Будда терпит трижды

Ровно на четвертые сутки Бакуго, не церемонясь, подошел к Сэро на завтраке и потребовал у него порцию. Потому что его дикобраз никуда не сбежал, а Бакуго слышал, о чем был уговор. За несчастного Сэро попытался вступиться Каминари, но лишь отхватил гневный подзатыльник. — Кто не держит слово, не может считаться воином. Кто подстрекает к подобному — тем более, — возвестил Бакуго и угрожающе нахмурился. Забрав миску, он с наглой ухмылкой широким шагом двинулся к столу, за которым уже сидел Киришима. Надо же — с двумя порциями: для себя и для него. Бакуго опешил от такой заботы, но виду не подал. Он же всё-таки учитель, а значит, подобное в порядке вещей. Так ведь? — Может, вернем? А то чего он голодный будет… — начал Киришима. — Нет. Ты здесь? Здесь. Вот и ешь. А с ним, надо будет, друзья поделятся. — Тогда давай пополам? — воодушевился Киришима и подвинул миску ровно между ними. Бакуго недоуменно посмотрел на него, но Киришима уже набивал рот рисом и громко прихлебывал зеленый чай. — Бесишь, — рыкнул Бакуго и перемешал ростки сои с вакамэ* в отдельной плошке с бульоном мисо. — Ладно, пополам так пополам. Когда я от жрачки отказывался? Киришима улыбнулся, довольно шмыгнул носом и начал борьбу за рыбу с активно шурующими палочками Бакуго в бывшей миске Сэро. Иначе недолго и с пустым рисом остаться. А потом полетели недели изнуряющих тренировок — одна, вторая, третья — стремительно, словно поезд мимо пустых станций. Медитация на рассвете в комнате Киришимы, куда Бакуго свободно вваливался, открывая дверь с ноги, уже на второй день сменилась разминкой на восточном склоне, потому что Киришима бессовестно заснул, за что получил пяткой по спине. После завтрака бег вокруг школы, основы кунг-фу в зале, где, кроме тонких матов, ничего не было. Обед и снова занятия, медитация перед ужином, а после — история, математика, естествознание. Киришима не понимал зачем, но спорить с Бакуго всё равно, что спорить с медведем зимней ночью в голодном лесу. На лопатки он Бакуго, к слову, так и не уложил, но продолжал стараться. Иногда перед побудкой, когда все остальные ученики досматривали последний сон, Бакуго, устроившись в пещере в позе лотоса, рассказывал про одзи. И прерывался на самом интересном месте, потому что нужно было спешить назад да к тому же не попасться, а после весь день с наслаждением наблюдал за тем, как Киришима изводится: спрашивает на завтраке, обеде и ужине, а получает не продолжение, а ложкой по лбу и злорадное гоготанье. Заводить Эйджиро было весело: он хоть и надувал губы, и сводил брови к переносице, но не дулся. Он был нетерпеливым и любопытным. И в то же время внимательным. Помог Оджиро, который, споткнувшись, уронил завтрак, даже половину своей пампушки отдал, потому что рисовая каша еще оставалась, а пампушки закончились. Чем восхитил проходящего мимо Дэку, а у Бакуго вызвал нервный тик. Посочувствовал разбившей локоть Цую. Еще дважды принес Бакуго лечебный отвар, хотя тот не просил и, смирившись с остатками ноющей боли, даже не думал идти к Исцеляющей девочке за помощью. Он ничего не рассказывал о себе и ничего не просил для себя, зато поставил на место Моному, который прозвал Бакуго «побитым учителешкой» и откровенно нарывался. Всё могло закончиться подпаленным носом Мономы, но Киришима встал перед Бакуго, словно не заметил гуляющих по его запястьям искр, норовящих вот-вот стечь в ладони, и, почесав затылок, выдал, что быть «побитым учителешкой» лучше, чем слабаком, который на прошлогоднем турнире проиграл девчонке. Бакуго даже бомбануть не успел, как Киришима нахально схватил его под локоть и потащил в сад: дескать, обещанная медитация сама себя не отмедитирует. Крепкую затрещину Киришима всё же получил, но конфликт был исчерпан, потому что пристыженный Монома на ужине молчал и к Бакуго не лез, переключившись на кого-то