Будда терпит трижды

Дверь открылась с таким грохотом, будто ее вышибли из петель. Киришима сел, сонно потирая кулаками глаза. Сердце зашлось перепуганным вороненком, рвануло прочь с такой силой, что голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. В следующее мгновение в лицо прилетел ком одежды, больно врезавшись в переносицу. — Одевайся и на выход! Перед ним стоял Бакуго. Руки в карманах широких черных штанов, оранжевый пояс, на одном из концов которого были вышиты вертикально в ряд два черных круга, черная майка с перекрещенными оранжевыми линиями на груди, в цвет пояса, на ногах — темно-зеленые тапочки для боевых искусств. — Еще же сигнала не было. Разве можно… Бакуго прервал скомканную речь Киришимы одним взглядом, в котором плескалось раздражение. Пока не убийственное, скорее, предупреждающее. Узкие глаза вдруг сделались неестественно широкими, потемнели в неверном сумеречном свете, природный их цвет словно смешался с темной краской и пропал. Напряженное лицо заострилось, уголки губ дрогнули, разъехались в стороны, обнажая в кривом оскале зубы. Киришима не успел ничего сообразить, как его вздернули за грудки на колени, рубашка с обреченным хрустом треснула, расползлась неровным зигзагом. В лоб с размаху впечатался чужой лоб. — Слушай сюда, скотина зубастая. Хочешь поспорить — пихай свои кости в форму и вперед. Уложишь на лопатки — разрешу вставать на восходе. А пока будешь делать так, как я скажу. Попробуешь сбежать, я тебе ноги переломаю. Усек? Киришима зажмурился, пытаясь побороть ярость, заменившую мимолетный испуг. Теперь она выталкивала сердце из глотки и расходилась кругами до самых кончиков пальцев. Схватил удерживающую его руку за запястье и сжал с такой силой, что на взбешенном лице Бакуго заходили желваки. Ему было больно, он еще не отошел от побоев, но молчал, не мигая, втаптывая в землю взглядом — страшным и таким пронзительным одновременно. Как молнии на севере: жуткие и вместе с тем заставляющие цепенеть в животном восторге. Потеряв чувство самосохранения, Киришима открыто посмотрел в эти обещающие страшную кару глаза и улыбнулся. — Ладно, усек. Не злись. Если уложу на лопатки, больше не буди меня ни свет ни заря. У меня ж чуть сердце не остановилось. Бакуго цыкнул, грубо отпихнул его и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Принесенная форма оказалась черно-красного цвета: красные легкие штаны, черная майка и скромные черные тапочки. — Мой любимый цвет, — прокомментировал Киришима, когда вышел на улицу. Бакуго стоял спиной к нему, неотрывно глядя куда-то вдаль. — Сейчас голым заниматься будешь, если не заткнешься. Красный Бакуго не любил, поэтому особо не думал над выбором, когда пробрался в прачечную, а затем в каморку, где лежали новые комплекты одежды. У каждого ученика был свой цвет. Те, кто не определился, носили синий. К слову, сегодня большого выбора-то и не было. Формы для учеников второго класса шились на заказ, всё остальное было спонтанной фантазией монастырских портных, и довольно часто некоторые вещи пылились в дальнем углу, напрасно дожидаясь своего хозяина. Вот как эти красные штаны. Их Бакуго видел еще два года назад. Лежали поверх горки разноцветных штанов вперемешку с рубашками, майками и поясами, да так и остались ничейными. В школе подземного дракона красный цвет считался плохой приметой. Ничего, будет напоминанием, с каким остолопом пришлось связаться и чего стоит сделать из него воина, решил Бакуго, когда, осмотрев находку на предмет возможных дыр, хмыкнул и прихватил