Будда терпит трижды

…В самом сердце школы лежит золотая сутра, и тот, кто без устали занимается, не страшась травм и нагрузок, достигнет инструкторского уровня и заглянет в нее. А в горах поет сякухати*, и тот услышит ее переливы, у кого не заткнуты страхом уши перед открывшейся истиной. И мир станет, что горный лес после дождя: используешь силу раз — и души погибших подчинителей радугой заблестят между стволов; используешь два — подчинится земля, показывая тайные тропы стихийных существ; используешь в третий раз — и магия устремится вверх, прочь из заколдованного леса, по склонам гор к солнцу, увлекая за собой храброе сердце. — Ты где такого начитался? — проворчал Бакуго, отмахиваясь от назойливой осы, залетевшей в пещеру. — Не махай на нее, укусит же, — Киришима сидел рядом и делал вид, что не наблюдает исподтишка. — Ударю! — огрызнулся в ответ Бакуго. — Если у нас перерыв, это не значит, что можно нести всякую хрень. — Это не хрень. Мне книжку дали в библиотеке… — Книжку ему дали... Ты сам хоть что-нибудь понял? Киришима в задумчивости почесал затылок. А затем покачал головой. История о первом подчинителе, прочитанная в библиотеке, была похожа на бабушкины сказки, которые он помнил наизусть, но всерьез никогда не воспринимал. Будучи мелким, не задумываясь, что в них такого особенного, кроме драконов, драконьих принцев, невообразимых чудовищ, страшных сюжетов и, конечно же, героев. Теперь же за ними чудилась добродушная улыбка, тепло родного присутствия и тихое, спокойное обожание. Оттого, возможно, новая история врезалась в память и легко сорвалась с языка. В сумраке пещеры, несмотря на близость Бакуго, трудно было противиться вороху воспоминаний, завлекающему, словно призрачный костер на болоте, туда, куда не следовало идти. В них мальчик Хирю с черными волосами, заплетенными в тонкую косицу, и раскосыми глазами с узкими зрачками, напоминающими глаза рептилии, слушал сказки, которые Киришима пересказывал на свой лад, добавляя в них больше пугающих деталей. Слушал взахлеб, грыз ногти, теребил косу и просил еще и еще. То ли непрошеные воспоминания на голодный желудок, то ли усердная разминка так повлияли на не до конца проснувшийся организм, но Киришиму замутило, и он сдавленно сглотнул. — Бакуго, а почему нельзя называть имя своего одзи? — Киришима разрушил образовавшуюся между ними тишину, пытаясь избавиться от накатившей тошноты. Бакуго ответил не сразу, будто и его захватил неведомый костер. — Расскажу, если оставишь меня в покое на полдня. — Заметано, — легко согласился Киришима. Он просто не привык — это Киришима понял сразу — общаться с кем-то настолько тесно, постоянно быть в центре внимания, отвечать за кого-то, кроме себя. Когда Бакуго бесился, он срывал на первом, кто к нему лез, усталость, зло и обиду. Но должность учителя обязывала к определенной дистанции. Он больше не мог вести себя, как раньше. Не мог бросаться на людей без повода, да и с поводом — тоже. Но, порой, даже новый статус не останавливал его: он рявкал на проходящего мимо Дэку или огрызался на Шото. Для ребят из класса каменной обезьяны ничего не изменилось: они по-прежнему продолжали общаться с ним, но теперь у них появился весомый аргумент, когда Бакуго заносило. Бакуго Кацуки — учитель. Пусть и всего одного ученика. И Бакуго приходилось переступать через себя, затыкаться и пуще прежнего гонять Киришиму на тренировках. Будто в отместку за отвратительное настроение. Которое с каждым днем становилось всё хуже, и Киришима догадывался, что дело не только в нем. Поэтому он и не обижался, не злился в ответ, отшучивался и чесал затылок. Просто потому что видел: Бакуго тяжело. Невыносимо тратить время на бестолкового ученика, вместо того чтобы самому совершенствовать свои навыки. Он, конечно, занимался: в перерывах, по вечерам в комнате или на рассвете, будя Киришиму шумными выдохами, вместо обеда в зале или в дальнем углу сада, но всё это не шло ни в какое сравнение