другого. А еще Киришима знал про одзи то, чего не знал Бакуго. Но его знания были обрывочны, в виде сказок и легенд, одну из которых он рассказал, пока Бакуго валялся в лазарете, а второй ему приспичило поделиться, когда они ссали в кустах, грея в лучах заходящего солнца щеки и носы. И всё же его нельзя было назвать болтливым. Он умел слушать, не задавал пустых вопросов, а когда дело доходило до математики, лишь охал да ахал, что ничегошеньки не понимает. Бакуго искренне считал, что он просто не старается. В Шинджу он так и не обзавелся друзьями, чем однажды поделился на ужине. Бакуго фыркнул, даже головы от миски не поднял, делая вид, что его не волнует, про себя думая, что это, по меньшей мере, странно, ведь дружелюбие сочилось из Киришимы, как сок из сочных жареных гёдза. Казалось, ему даже с ящерицей подружиться раз плюнуть. Да хоть с терновником под окном. Киришима легко болтал с Дэку, шутил с Ураракой, познакомился с компанией Сэро, а, увидев Мину, позабыл обо всем на свете и бросился ее обнимать. Оказалось, они недолго общались в младшей школе, пока семья Мины не переехала из До-хоку в До-нан*. — Представляешь, — тараторил взбудораженный Киришима, чуть ли не заглатывая гёдза целиком. — Не думал, что когда-нибудь увижу Мину. Она училась со мной в младшем классе, полтора года правда, а потом ее отца перевели в другую область. Но чтобы встретиться вот вообще в другой префектуре, да еще в школе подчинителей… Я не сомневался, что Мина крутая. Она всегда была такой смелой. — Подавишься, придурок, — недовольно поморщился Бакуго. — Заткнись уже и жри спокойно, я не буду ждать, пока ты наешься. Мог с ней сесть и болтать, сколько влезет, а не раздражать меня. Отвлекаешь. — От чего? — искренне изумился Киришима, округлив глаза. — От еды. Терпеть не могу, когда трещат над ухом, пока я ем. — Извини… просто… — Киришима неловко потянулся к затылку пальцами, на которых налипли чесночные крошки, отвалившиеся от пампушки. Бакуго перехватил его руку и резко опустил на стол. Удар вышел таким громким, что к ним обернулось несколько встревоженных голов. — Будешь вонять чесноком, в пруду утоплю. — Да ладно тебе, не такой уж и плохой запах. А завтра суббота, — на вопросительный взгляд Бакуго Киришима мечтательно улыбнулся. — Ну ты чего? Вечерняя баня! Мидория сказал, что, раз потеплело, разрешат купаться в пруду… На скулах Бакуго заходили желваки, взгляд сделался холодным, а глаза сузились, и Киришима заткнулся, с трудом подавив порыв спросить, за что Бакуго так ненавидит Мидорию. Проливные дожди закончились неделю назад, дни стояли безоблачные и безветренные. Прохладный воздух больше не обжигал грудь. Под тапочками весело разлетались в стороны голубые бабочки, и Киришима вот уже который день сбрасывал их во время тренировок в саду или на каменной террасе перед пещерой. Даже не ругался, когда в его босую ступню впилась рассерженная пчела, лишь ойкнул, попрыгал на одной ноге и до конца дня тапочки больше не снимал. До следующего утра. Тянул погулять в лес, видневшийся вдалеке. Высоченные ели надежно подпирали своими зазубренными копьями-верхушками небо. За ними, словно щиты, тянулись внушительные буковые деревья, давно захватившие верхнюю горную зону. Там наверняка изобильно водились нежные шимеджи. Хрустящие при правильной жарке, с ореховым привкусом, необыкновенно вкусные вперемешку с тушеными овощами. Отец любил их готовить сам, и Киришиме хотелось, чтобы и Бакуго попробовал то, чем баловали его в детстве. Но Бакуго лишь цыкал, что ему не о грибах думать надо, а о том, как призвать своего одзи. А сам нет-нет, да вспоминал, как с отцом ходил в этот лес, лавируя по крепкой земле между елями и буками, проваливаясь по самую щиколотку в редкие островки мягкого мха, так и не сумевшего отвоевать себе место среди кустарников и деревьев. Отец собирал травы, Бакуго — шимеджи. Приезд Всемогущего откладывался на неопределенное время. Что-то задержало его в дороге, о чем молчали учителя с инструкторами, и Бакуго старался не думать о том, что бы это могло быть, даже когда слышал тихие разговоры встревоженного Дэку со всегда спокойным, уравновешенным Шото. Очередная непредвиденная миссия — чего голову ломать, и так всё понятно. Он отгонял тревожные мысли другими — тем, что теперь не может праздно волноваться обо всем на свете, ведь у него есть ученик. И этот ученик сначала подавал надежды, так что Бакуго даже самодовольно лыбился, пока тот не видел, а потом всё внезапно уперлось в непроходимую, крутую гору бессилия перед призывом. Киришиме нравились физические нагрузки. Его тело легко запоминало новые движения и приемы, и даже чи он освоил довольно быстро, за что получил разрешение брать добавку на завтраке, чем пользовался ежедневно, потому что был прожорливым, как стадо дикобразов, но на этом всё и застопорилось. Призыв одзи даже к концу третьей недели не увенчался успехом. Хотя сам Бакуго справился с задачей на третий день обучения у мастера Айзавы. Редко кто из учеников дотягивал до полутора недель. В чем причина беспомощности его ученика в этом вопросе, Бакуго, хоть убей, не понимал. Но Киришима не чувствовал связь, никак не мог поймать ту единственную, что нитью пронзит его сердце, словно искал белую цаплю в снегу и никак не мог найти. Он видел домашних одзи, они даже столкнулись с одним территориальным на склоне: любопытный Киришима так перепугал мелкую прямоходящую ящерку, что та бросилась под камень и больше не показывалась, сколько бы он ее ни звал. За что, разумеется, получил увесистую оплеуху, мол, нечего пугать безобидных существ. Иногда Бакуго замечал в глазах Киришимы невысказанный вопрос, но на раздраженное «чего?» чертов засранец уходил от ответа и так и не решался спросить. Бакуго догадывался, в чем дело, но принципиально молчал, заняв выжидательную позицию. Также как принципиально закрывал глаза на действия Киришимы после отбоя. Делая вид, что не слышит шороха открываемой двери. Не замечает тени за собой, когда посреди ночи бредет в туалет. Когда выходит во двор подышать ночным звездным светом, нарушая запрет. Игра в кошки-мышки сперва веселила его, но когда мыслями окончательно завладел Всемогущий, всё изменилось. Бакуго нужно было убедиться, что с ним всё в порядке. А еще страсть как хотелось рассказать Всемогущему о том, что ему дали ученика (первому из параллели!), и теперь он тоже учитель и неплохо справляется. Рассказать скупо, всего парой фраз, и, возможно, получить совет, на который можно будет фыркнуть и притвориться, что ему не нужно. Но он не мог, и поэтому Киришиму хотелось треснуть. За то, что подозревал невесть что. Дэку давно бы проговорился, не раз уже было, а этот молчит — силой не выбить. Бесит до зубовного скрежета. В первую очередь тем, что Бакуго не мог взять в толк, что такого Киришима пытается о нем узнать. И не разгадал ли он по дурости его тайну. А, как известно, дуракам везет. Один зеленоволосый пример у него уже есть. Это не поддается логике и, вероятно, заразно. Бакуго терпел, а мог бы давно надавать кулаком прям по маковке. Всё равно башка каменная, проверено на тренировках. Глядя в расплывающийся темным пятном потолок, почти засыпая, Кацуки думал обо всем, что произошло за эти три непростые недели, а еще о сказке. Той самой, из-за которой он даже не злился, хотя из вредности мог бы обоссать ему тапки, чтобы в следующий раз выбирал более подходящее время для разговоров. То ли привык к постоянному присутствию дикобраза рядом, то ли сказка показалась уж больно странной. Не похожей на те, что обычно пишут в книгах. Книг-то в их школьной библиотеке было навалом. Солнце спряталось за горизонт необычайно рано и бросало золотисто-оранжевые острые косые лучи над мрачными