с собой вместе с подвернувшейся под руку такой же, как у него, майкой. «Даже моль побрезговала», — похихикал про себя он. — Бакуго, — тихо позвал Киришима. — А ничего, что сигнала подъема еще не было? Запрещено же… Бакуго обернулся, презрительно усмехнувшись, и Киришима стушевался, забыв, что вообще-то первым делом при встрече собирался спросить про динозаврика, замеченного вчера после отбоя. — Ссышь? — спросил Бакуго прямо в лицо. — Что? Я? Нет… — Тогда заткнись и за мной. Вопреки ожиданиям Киришимы, направились они не в додзё, и даже не в сад, где располагались тренировочные поляны, а к огородам. Аккуратно обойдя грядки, юркнули под развесистое яблоневое дерево, за которым начинался крутой спуск с горы к журчащему далеко внизу ручью. До восхода было еще далеко, но на востоке весенний рассвет неровными, размытыми дождем струями уже стекал на горы и высветлял вершины, перемешивая густую синеву с перламутром. Ночной мрак постепенно разбавлялся светом, но разглядеть в нем хоть что-нибудь было по-прежнему тяжело. Боясь поскользнуться на шатких камнях и влажной земле, Киришима напрягал зрение, пытаясь понять, куда ставить ногу и можно ли удержать равновесие, балансируя на каменных выступах, с каждым шагом передвигаясь всё медленнее. Уже даже не думая о том, что потерял Бакуго из виду. Хотя чуткий слух различал шаги ниже по склону: осыпающиеся камни, треск обломившейся ветки, шорох крыльев разбуженной птички. — Ты там сдох, что ли? — окликнул его Бакуго. — Давай быстрее. — Почему мы… — Киришима остановился, переводя дух. — Потому что есть правила и запреты, которые я неукоснительно исполняю, — хохотнул Бакуго из наползающего на гору тумана. — После отбоя и до подъема нельзя таскаться по территории школы и за ее пределами. Мы не на территории школы, но и не за ее пределами, так как эта часть склона принадлежит старцу, который здесь обитает. Он часть нашей школы, но эту землю отдали ему, его редко кто видит и, возможно, он даже не существует, поэтому всё, что от огородов и до реки с восточной стороны горы, не принадлежит никому, а значит, не подчиняется школьным запретам. — И когда ты это придумал? — камень под ногой Киришимы неудачно закачался, и он схватился за первый попавшийся куст, ободрав ладони колючими ветками. — Ай! — Тихо, — зашипели на него совсем рядом. Бакуго схватил его за локоть и потащил вправо. — Тропа, — шикнул он на ухо. — Где? — Иди за мной. Воин не может быть неуклюжим, а ты — хуже дикобраза. Смотри под ноги, сказал же! — и отвесил Киришиме затрещину, когда тот в очередной раз спотыкнулся о камень. Рука у Бакуго была тяжелой. Потерев место ушиба, Киришима измученно рассмеялся. Хотелось под одеяло на согретый за ночь футон. — Не спеши, я ж дороги не знаю и темно. — Может, тебя еще на ручках понести? Совсем сбрендил. И клешни ко мне свои не тяни, сам давай, ножками! Ничего не оставалось, кроме как, чертыхаясь, идти за Бакуго, стараясь не упускать его из виду и сильно не отставать, благо темп тот немного сбавил. То ли пожалел плетущегося за ним юношу, то ли осторожничал, так как спуск стал круче. От влажной прохлады волоски на загривке и руках встали дыбом. Бакуго хотелось поскорее размяться. Ноги промокли, а штаны неприятно липли к телу. Моросящий дождь даже не думал прекращаться. Хорошо хоть земля не размокла, видимо, так и моросил всю ночь: сыпал мокрую пыльцу на землю, не перерастая в ливень. Позади натужно пыхтел Киришима. Он то нагонял его, то сопел в тумане, скрывшись из виду. Раздражало. Особенно дебильная