничего необычного, амулеты работали безотказно. Школьных одзи знали на пересчет, да и не напугался бы он их. Следов диких стихийных не обнаружилось. Но, несмотря на это, Сэн продолжал плохо спать по ночам, вламывался к другим, просясь переночевать, пару раз огреб от Бакуго за бесцеремонность. Еще дважды Бакуго, не выдержав, прогонял его к Сато, что жил через комнату от них, сам ночевал в его комнате, но ничего странного не видел и не слышал. В итоге обозвал соседа трусом и выдумщиком, навешал затрещин и неделю убирал всю территорию школы в качестве наказания за грубость и самовольство. В день, когда случилась беда, висела плотная жара, с далеких предгорий тянуло запахом дыма и подпаленной травы. Юношу нашла его подруга Ицука Кендо, которую учитель отправил на его поиски: он пытался повеситься на тренировочной перекладине во дворе, пока другие ученики были заняты вечерней медитацией в додзё. На следующий день Сэна забрали из школы родственники. Больше о нем никто ничего не слышал. Дверь бесшумно открылась. Киришима поежился, заходя в прохладное помещение. Комнатка была совсем маленькой и узкой. Небольшое окно выглядывало в сад. Сквозь густеющую предгрозовую темень проступали белые лепестки сакур и яблонь. Между деревьями летали редкие светлячки. В траве под окном кто-то возился. «Наверное, ёжик или змея», — подумал Киришима. Он расстелил футон на полу, нашел забитую в дальний угол шкафа подушку и тонкое одеяло, лег и, сбив одеяло в валик, прижал к себе. Из окна ощутимо дуло, и Киришиме всё-таки пришлось подняться с уютного лежбища, чтобы его закрыть. Какое-то время он ворочался, приноравливаясь к непривычно низкой плотной подушке, то прижимая одеяло к себе, то укутываясь с головой, пока не расслабился и не задремал. Правда, ненадолго. Его разбудили странные шорохи за окном, совсем не похожие на возню обычной ночной живности. Было в них что-то неестественное, как будто кто-то тихонько шлепал ладонями по воде. Но стоило распахнуть окно, как звуки тут же пропали. Списав всё на разыгравшееся воображение и впечатлительность, Киришима снова улегся, но тотчас сел. Теперь шорохи разносились не со стороны окна, а за дверью. Словно рядом с комнатой Бакуго кто-то топтался. Стараясь не шуметь, Киришима подкрался к двери и приоткрыл ее. Здравомыслие подсказывало не высовываться, кольнувший в солнечное сплетение страх тоже, но вечно влезающая в авантюры отцовская его часть быстро разобралась с внутренним голосом, заглушив его любопытством. Сумрак коридора встретил его абсолютной тишиной. Но вскоре справа шоркнула дверь, и в свете едва взошедшей тусклой луны, несмело заглядывающей в боковое коридорное окно, мелькнул силуэт, похожий на крохотного динозавра, который проковылял к двери Бакуго и протиснулся в образовавшуюся щель. Другой бы, возможно, спрятался в своей комнате и носу не казал до самого утра, но Киришима не был бы Киришимой, если бы не последовал за диковинным созданием. Войдя в комнату Бакуго, он огляделся. Футон в углу рядом с закрытым окошком, шкаф сбоку, небольшой стол слева впритык к стене и стул, на столе аккуратная стопка тетрадок, карандаши в пузатой прозрачной колбе и горшок с цветком. Что там росло, в темноте было не разглядеть. И никаких мелких динозавров, никаких разбегающихся в стороны теней, одним словом — ничего. Комната была пуста. — Эй, ты тут? — позвал Киришима. — Ты одзи? Ответа не последовало. — Домашние одзи обычно принимают форму котов, ну, или пауков, шерстяных комочков с булавочными глазками, а, еще бывают как птички, но без клюва и с прыгучими лапами, как у лягушек. Динозавров я только в книжках видел по биологии и истории Земли. Хм, и еще в книгах про стихийных одзи. Но ты не можешь быть стихийным, здесь же везде защита. Не показалось же мне, — почесал Киришима затылок. Так уж он был устроен: не пытался анализировать замечаемые краем глаза странности: ни в детстве, ни сейчас. Просто видел и принимал как само собой разумеющееся. Если что-то существовало, оно просто существовало и всё. «Не нужно препарировать лягушку, чтобы признать ее существование», — часто говаривал отец, когда Эйджиро крутился под ногами с вопросами обо всем на свете. Киришима улыбнулся, ему по-прежнему никто не ответил. — Какой стесняшка. Ну и ладно, надеюсь, ты хотя бы не злой. Пройдясь от двери до окна, он остановился и закрыл глаза. Пахло совсем не так, как в его комнате. Наверное, это был запах хозяина. Находиться здесь без спросу было неправильно. Да и просто заглядывать сюда тоже. Неизвестно вообще, как Бакуго отреагирует, если узнает, что он зашел без разрешения. И будет прав при любом раскладе. Киришима понятия не имел, чего ждал и почему не уходил. Страха не было. Видимо, привычка, тянущаяся из детства, видеть то, чего не видят многие. Из состояния полутранса его вывели шаги. Кто-то поднимался по лестнице. «Айзава», — испуганной птицей забилась мысль, и Киришима метнулся из комнаты, закрыл за собой дверь и юркнул к себе. Шаги поднялись до их этажа, затихли и снова двинулись вверх по лестнице, всего на пролет, скрипнула дверь. «Выходит, Айзава начинает обход с чердака», — решил Киришима. На этот раз пронесло. Он обессилено рухнул на футон, забрался с головой под одеяло и быстро отрубился, больше не слыша никаких подозрительных шорохов. Не подозревая, что поднимут его не к приветствию, а в чертовы четыре утра, когда намытая моросящим дождем рассветная полоса вспугнет черные тени в саду и перламутром покроет рогатые вершины, а вслед за ними и далекий, пробуждающийся на пологих склонах предгорий лес. Под подушкой, заблудившийся во сне Киришимы, грохотал поезд с такими же заблудившимися в ночи пассажирами и маленьким динозавром, спрятавшимся от людских взглядов под лавкой. Внутри его каменного тела таинственно мерцали гнилушки. Примечание: *Название главы — это часть стихотворения Масаоки Сики из «Рукописного собрания хайку». Короткая ночь. Слышу — будто бы под подушкой грохочет поезд…