крыльями тучи. Дома было зябко и одиноко, хотя возле хибачи* сидел дед и тихо напевал себе под нос. Но в смятом воздухе чувствовалась опасность. Ребенок лежал в дальнем от сёдзи* углу. Лежал, зажмурившись. Потому что дружелюбные еще вчера домашние одзи сегодня мерцающими угольками вместо глаз пугающе смотрели на него из сгустившейся черноты, которую не мог разогнать согревающий их дом огонь. Наверное, мальчишка предпочел бы ночевку под буком в глухом лесу — под плотной кроной, непроницаемой для снега и дождя. Но ками не были милостивы к нему. Домашние одзи больше не выглядели знакомыми. Больше не защищали дом. В следящих за ребенком угольках клубилось нечто бесформенное, дикое, страшное. Слова не подобрать, звука не издать. Втянув голову в плечи, дрожа всем телом, наблюдал мальчишка, как медленно поднимается с татами, сплетенного из тростника игуса, дед. Как подходит к нему, наклоняется над футоном. Как мир пропадает, застигнутый врасплох. Сделалось темно, душно, тяжело, не вдохнуть. Он пытался выбраться из этой тьмы, сопротивлялся, что есть мочи, а по углам торжествующе хихикали домашние одзи. Наутро вернувшийся с ночной смены отец нашел сына под одеялом, задушенного подушкой, с посиневшими губами и снежно-белым лицом, как у любимой костяной игрушки, зажатой в судорогой сведенных пальчиках. И деда на заднем дворе, с глазами, пустыми, как стылое озеро, в котором больше не водилось рыбы, и не рос тростник. А лес шумел, подобравшись к дому почти впритык, еще немного и корнями проникнет в дом — навечно зимний с тех самых пор, когда человек дал отпор стихийным одзи. Бакуго перевернулся на живот, но быстро вскочил, потому что за дверью послышался шорох. «Надоело! Вот ведь скотина…», — подумал он и с наслаждением беззвучно подкрался к двери. Рывком открыл ее, выбросил руку вперед и втащил ошалелого Киришиму внутрь. Тот съежился, как только дверь за ними закрылась, но не отступил ни на шаг. — Не надоело? — ощерился Бакуго и злобно засопел. Киришима удивленно посмотрел на него, борясь с внезапной от перепуга слабостью в ногах. — Не надоело торчать под моей дверью? — Прости, — в горле засаднило, и Киришима откашлялся. — Не прощу, пока не расскажешь мне всё, как есть. Если ты обманщик, я хочу знать, что в твоей тупой башке. «Не шутит», — подумал Киришима и вздохнул, собираясь с духом. — Я не обманщик, — прошептал он. — Если не обманщик, то говори. Ходишь за мной по пятам, в рот заглядываешь, а по ночам следишь, как за вором каким-то. Бесит. — Нет, я не… — Рассказывай. Не вынуждай меня делать то, о чем я потом пожалею. Да ну как тут рассказать? Взять и сплеча выложить, что всю последнюю неделю он, набравшись смелости, следил за комнатой Бакуго и всем, что тот делает? Потому что не мог выкинуть из головы того странного одзи. Потому что слышал шорохи в коридоре, после которых Бакуго выходил в туалет или на крыльцо. Он и сам не знал, чего добивался, наблюдая за ним втихую. Но если Бакуго давно всё понял, то почему молчал? Почему вел себя, как ни в чем не бывало? Проверял, а он снова разочаровал его? Хотя куда уж больше? Своего одзи он так и не призвал. — Я видел одзи, который проник сквозь узкую щель в твою комнату, когда ты был в лазарете. Он не был домашним, не был территориальным. Мой отец изучал их, и я точно знаю… — откровенность давалась с трудом, а хмурый, сердитый взгляд Бакуго не придавал уверенности. Киришима безотчетно искал в нем маслянистые капли разочарования, словно деготь в черной воде. Не разобрать, что к чему. — И это всё? — грубо спросил Бакуго, неверно оценив заминку Киришимы. — Еще я слышал непонятные шипящие звуки, после которых ты обязательно выходил либо в туалет, либо на улицу. И я знаю историю парня, что жил в моей комнате полгода назад. — И ты решил, что я довел Сэна до попытки дать дуба? — рассердился Бакуго. В лунном свете блеснули