улыбка, которую Киришима постоянно клеил к губам. Как можно улыбаться тому, кто тебя ни во что не ставит? Кто хотел бы, чтобы тебя здесь не было. Потому что от тебя одни неприятности. Да, у Бакуго теперь есть ученик, но какой ценой! Стоило ли оно того? Ночь в лазарете успокоила мысли, оставив одну чистую, родную злость. Он не был обижен, во всяком случае, ему так казалось. Если бы не дурацкое стечение обстоятельств, ничто не помешало бы ему стать командиром группы на первой вылазке. Ведь только у него из всего класса был опыт столкновения с настоящим одзи. Да еще у двумордого и Дэку, которые были с ним. Но основной удар он принял на себя. Любое испытание, встреченное лицом к лицу, делает воину честь. Он всегда так думал и сейчас не отказывался от своих убеждений. Если надо, он всех одзи на рога поставит, но научит вечно лыбящегося недотепу, ойкающего через каждый выскочивший из-под ноги камень. И всё же было обидно, до ощущения кислючего кизила во рту. Надо признать, по пробуждении всё-таки пришла слабая мыслишка: пойти извиниться перед Айзавой. Если потребуется, даже встать на колени и вымолить прощение, избавиться от необходимости что-то придумывать с неуклюжим дикобразом, сбагрить его Айзаве и пусть делает, что хочет. Мастер наверняка отправит его куда подальше, с глаз долой. Приступить к занятиям, усердно учиться, ведь совсем скоро весенняя череда тренировочных турниров, в которых он, будучи учителем, не сможет принять участие. Но мыслишка была, честно говоря, так себе. Слабоватая для будущего воина номер один. Подленькая по отношению к восхищенному им придурку. И он смял ее вместе с одеялом и зашвырнул в ведро с грязным бельем, прежде чем выйти в предрассветное утро из лазарета. — Долго еще камни считать будешь? — съязвил Бакуго, обращаясь к фигуре, которая собиралась спрыгнуть к нему с заросшего карликовой березой выступа: приноравливалась то так, то эдак, но всё никак не могла решиться. — Почти пришли. Увидишь невысокую белую стелу с тремя иероглифами, сворачивай налево. И поспешил вниз, остановившись только у стелы. Поначалу сверху доносились лишь шорох мелких камней, скатывающихся по склону, и сдавленная ругань, а затем показался взъерошенный Киришима. — Налево сказал! — зарычал Бакуго и, схватив за локоть, потащил за собой по едва различимой узкой тропе, которая в скором времени оборвалась небольшой каменной террасой перед черной пастью пещеры. Киришима ахнул и заворожено уставился на сбегающие тонкими нитями водопады по обеим ее сторонам. — А вода откуда? — не удержался он. — С неба, не тупи, — фыркнул Бакуго. — Собирается в ложбинки между камнями, а потом стекает, когда дожди сильные. Че застыл? Заходи. — Тут кто-нибудь живет? — Киришима подошел к одному из водопадов, ловя в ладони срывающуюся влагу. Темную грязь и выступившие на царапинах капли крови холодная вода смывала без труда. — Не живет тут никто, — ответил Бакуго, заходя в пещеру. Внутри пахло сыростью и грибами. С потолка капало, изредка попадая по макушке. В дальнем углу мигал одинокий светлячок. Бакуго не было всего неделю, а уже пара лисиц, столующаяся здесь, нанесла груду мусора, состоящую из веток, листьев и каких-то оборванных тряпок. Бакуго прошел вглубь, присел на корточки под низко выступающим каменным сводом, в нише на ощупь отыскал тайник, достал длинные свечи, чиркнул спичкой. Три крохотных огонька, конечно, не разогнали плотную тьму, которая покинет пещеру только с восходом солнца, но так хотя бы можно было видеть лицо своего ученика. Бакуго