с тем, что ребята отрабатывали на совместных тренировках. И если Дэку, завидев Бакуго в прескверном настроении, обходил его стороной, то Киришима, кивая на очередное оскорбление, пожимал плечами и просил провести медитацию, ссылаясь на то, что в прошлый раз чего-то не уяснил. Или переспрашивал о видах территориальных одзи, ненавязчиво вовлекая раздраженного учителя в беседу. И именно это больше всего озадачивало Кацуки. Во-первых, потому что ни черта не понятно, делает он это осознанно или такой сам по себе. Во-вторых, Киришима жил в каком-то своем бесхитростном мире, где, по-видимому, не существовало даже в проекте такой угрозы: «Берегись, злой Бакуго! Если уровень опасности запредельный, не подходить — убьет! Срочно выйти из опасной зоны!». Он, дурья башка, не видел прямой угрозы в раздражении Бакуго, в отличие от большинства учеников. Дэку и двумордый не в счет. При этом его отношение не было похоже ни на идиотизм Дэку: глупую детскую привязанность к тому, кто ни в грош его не ставил, ни на абсолютный флегматизм и отстраненность Тодороки. Киришима понятия не имел: ни о том, когда и почему Бакуго начал издеваться над Дэку, ни о том, как нестерпимо раздражало его чужое сочувствие, ни о том, каким неуверенным он порой себя чувствовал из-за разрушительной мощи и возможных последствий неаккуратного использования собственной силы, что в глазах многих выглядела злодейской. Киришима даже лавовых искр и мини-взрывов не испугался, когда Бакуго продемонстрировал ее, устрашающе надвигаясь на него из темноты пещеры. Это давным давно вошло в привычку — показывать всем и каждому свою силу духа, упорство и решимость: родителям, деревенским мальчишкам, ребятам из младшей школы в Шинджу, Айзаве, учителям, Всемогущему, ученикам школы подземного дракона, гостям из других школ. Чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, с кем они имеют дело. Киришима же не нуждался в представлении, с порога заявив, какой Бакуго мужественный. Рядом с ним не было нужды ничего доказывать. Киришима был прямолинейным и незатейливым, мог ляпнуть невпопад какую-нибудь смешную глупость или — внезапно! — ценное наблюдение. Чаще его, конечно, хотелось треснуть, но иногда — лишь иногда, наверное, в полусне да от усталости, не может же быть по-настоящему — позволить повести за собой. Да хоть в тот дальний лес за грибами. Дебильное чувство, и дикобраз дебильный. И все-таки Бакуго бы соврал, если бы сказал, что не привык к нему. К его дурацкой сонной морде, заглядывающей в комнату перед отбоем, только чтобы пожелать спокойной ночи. Зачем — одзи его разберет. К его идиотской слежке. Прожорливости и любви поваляться на футоне еще минуточку. К его быстрому бегу и способности не задыхаться ни после восьми кругов вокруг додзё, ни после двадцати четырех. К его неспособности уложить Бакуго на лопатки и отчаянным попыткам это сделать. К его детским страшилкам и ночным кошмарам: редким, но, вероятно, очень страшным, раз Бакуго просыпался всякий раз от вскрика и шумного дыхания за стеной. Кацуки ни разу не заглянул к нему, только прислушивался, всё ли в порядке, и, услышав обычную возню на футоне и ровное сопение, снова укладывался, зарывался в одеяло и быстро засыпал. Продолжая сохранять дистанцию. Не потому что его не касались чужие сны, а потому что Киришима и без расспросов был как открытая книга, просто со склеившимися местами страницами, которые пока не удавалось разлепить. Бакуго уже знал, какая у Киришимы любимая еда, любимое время года, любимое развлечение. Конечно же, мясо. Весна. Бег с препятствиями на скорость. Занятия с Бакуго. Общение с этими идиотами из класса каменной обезьяны, которому тот так радовался. Как будто всю предыдущую жизнь не общался и вдруг дорвался. Напрягало. Как же напрягало это знание мелочей, из которых складывался Киришима. Но больше всего Эйджиро любил «втихушку» наблюдать за тем, как Бакуго тренируется в одиночестве. Ками свидетели, по-прежнему