не капли разочарования, которые так боялся увидеть Киришима, а настоящие, огромные пятна. — Нет, всё не так, — выпалил Киришима и тут же заткнул себе рот ладонью. — Еще раз заорешь, в окно выброшу, придурок. Хочешь, чтобы Айзава сюда прибежал? — Нет, прости, — зашептал Эйджиро. — Тогда не играй со мной, — Бакуго схватил его за грудки и притянул к себе. — Черт, Бакуго… — Учитель! — Бакуго угрожающе зарычал, впиваясь взглядом в переносицу Киришимы. — Учитель. Я боялся, что с тобой случится беда. Потому что ты приручил стихийного. Отец рассказывал, что даже слабейшие из них не все безобидные, а домашние… — Ты поэтому рассказал мне ту сказку о задушенном ребенке? Да у тебя богатая фантазия, раз на ходу сочиняешь такое. Бакуго отпустил Киришиму и опустился на футон, подпихнув подушку себе под задницу. — И да, и нет, — спустя вечность отозвался Эйджиро, умолчав, что это вовсе не сказка. — Ты идиот, знаешь? — Ты единственный, кто придавал мне уверенности, когда я поднимался сюда раз за разом после очередного отказа. Твое выступление на турнире, твое отношение к соперникам, я бы никогда не подумал о тебе что-то настолько ужасное и несправедливое. Ты самый мужественный из всех, кого я видел. Я даже слышал, что ты участвовал в настоящем бою с одзи и спас двоих детей. Я просто не решался спросить, потому что это вроде как секрет. — Тоже мне секрет, — фыркнул Бакуго. — Такой секрет, что аж пол-округи в курсе. — Когда я смотрел, как ты дерешься, с какой гордостью выходишь победителем, я думал, что хотел бы пойти с тобой в горы, ведь ты наверняка их любишь. Мне так хотелось подружиться, что я испугался, что с тобой случится что-то плохое, а я буду рядом, но ничего не смогу сделать, потому что ни черта не умею. Киришима всхлипнул, но сдержался. — Не злись на меня, пожалуйста. Я очень тебя уважаю. Я бы никогда не смог с таким же достоинством принять ношу, какую взвалил на твои плечи мастер Айзава. Выдержать столько боли и не опустить головы. Ты такой восхитительный, — на губах Киришимы невольно засияла улыбка, которую он быстро стер, опасаясь разозлить Бакуго еще больше. — Всё, заткнись, дикобраз. Я понял: ты идиот. — Что? Почему? — Потому что я твой учитель, и если что-то странное происходит, ты обязан рассказывать мне. Знаешь почему? Потому что то, что случилось с тем парнем, ни хера не смешно, и я не хочу, чтобы то же случилось с моим кретином-учеником. Ясно тебе? — Ты что-то знаешь? — ошарашено прошептал Киришима, подсев к Бакуго на футон, напрочь забыв спросить разрешения. Бакуго закатил глаза и тычком голой пяткой в бок спихнул его на пол. — Так ты… — Киришима ни капли не обиделся, лишь подтянул под себя ноги, чтобы не морозить задницу и причиндалы. — Помолчи. Доверие связывает настоящих учителя и ученика. Айзава вечно об этом талдычит, и я с ним согласен. Хоть и бесит неимоверно. Потому что доверие часто плохо заканчивается. Верить только в свои силы безопаснее, но иногда без доверия никак. Хочешь, чтобы я тебе доверял и всё рассказал? Киришима уверенно кивнул. — Тогда поднимай жопу и садись за математику. — Чего-о-о? — Плохо сдашь экзамен через два месяца, прибью к чертям. Нечего меня перед Айзавой позорить! — Но… — Без но. С одзи тем я тебя познакомлю. Завтра. Тц. Молчать. Пока не передумал. Дай мне время, и я всё тебе расскажу. — Хорошо, — коротко ответил Киришима, поймав на себе благодарный взгляд. Или ему показалось? Хотелось крепко обнять Бакуго, потому что он явно держал в себе нечто очень опасное, чем не мог поделиться с бухты барахты, и то, что он с его резким, невыносимым характером согласился рассказать, пусть и попросил время, говорило о шансе на дружбу, который Киришиме давали. Ради которого Киришима был готов на многое, потому что никогда не чувствовал ни к кому ничего подобного. — Можно я буду называть тебя Бакуго? — Не наглей, — чувствительный