поднялся, разминая плечи, слыша, как сзади топчется на месте Киришима. Ну что за ребенок? А ведь мог использовать шанс и напасть со спины. Так многие бы сделали, желая урвать возможность поспать подольше. Так сделал бы Бакуго, поставь мастер такое условие. Застать врасплох того, кто готов и ждет нападения, не подло. Но вместо этого Киришима мялся у входа, а потом и вовсе задал наиглупейший вопрос. — Чем займемся? Ну, то есть… у нас первое занятие… Но что мы будем делать? Учиться использовать чи? — Лет сколько? — Что? — Тебе лет сколько? — повторил вопрос Бакуго, оборачиваясь. — Пятнадцать, осенью шестнадцать исполнится. — А так и не скажешь… — Что? — Ты тупой? Дурачок, может? Киришима застыл, комкая в руках широкие штанины и, не мигая, смотрел на Бакуго. Уголки его губ опустились, а лицо сделалось совершенно потерянным. Бакуго досадливо фыркнул. — Че молчишь? — руки снова в карманах, плечи сведены вперед. Старая привычка, от которой не просто избавиться. — Я не тупой… Читать умею. Правда, с математикой не очень лажу… — Ты тупой, — констатировал Бакуго и стремительно сократил расстояние между ними. Тяжелая капля бахнулась с потолка на его светлую макушку, и он яростно стряхнул ее. — Почему не напал, спрашиваю? Я зажигал свечи, сидел к тебе спиной, на корточках, у тебя был шанс уложить меня на лопатки. Почему не напал? Бакуго неотрывно следил за лицом Киришимы. Растерянность, удивление, озадаченность, понимание — эмоции сменяли одна другую, словно речные волны у берега. — Это было бы нечестно, — прозвучало робко и совсем неуверенно. — Я хочу знать правду. Ты хотя бы подумал о таком варианте? Ладно, на горе ты не мог меня догнать, но здесь-то я был в нескольких шагах от тебя. Ни один ответ не удовлетворил бы его. Наверное. Потому что Бакуго злился, а злость сложно удовлетворить. Поэтому Киришима сказал то, как было на самом деле. — Да я как-то забыл. И потом, ты бы услышал мои шаги. Ну и, наверное, я не хотел этого делать. Во всяком случае, не так. Не мужественно ведь. Я не идиот, я понимаю, что и так разочарую тебя, потому что ни черта не умею, но мне не хотелось разочаровывать тебя еще сильнее. Бакуго поджал губы, проглатывая зачесавшиеся на кончике языка оскорбления. Не мужественно, видите ли, ему. — Рассказывай сказки Дэку и его компашке, а меня за нос водить не надо, — наконец, выдавил он из себя. — И больше не смей заглядывать в мою комнату без разрешения. Иначе я тебя живьем закопаю и водичкой полью, чтобы волосня твоя дикобразья проросла и служила всем напоминанием. ЧТО. КО. МНЕ. В. КОМНАТУ. БЕЗ. РАЗРЕШЕНИЯ. ЗАХОДИТЬ. НЕЛЬЗЯ. Если понял, кивни. Будто в тумане прозвучали последние слова Бакуго. Зыбкие, глухие, но такие отчетливые, как гул колокола. Киришиму словно оглушили. Рассудок затопила звенящая пустота. Воздух застрял где-то в глотке, отчего кивка не получилось. К горлу подступил противный клубок из чего-то склизкого и тяжелого, который он никак не мог проглотить. Выплюнуть не позволяло чувство, что, если он попробует, его попросту стошнит. Киришима схватился за горло, пытаясь унять спазм. *** Что-то определенно было не так, только Бакуго не мог понять, что именно. Это было сродни ступору. Он видел нечто подобное у одного из пациентов отца. Киришима побледнел и напрягся, его лицо превратилось в каменную маску, горло свело судорогой, и он словно давился застрявшим в нем комком слипшегося риса. — Чтоб тебя! Приди в себя, — заорал Бакуго, тряхнув Киришиму за плечи, и тот повис в его руках тряпичной куклой. Пришлось стукнуть