громкий, как стадо дикобразов, что не догадаться, кто прячется за сёдзи или за деревьями, мог только наивный Дэку. Хотя чего уж там: Киришима и вранье — вещи несовместимые. Не потому что не может, а потому что не умеет. Оставалось только посмеиваться над дурачком, уверенным, что его до сих пор не заметили, и выкладываться на триста процентов вместо стандартных двухсот. Зачем? Бакуго и этого ни хрена не понимал. Наверное, настойчивое внимание, перемешанное с восхищением, льстило. Тем более, от сильного, целеустремленного парня. Того, кто впервые захотел подружиться именно с ним. Дэку опять же не в счет. Хотя и раздражало неимоверно. И Бакуго бесповоротно запутывался в своих чувствах, как оса в паутине. Та самая, что еще минуту назад донимала своим жужжанием. Попалась полосатая. — Имя одзи — одновременно и сильное, и слабое место подчинителя, — начал он. — Зная его, можно влезть в чужую связь и даже порвать ее. Обычный ученик на такое не способен, а вот мастер может. Но многие ученики рано или поздно становятся мастерами. — А что случится, если связь порвется? — шепотом спросил Киришима, придвигаясь ближе. Бакуго не шевельнулся. — Можно быстро потерять силу или даже погибнуть, если одзи решит атаковать. Связь не исчезает сразу, дурья башка, а значит, у одзи будет доступ к твоему сердцу, и его уже не остановит страх «погибнуть вместе», потому что вы больше не единое целое. Он ускользнет, если решит отомстить. Но не все одзи мстят. Иногда сила уходит медленно. Иногда одзи уничтожает сам себя, и тогда подчинитель либо сходит с ума, либо умирает вместе с ним. Бывает, не случается ни того, ни другого, и подчинитель становится простым человеком. Но иногда, зная имя чужого одзи, можно спасти чью-то жизнь: самому призвать его, если силы подчинителя заблокированы магией. Но это уже вопрос доверия. — Ничего себе, — выдохнул Киришима. — Я и не знал. — Мастер Айзава говорит, что каждый сам решает, доверять кому-то настолько свою жизнь или нет, и что совета тут быть не может. — Не похоже, чтобы ты кому-то доверил имя своего одзи, я прав, Бакуго? — Учитель, — скорее, по привычке, чем раздраженно поправил он. — Учитель, — Киришима надул губы, посмотрел обиженно, а потом рассмеялся. Хохотал долго и заливисто, радуясь своей дурацкой шутке с надутыми губами, пока не получил пинка и сто пятьдесят отжиманий, во время которых Бакуго продолжил, но уже о школах подчинения, проигнорировав вопрос, ответ на который и так, по его мнению, был очевиден. — Дикобразище, не халтурь, иначе на кулаках заставлю! Начинай сначала, делай, как надо, и слушай. За ужином перескажешь. — Да ты издеваешься, я уже пятьдесят три раза сделал! — Не спорь. — Ладно, не спорю. Жестокий ты. Как голодный волк. — Угу, — зловеще ухмыльнулся Бакуго, показывая зубы. — Хотел бы я назвать тебя ленивой задницей, но это не так, поэтому будешь бестолковой задницей. Понял, дикобразище? — У меня имя есть… — проворчал Киришима. — Слышь, обуза, сначала заслужи имя! Третья неделя на исходе, а мы одзи призвать не можем. — Обуза? Да почему?! — По кочану! — Баку… — Учитель! — прикрикнул Бакуго. — Учитель, я не виноват, что… — Что трусишь? — не выдержал Бакуго: схватил Киришиму за грудки, прерывая отжимания и подтягивая к себе нос к носу. — Потом поговорим. После бани. А сейчас заткни пасть и слушай, задолбал перебивать. — Я не трушу, — совсем тихо пробормотал Эйджиро, отводя взгляд. — Трусишь, и я должен знать почему. Ты же мастера Айзаву измором взял. Меня не боишься, стихийных не боишься. Тренируешься, как проклятый, весь в синяках ходишь, — Бакуго задрал рубашку и ткнул указательным пальцем в налившийся черный синяк под ребром. Киришима ойкнул и зажмурился от прострелившей бок боли. — Полночи математику зубришь, а от кошмаров кричишь, как маленький, и от призыва уклоняешься. Думаешь, я идиот? Я твой учитель и должен знать, что происходит. Чего непонятного? Я обещал познакомить тебя с тем одзи? Я