пинок в бедро. — Учитель, можно математику завтра? — Да ты бесишь! Садись и делай, и только попробуй свалить, когда я усну. — Темно же ведь… — Шляться за мной по коридорам нормально, а как за уроки садиться — так сразу темно. Взял листок, ручку, учебник в стопке второй сверху, открываешь пятый параграф, читаешь, делаешь задания, на рассвете проверю, — и Бакуго завалился спать, вернув подушку под голову и отвернувшись спиной. Киришима приуныл, но поплелся к окну кое-как читать параграф и делать задачки, приложив листок к стеклу, благо луна была еще высоко. На рассвете он чувствовал себя вымотавшимся и разбитым и нервно покусывал губы, следя за тем, как Бакуго безостановочно черкал на листе, писал на полях заметки и матерился себе под нос, заметив в самом низу смешную гневную рожицу с колючими волосами, которую Киришима забыл стереть. Обозвал кретином и сразу же похвалил за две задачки, выполненные правильно. Правда, тут же добавил, что они простецкие, и, если бы уж их-то он не выполнил, то это всё, конец, приплыли, следующая станция — «подарите дикобразу мозги, волосня старые засорила». А Киришима, несмотря на усталость и нескончаемую ругань, не мог сдержать улыбки, вспоминая, как пару раз, отвлекаясь от упражнений и заумных слов, на одних мысках подходил к футону и смотрел, как спит Бакуго. Чувствуя уверенность в завтрашнем дне и тепло каждой клеточкой своего тела. Он больше не был один, потому что теперь у него был пусть взрывной, пусть бросающийся на всех и вся, с ужасным, поганым характером, но самый необыкновенный, самый мужественный учитель на свете, и неважно, что он был таким же мальчишкой, как и сам Киришима. — Ты похож на зомби, — Бакуго пихнул его локтем в бок, привлекая внимание. — Пошли, после обеда ошибки разберем. Солнце скоро встанет, а мы еще не в пещере. Захватив с собой несколько свечей, спрятанных под шкафом, Бакуго поспешил на выход, ненадолго задержавшись у двери — прислушался, нет ли кого в коридоре. Было тихо. *** — От Всемогущего никаких вестей? — спросил Ямада, заходя в скромно обставленный кабинет в главном додзё. Увлеченный починкой пояса, который во время ночного обхода неудачно зацепился за камень и порвался, Айзава покачал головой, не оборачиваясь. В кабинете стоял письменный стол с аккуратно разложенными на нем учебниками и бумагами, в углу на скромном святилище — портрет их учителя, окно было зашторено, оттого тусклый свет светильников лишь сгущал тени. Ямада налил себе воды в глубокую пиалу из глиняного кувшина без ручки, у которого верхний белый цвет к середине сменялся на черный. Такой переход достигался наложением серой глазури из белой травы поверх черной прямо перед обжигом. Под жаром печи цвета схватывались, и градиент выглядел плавным. И кувшин, и пиала были привезены Всемогущим с юга Японии в подарок Айзаве. Ямада сделал два больших глотка, вода была теплой, но всё равно освежала. — Ясно. Интересно, что на этот раз. Шота, ты часто думаешь о том, что люди научились использовать одзи и колдовство вместо того, чтобы держаться подальше от всего этого? А потом еще удивляются, почему пропадают целые деревни. Хотя все крупные префектуры, включая Киото*, молчат о подобных происшествиях. У императорского совета всё под контролем. Они просто поджигают лес и списывают смерти на пожар. Хотя настоящий пожар у них под боком разгорается всё ярче. Подчинителям же приходится копаться в золе, чтобы добраться до правды. — Слухи расползаются, но на них закрывают глаза, потому что жить под защитой городских стен с лигой подчинителей под боком проще в неведении. Никто не стремится отстраивать деревни, а деревенские давно потеряли надежду перебраться в крупные города, — наконец отозвался Айзава. — Слишком сложно получить разрешение. Проще соблюдать правила, навесить амулетов, держаться подальше от проклятых мест, радуясь