ребром ладони по переносице, не сильно, но достаточно, чтобы тот очнулся, схватившись за кровоточащий нос. — Что случилось? — уже спокойнее спросил Бакуго, протянув Киришиме носовой платок. — Н-ничего, — заикнувшись, слабым голосом ответил тот, вытирая нос и запрокидывая назад голову. — Давай начнем занятие. — Мы уже начали. Я жду, когда ты уложишь меня на лопатки. А ты зачем-то бесишь меня вместо того, чтобы побить, — ухмыльнулся Бакуго и встал в стойку. Облегчение, которое он испытал, когда Киришима вернулся к нему в реальность, было непривычным. Но искренним. Киришима ничего не тронул в его комнате и вряд ли вообще что-либо успел разглядеть. В любом случае, дать понять, что он всё знает, было не лишним. Во избежание повторения. В том, что парень честный, понятливый и без камня за пазухой, хоть и со своими скелетами в шкафу, Бакуго не сомневался. Чи он использовать не умеет, как же. Держи карман шире, может, кто и поверит. Боится использовать — вот это больше похоже на правду. Выходит, мастер Айзава сразу это понял, но разбираться не стал. Или же наоборот, присматривался, пока Киришима порог их додзё обивал, и, наконец, увидел в нем то, что Бакуго пока не смог. То, из-за чего отказал в категоричной форме, а потом согласился, когда Бакуго накосячил. Почему? Дикого одзи он не испугался, а чи, значит, страх пробуждать мешает. Любопытно. Бакуго довольно оскалился. Непростые задачки — самые интересные. Чем уровень сложности выше, тем пуще разгоняется кровь. Раздражение, копившееся в груди с самого пробуждения, неспешно расправляло крылья азарта. Хохотнув — больше похоже на рык, чем на смех, Бакуго отдал свою первую боевую команду ученику. — Хочешь по-честному? Будет тебе по-честному. Нападай. *** Безусловно, это была фантастическая, абсолютно невыполнимая для сегодняшнего утра задача — уложить Бакуго на лопатки. Зато она отвлекла от воспоминания, молнией пронзившего тело от сердца до пяток, о руке отца, тянущейся к нему из-под земли, и о воде, которой было очень много вокруг. Киришима двигался неуклюже, мало заботясь о тактике, полагаясь только на свою силу. Ничего другого и не было в его распоряжении: ни опыта сражений, ни сноровки, ни боевой изобретательности, ни хитрых маневров. И каждый раз Бакуго змеей ускользал от его рук, не даваясь, лениво щерясь, чтобы в следующее мгновение прижать щекой к неровному камню, скрутив за спиной в захвате локти. После, наверное, двадцатой попытки, весь грязный и вспотевший, Киришима примирительно поднял руки ладонями вперед и плюхнулся на задницу. Он еле дышал, а от напряжения дрожали колени. Бакуго возвышался над ним. Спокойный. Скучающий. И хоть бы дыхание на такт сбилось! Так нет же, дышит, как ни в чем не бывало. Как будто просто шаг ускорил, да и только. В последний раз он ловко обошел Киришиму сбоку, подпрыгнул и, белкой перескочив над его головой, потянул за руку в противоположную сторону. Прямо в стену пещеры. До звездочек перед глазами. Киришима даже понять ничего не успел. — С такой реакцией одзи на тебе живого места не оставят. Помнишь, как схватил меня в комнате за запястье? Ты сделал это, потому что я тебе позволил. Здесь ни разу не позволял, и ты ни разу не схватил меня, даже не прикоснулся. Не знаю, сильный ты такой от природы или тренировался, но ловкости и скорости в тебе меньше, чем в самом неуклюжем дикобразе. И это первое, что мы должны исправить. Пять минут на поссать, и расскажу основы использования чи. *** Солнце было еще за горами, когда Киришима, прихрамывая и потирая