познакомлю. Хочешь, чтобы я поделился своими подозрениями о Сэне? Я поделюсь, но после того, как ты расскажешь мне, что с тобой не так. Даю три дня — на четвертый будешь призывать. Отмажешься от призыва — силком из тебя одзи выдерну. Усек? Киришима кивнул, заметно погрустнев, и Бакуго отпустил его. Чтобы у него, будущего номер один, что-то да не получилось — не смешно, хрена лысого всем в сраку! Он сделает всё, чтобы из этого придурка, который, черт знает зачем, какой-то прозрачной херней волосы иглами вверх взъерошивает (смотреть дико на колючки эти!), вырос настоящий подчинитель. Даже когда Бакуго снова станет учеником, спуску ему не даст. — Раз понял, начинай отжиматься. Заново. Сбил меня, хотел же рассказать про школы. Надо было в первый день, но ты вечно меня отвлекаешь. — Я знаю, их восемь в Японии. — Не перебивай, бесишь. Правильно, восемь. По количеству регионов. Не географических и не политических, а магических. Школа восточного тигра, школа западного тигра, школа железного змея и школа песчаного паука, школа лунного быка и школа солнечного быка, школа огненного феникса и наша школа подземного дракона. Единственное место, где нет школ, — это Хоккайдо. Айзава говорит, что там пытались создать школу, но все попытки оборачивались трагедией, потому что для девятой школы нет сутры. — Учитель, — тяжело дыша, позвал Киришима. Он продолжал отжиматься, весь мокрый, жмурящийся от соленого пота, затекающего в глаза. — Хисаши, победив одзи, создал защитную сутру, которую его ученики поделили на восемь частей. И создали восемь школ. И лишь один север остался без защиты. Ученики Хисаши не смогли справиться с его проклятыми местами. Но мир изменился. Самое большое количество подчинителей в столичном регионе, поэтому он считается самым безопасным. Там же находится школа огненного феникса, она лидирует по количеству учеников. Но ведь именитые мастера есть во всех школах. Профессиональные инструктора опять же, часть которых прошла практику в столице. Мне Иида рассказывал. Объясни, зачем школам сутры, если есть профессионалы? — Еще раз перебьешь… — зарычал Бакуго, но угрозу так и не высказал. — Вот именно! Долго же до тебя доходило. Я ждал, когда ты спросишь про сутру. Может быть, восемьдесят лет назад эти сутры что-то да могли, ведь учеников было всего восемь, по одному на регион. Вообще ни о чем, если честно. В любом учебнике по подчинению написано, что сутра защищает не только школу, но и весь регион, но защита слабеет к рубежам и исчезает вовсе к водной преграде, что в западном море. Лично я считаю, это всё херня полная. Заметь, какой политической силой владеет Академия подчинителей. Она решает вопросы безопасности, участвует в выборах, курирует полицию и всё такое прочее. — Не понимаю, — Киришима закончил отжиматься, придвинулся ближе к Бакуго, чувствуя себя заговорщиком. — Чего тут непонятного, дикобразище? Школы подчинителей — это символ защиты. Поэтому лидеры столичной Академии имеют огромный авторитет. Пока есть символ, и есть враги — они всегда будут на драконе. — Думаешь, столичных подчинителей только авторитет и волнует? — Киришима выглядел озадаченно. А еще в его взгляде мелькнуло осознание. — Бакуго, кажется, я понял. На Хоккайдо никогда не будет школы из-за мертвого леса и горы отчуждения. У северян нет символов и нет кумиров. Многие недолюбливают подчинителей: одни, потому что считают, что их бросили, другие — потому что уверены, что за мастерами подчинения ходит беда. Я узнал о Всемогущем от заезжего подчинителя. Но даже он, Символ мира, не способен очистить проклятые места севера. Говорят, он пытался и чуть не погиб. — Это он тебя вдохновил? Ну, тот, заезжий… — отчего-то от мысли, что был кто-то еще, кто вдохновил Киришиму, стало неприятно. — Ну, немного… — сконфузился Эйджиро. — Но ты не ответил. Неужели все в столичной Академии такие корыстные и заботятся лишь о собственном положении? Ты же тоже хочешь туда… — «попасть, но ты