каждому ночующему на постоялом дворе подчинителю. И надеяться на встречу с одзи, а не со сбрендившим колдуном. Шинджу и прилегающим к нему деревням просто повезло соседствовать с нами. — В столичной Академии считают, что мы драматизируем, — Ямада поправил съезжающую со стола стопку листов с упражнениями на проверку. — Как ученики, сдающие экзамен по геометрии. — Там сплошные ошибки, — Айзава отложил в сторону заштопанный пояс и подхватил верхний лист. — Вот, полюбуйся. — Не стоит, ты же знаешь, геометрия — мое слабое место, — расхохотался Ямада и, выхватив листок из рук Айзавы, вернул его на место. — Лучше скажи, что будем с ними делать? Твой драгоценный учитель со своим, прости ками, учеником опять нарушают правила. — Снова потащились в пещеру ни свет, ни заря или полночи ходили друг за другом по коридорам? — Не ёрничай. Ты знаешь, правила пишутся не просто так. — Как будто ты их не нарушал… — казалось, Айзаву интересует нечто совсем иное, чем обсуждение своевольных мальчишек. Его взгляд, обращенный на стопку листов, исчерченных геометрическими фигурами и формулами, был где-то далеко за пределами кабинета, школы, Шинджу и, возможно, всей префектуры Акита*, где округлой макушкой доставала до неба их гора среди таких же диких, покрытых лесами, гор. — Нарушал, но время сейчас другое. В школе творятся подозрительные вещи. Не сомневаюсь, что Бакуго в них не замешан, да и чудной мальчик с акульими зубами — тоже. Всё началось задолго до его появления. Но я не хочу повторения… Айзава жестом попросил его замолчать. Погасил светильники и поманил наружу, на свежий воздух. Под ногами стелился туман, небо было в легкой облачной ряби. Высокие горы часто спасали от сильных ветров, зато не мешали Японскому морю весной приносить проливные дожди. Неделя без ливней была всего лишь короткой передышкой перед бурей. — Ты же не собираешься использовать их как приманку? — шепотом поинтересовался Ямада. — Да иди ты, — Айзава прикрыл глаза, его челюсти сжались, хотя лицо по-прежнему оставалось безмятежным, как черная, не пропускающая солнечные лучи поверхность пруда в безветренный рассвет. — Я знаю, Бакуго что-то заметил, но он не уверен, что это было, поэтому не скажет, даже если я спрошу. Но я должен знать, с чем он столкнулся. Или что почувствовал. Ты же знаешь его чутье. Именно благодаря ему дети на миссии были спасены. — Думаешь, он рассказал бы тебе, будь уверен на сто процентов? — Не мне, так Всемогущему. Без разницы. — Это как-то связано с сутрой? — Хочу надеяться, что нет. — Ее невозможно похитить. Не из нашего додзё. — Нет ничего невозможного, Хизаши. — Думаешь, кто-то использует Киришиму? — Не знаю. Либо это ужасное стечение обстоятельств, либо… — Что если он и вправду сын того беглого ученого? — Ямада без тени привычной улыбки, которая часто блуждала в уголках его губ, посмотрел на Айзаву. — Что будешь делать? — Есть записи, что вся его семья погибла: жена, сын, но… — Нужно проверить, — закончил за него Ямада. — Возьми мою группу на полдня, наведаюсь к нему домой. Прошел почти месяц с начала его обучения, визит вежливости, всё как всегда, ничего подозрительного. Засвидетельствую почтение, расскажу об успехах. — Только не перестарайся, — хмыкнул Айзава. — Он всё еще не может призвать своего одзи, да? Хотя по всем признакам должен был сделать это давно. Шота, он видит даже тех, кого многие не замечают, однако… — Я знаю, о чем ты думаешь, но мы не можем делать поспешных выводов, тем более, подобных прецедентов еще не было, или мы просто о них не знаем. Устрою нашим группам объединенные занятия. Действуй. Сказав это, Айзава, ссутулившись, спокойным размеренным шагом направился к огородам, чтобы затем, давая мальчишкам возможность вернуться незамеченными, свернуть на тропу, ведущую в противоположную сторону от той, что змеилась вниз к пещере. Она широкой петлей огибала