ноющее плечо, вышел из пещеры в поисках места, где бы справить малую нужду. Везде и на всем лежали серые рассветные тени. Дождь прекратился. Туман ластился к ногам, словно проголодавшийся кот в ожидании тарелки с молоком. Тучи сдуло за горизонт, и утро обещало быть чистым и ясным. Даже теплым, если солнышко не поскупится, а ветер не разыграется и не придет с гор резвиться в школьном густом саду. Потянувшись, он пристроился за разросшимся терновником и приспустил штаны. Неподалеку послышалось такое же журчание, и Киришима, по-кошачьи прижмурившись, довольно задышал полной грудью. — Эй, дикобраз, — услышал он над ухом насмешливый голос. — Хватит причиндалы проветривать. До подъема недолго осталось. Мне про чи тебе рассказать надо и успеть вернуться. Желательно, никого не встретив по дороге. Моментально покраснев, Киришима натянул штаны и бодро поскакал за Бакуго в пещеру, забыв про боль, которая еще недавно кусала тело, когда его валяли по полу, и потирая шею в попытке прогнать мурашки в том месте, где чужое дыхание обожгло кожу. *** Бакуго, на первый взгляд, вальяжно развалился на полу пещеры, закинув ногу на ногу. Но то, как он поводил плечами, кривился, устраиваясь на жесткой каменной поверхности, выдавало, насколько тяжело далась ему возня с Киришимой, потому что дракой это уж точно назвать было нельзя. — Болит? — тихо спросил Киришима. — Завались. — Ладно, — Киришима почтительно сел на колени неподалеку от него. Бакуго бездумно глазел в потолок, закусив губу. Поди попробуй объясни то, чем пользуешься с детства. Силуэт Киришимы утопал во мраке, но Бакуго повернул голову не к нему, а в сторону дрожащих огоньков догорающих свечей, по которым можно было рассчитать время и не увлечься. — Если коротко: чи — это способность призывать домашних одзи. Для этого нужно поймать связь. Говорят, все чувствуют ее по-разному. Когда зову домашних, свербит в глотке. Если ничего не свербит, но я вижу одзи, значит, они дикие. Если нос чешется — приперся стихийный. — Смеешься надо мной? — не выдержал Киришима. — А когда в жопе зудит, какой это одзи? — Ты, волосня-вместо-мозгов, новый вид! Валяюсь тут с тобой вместо того, чтобы тренироваться. Что угодно от безделья зудеть начнет. На попытку возразить Бакуго шикнул и продолжил. — Когда подчинение становится продолжением кунг-фу, оно эффективнее всего, но я не могу научить тебя кунг-фу за пару месяцев, зато могу показать основы. Без кунг-фу подчинение опасно: тело не выдержит, да и сражаться ты как будешь? Некоторые погибают еще до поступления в школу, так как начинают использовать силу, о которой понятия не имеют, сталкиваясь с очень быстрыми, хитрыми, изворотливыми одзи. Чтобы быть уверенным, кто именно пришел, ты должен выяснить, как и на кого реагирует твое тело. Потому что даже при простом чи вместе с домашними одзи может прийти кто-нибудь еще. Так говорил Айзава. Как по мне, так бред лесного духа. Но про реакции я согласен. План тренировок такой: неделя на основы кунг-фу и медитацию, уложишь меня на лопатки — разрешу вставать на восходе, призовешь домашних за неделю — разрешу брать добавку на завтраке. Я подтолкну связь, ты почувствуешь, когда будем медитировать. Первая медитация завтра, на рассвете. — Ты так уверен, что за сегодняшний день я не уложу тебя на лопатки? Бакуго презрительно фыркнул, даже не удостоив ответом. — Я не закончил. На рассвете медитация, днем тренировки, вечером математика, мне дебил под боком не сдался. Сегодня после завтрака разрешаю сбегать домой. Даю тебе три часа: не