склон, встречаясь на карнизе с недотропой, которой пользовался Бакуго. — Ты не ответил, что будешь делать? — окликнул его Ямада. Айзава остановился, поправил широкий белый шарф, в несколько колец опоясывающий шею, запрокинул голову — звезды стремительно таяли в светлеющей синеве. — Давай сначала убедимся. — Ты его не выгонишь, что бы ты ни узнал. Потому что это ты. Даже если его присутствие будет угрожать школе, потому что его отец — преступник. Так же, как ты не выгнал Мидорию, несмотря на то, что у него не было никаких способностей, а те, что появились, не объяснить ни одним законом подчинения. Так же, как схватил за шкирку Бакуго и забрал с собой, потому что никто другой не протянул бы ему руку помощи. Так же, как принял Шото, зная, кто его отец. Как принял Мирио, зная, какой силой он обладает. Как не выгнал его друга Тамаки, хотя он провалил экзамен, потому что разорвать их дружбу значило бы разорвать жизнь обоих. — Зачем ты мне это говоришь? — Айзава задумчиво что-то высматривал на востоке. — Хочу, чтобы ты понимал, что будет, если я окажусь прав. И что тебе придется усилить защиту. И рассказать Всемогущему, когда тот вернется. — Без него разберемся, как всегда разбирались, — последние два слова Айзава выделил особенно отчетливо, хотя выражение лица ни на йоту не изменилось: было всё таким же отстраненным и уставшим. — Отдохни, я прослежу, чтобы они вернулись невредимыми. «Ты не можешь защитить всех, даже здесь, в стенах собственной школы, как бы сильно ты этого ни хотел. Это невозможно просто потому, что подчинение изначально опасно и, в первую очередь, для самого подчинителя», — собирался сказать Ямада, но передумал. Айзаве и без его разглагольствований тяжело. Он не просил той ответственности, что свалилась ему на плечи, но, когда случилась трагедия с их учителем, он принял ее и понес, не передавая другим ни на миг, даже когда от усталости валился с ног. Ямада мог только поддерживать и незаметно помогать нести. Солнце поднималось робкое, едва выглядывало из-за гор, теплом касаясь кончика носа. Еще час, и Айзава достанет трещотку, чтобы возвестить время подъема, а еще через час — завтрака. В животе заурчало. Игнорируя урчание, Ямада неторопливо двинулся к инструкторскому корпусу, где располагались их с Айзавой комнаты. Закончилась очередная бессонная ночь. В горах просыпались чуткие утренние птицы, сменяя ночных. Они звучали громче и смелее. Но были такими же невидимыми, в отличие от дневных. Примечания к главе: *Название главы — это часть стихотворения Тиё: Только их крики слышны… Белые цапли невидимы Утром на свежем снегу. *Хибачи — Традиционная передвижная японская печь для обогрева и приготовления еды, традиционно располагавшаяся в центре помещения. *Сёдзи — в традиционной японской архитектуре это дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме. *Вакамэ — вид бурых водорослей из рода ундарий. Имеет сладковатый привкус и обычно используется при приготовлении супов и салатов. *Хоккайдо делится на четыре основные области: До-нан (южную), До-о (центральную), До-хоку (северную) и До-то (восточную). *Префектура Киото расположена в центре Японии и острова Хонсю. Киото — древний город, столица Японии в императорские времена (с периода Хэйан по конец периода Эдо, т.е. с 794 г. по XVII в., резиденция императора по 1868 г.). В этой истории он так же является столицей. *Префектура Акита — префектура Японии, расположенная в регионе Тохоку на острове Хонсю. В префектуре Акита преобладает гористый рельеф. Высокие горы на востоке, покрытые хвойными и смешанными лесами, постепенно сменяются холмами на западе. Основными горными массивами являются горы Оу, Дэва, Тайхэй, Сираками и холмы Сасамори. В частности, горы Сираками покрыты первобытными буковыми лесами. Именно в этих горах находится школа подземного дракона, в которой учатся наши герои.