вернешься к сроку — будешь всю неделю очищать пруды от осыпавшихся лепестков. Вопросы? Сев в позу лотоса, Бакуго принялся разминать руки и спину. Воспоминания об ударах палкой всё еще прокатывались по спине шипящими, кусающими кожу угольками, ныли тугой болью — не сильной, не выворачивающей тело наизнанку, как было во время наказания, но настырной и противной. Слава ками, Киришима имел такт не вглядываться в него, не смотреть обеспокоенно каждый чертов раз, когда их глаза встречались. Просто слушал. Просто сидел рядом. Словно кот, который пришел и улегся, и плевать хотел, что место не для него, да и ни для кого вообще, что Бакуго в принципе не любит, когда кто-то рядом, слишком близко. И прогнать рука не поднимается, и погладить не просит. Бакуго прикрыл глаза, слушая водопад и далекое пение птиц. Десять минут прошло, не меньше, прежде чем Киришима тихо позвал его. — Бакуго… — Учитель, — огрызнулся тот. — Учитель… — Мм? — Почему без разрешения нельзя приходить в золотой зал и помогать старцу на горе собирать опавшие листья? — А, ты про эти дурацкие правила, — приоткрыл один глаз Бакуго и снова закрыл. — В каждой школе подчинения есть своя защитная сутра, у нас она в золотом зале. Старец, говорят, дух, ее защищающий, а под видом опавших листьев могут скрываться духи одзи, поэтому собирать опавшие листья на его склоне — плохая примета. Как по мне, так это всё чушь, да и золотой зал — не зал. Там такая защита, ловушки, инструктора дежурят, мышь не проберется. Да и что в ней такого, в этой сутре? — Ты не веришь, что сутра действительно защищает? — Я не знаю, так тебе понятнее, обуза? Лицо Киришимы было серьезным и сосредоточенным, ни тени улыбки на губах, еще немного и можно будет послушать, как работают шестеренки в его голове, осмысляя полученную информацию. Он так же серьезно кивнул, проглатывая новое обидное прозвище, а потом спросил: — От чего нужно защищать школу, если в ней столько подчинителей? Бакуго швырнул в него мелкий камень. — Сам мне на этот вопрос ответишь через месяц. Не ответишь — лишу ужинов. — Баку… Учитель! — возмущенно вскрикнул Киришима, но Бакуго уже не обращал на него внимания. Задув свечи, он жестом велел Киришиме подняться. Обратный путь проходил в молчании. Киришима перенервничал, устал, ныли ободранные ладони, и внимательный, изучающий взгляд Бакуго только настораживал. Иногда они поднимались плечом к плечу. Но длилось это недолго: Бакуго всегда ускорял шаг, чтобы не идти вровень, дергая плечом с досады, когда Киришима едва касался его, нагоняя. Если бы Киришима просто не умел держать дистанцию — было бы еще полбеды, но Бакуго казалось, что он делает это намеренно, влезает в его личное пространство, словно ему можно. Но ему нельзя. Он ведь даже не притворялся, что совсем ничего не знает про чи. Принял как само собой разумеющееся, даже вопросов не задал. Дать бы ему по башке, чтобы всё выложил, как на духу. Был вариант спросить прямо, но не хотелось, чтобы эта скотина дикобразья подумала, что Кацуки волнуют его секреты и страхи. Хотелось выть. Сесть на землю и выть, как волки в дальних горах зимой. И пусть мастер Айзава накажет за нарушение правил, лишь бы допустил до занятий, по которым так соскучилось его тело за день валяния в лазарете: к серьезным спаррингам и тренировкам, прохождению ловушек и испытаниям на выносливость. Но Бакуго, стиснув зубы, не дозволяя себе мысленно зависнуть на недостойной слабости, со сжатыми кулаками в карманах, ссутулившись и не оглядываясь на Киришиму, преодолел последние метры по склону почти бегом. Он сможет преодолеть и это, он справится во что бы то ни стало. Когда огороды остались позади, на край горы опустился гусь. Прихрамывая, он побрел к старой яблоне подбирать червяков. В тот же момент на склоне появился Шото. По-видимому, это он вспугнул дикого гуся. Киришима замер, открыв рот. Бакуго хмыкнул, отвернулся и побрел к спальному корпусу, шикнув на Киришиму, чтобы не отставал. Шото ничего не сказал и не спросил, но Киришима чувствовал спиной его внимательный взгляд. Вдали послышались звуки трещотки, когда они поднимались на свой этаж: это мастер Айзава оповещал всех, что пора просыпаться. Спальный корпус нехотя ожил. — Баку… Бакуго, держась за ручку двери, смерил Киришиму равнодушным взглядом, в котором ясно читалось — не сейчас, и молча зашел в комнату. Киришима последовал его примеру. Комната встретила зябкой прохладой. Киришима сел на футон и прислушался: со стороны смежной стены с Бакуго не доносилось ни шороха, ни звука, ни ставших за утро привычными сдавленных ругательств. Футон совсем остыл. Закутавшись в одеяло и подтянув к себе ноги, он принялся отсчитывать минуты до выхода на завтрак. Вот скрипнула дверь слева, послышались шаги и чьи-то приглушенные голоса, кто-то громко попросил занять очередь в туалет, а еще через некоторое время он услышал знакомый матюгающийся голос, обещающий, что все сдохнут, если не пропустят умыться и почистить зубы, дебилы неповоротливые. Киришима очнулся и, стряхнув с себя усталость, выскочил за дверь, забыв собрать футон или хотя бы застелить его. Наскоро прополоскав зубы и заметив, что Кацуки не сразу пошел на завтрак, а вернулся в свою комнату, Киришима сломя голову побежал к Исцеляющей девочке за чашкой отвара. Дождавшись Бакуго у столовой, он позвал его за собой: прямо в мокрую от росы траву, за сакуру с начинающими распускаться цветами. — Чего тебе? — недовольно выдохнул Бакуго, но последовал за ним. — Вот, — Киришима протянул чашку. — Исцеляющая девочка сказала выпить перед завтраком. — Какого хера? — вдруг взорвался Кацуки. — А? — Киришима растерялся. — Я спрашиваю, какого хера ты ходишь и просишь что-то для меня? — Но ты же ушел из лазарета под утро. Если бы остался, то получил бы… — Ты идиот? — Хватит меня оскорблять. Мастер Айзава сказал позаботиться о тебе, вот я и забочусь. Так что пей или можешь вылить, но лучше выпей, пожалуйста, — уже тише закончил Киришима. — Ты бессмертный, я посмотрю. Бакуго отобрал чашку, долго вглядывался в ее содержимое, а потом выпил залпом, выругавшись на весь двор так, что у Киришимы щеки и уши сделались одним цветом с волосами. Сунул чашку обратно ему в руки и ушел. Киришима пожал плечами и побрел в столовую, в которой большинство учеников уже ели бесподобно пахнущий рисовый суп. Бакуго сидел в дальнем углу и мешал суп ложкой, яростно вылавливая из него крупно нарезанные водоросли. Найдя взглядом Изуку, Урараку и Ииду, к которым присоединился еще и Шото, Киришима помялся и всё-таки направился к Бакуго. На его «Можно?» тот лишь недовольно цыкнул, но промолчал, и Киришима решил не париться и сесть напротив, но не прямо перед Бакуго, а на место правее. — Приятного аппетита, — неловко улыбнулся Киришима. — Иди в жопу, — беззлобно фыркнул Бакуго и принялся поедать горячий суп, насыпав в него столько перца, что у Киришимы от одной мысли о его вкусе зачесалось в носу и запершило в горле. Примечание к главе: *Название главы — это часть стихотворения Басё. Больной опустился гусь На поле холодной ночью. Сон одинокий в пути.