совсем другой», собирался закончить Эйджиро, но не успел. — Да какая разница: правда это или нет?! — взорвался Бакуго. Уронив стоящую рядом свечу, он вскочил и, словно загнанный волк, принялся расхаживать по пещере. — Лично мне плевать. Я стану лучшим подчинителем и буду сражаться со злом, потому что у меня это круто выходит. Номером один! Понял?! Чтобы обо мне говорили, а потом рассказывали истории, вот как ты втираешь, только про мои победы. И мне срать, что там думают о себе члены Академии, пусть их цели корыстны, мне срать, они все — мой трамплин к вершине. Я покончу со всеми, кто использует одзи во зло, кто призывает самых злых в наш мир, кто управляет нечистью и убивает людей. Может, я и не могу спасти всех, но я сотру в порошок достаточно ублюдских злодеев, чтобы стать героем! Че смотришь? Думаешь, не смогу? Передумал верить в меня? — Тише-тише, — Киришима выставил руки в защитном жесте. Потому что на ладонях Бакуго, наклонившегося прямо к нему, хаотично, всполохами то разгорались, то затухали искры, и горящих становилось всё больше, а в потемневших красных глазах взрывались сверхновые. В воздухе запахло гарью. — Я в тебе не сомневаюсь. Ну, ты чего? В пещере вдруг сделалось душно. — Я тебя пугаю? — усмехнулся Бакуго. Повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь звуком водопада да надрывным жужжанием плененной осы. Киришима поднялся, заставив Бакуго отпрянуть. — Нет, — положил ладонь на напряженное плечо. Бакуго дернулся из-под руки, как будто его обожгло. — Совсем с ума сошел трогать меня, когда я на взводе?! — Я тупой бессмертный дикобраз, забыл? — попытался разрядить обстановку Киришима, хотя сердце бешено колотилось. Ему до ужаса хотелось узнать причину столь неожиданной вспышки агрессии, но задавать вопросы сейчас было бы глупо. Да и вообще в принципе. Бакуго не ответит. — Ты… — Бакуго стиснул зубы. Все подходящие слова кровавыми ошметками вывалились из головы вместе с эмоциями, ничего не оставив, кроме жужжащей, ранящей пустоты. — Бесишь. Не так сильно, как остальные, но бесишь. Скотина безмозглая, — уже тише добавил он. — А когда мы с твоим одзи знакомиться будем? — улыбнулся Киришима, демонстрируя острые зубы, которые в пещерном сумраке выглядели жутковато. — Ночью, — отрезал Бакуго. — Всё, урок окончен, бегом в корпус. Попадешься Айзаве — прибью. — А ты? — уже у выхода Киришима обернулся, не услышав позади себя шагов. — Позже приду. Всё, вали. — На завтрак же… — Приду, сказал! Катись отсюда! — рявкнул Бакуго и отвернулся. Оставшись в одиночестве, Кацуки опустился на колени. Сжался до самого пола, обхватив плечи руками. Пахло земляными червями. И мхом, захватившим стены у входа: там, где просачивалась сквозь трещины вода. В груди шевелилось живое, склизкое, отравляющее внутренности, тяжелое чувство. То, чему не находилось имени. Горчащее под языком. Растекающееся солью по губам. Обжигающее и без того горящие щеки. Как он мог так оплошать? Взорваться на пустом месте? Да еще перед кем! За гулом в ушах, за ненавистью к самому себе, к собственной очередной слабости, Бакуго не услышал, как вошел в пещеру мастер Айзава. Почувствовал его присутствие только тогда, когда учитель присел рядом, положив ладонь на его макушку. *** От школы до окраин Шинджу неспешным шагом идти было всего час, если только местами труднопроходимый склон не размыло после сильных ливней. Тогда спуск превращался в настоящее испытание, особенно ночью. Наиболее опасные участки были отмечены красными надписями на выделяющихся размерами и формами камнях, монахи расстарались и каждую весну обновляли краску, которую не щадили ни ветры, ни дожди. От подножия горы широкая дорога вела к нескольким улицам, что лентами стелились к центру города, огибая невысокие холмы, вдоль и по склонам которых были разбросаны дома. Главные ворота здесь были открыты даже ночью. Сказывалась близость школы подчинителей и монастыря, да и стража неустанно вела дозор. Городок-то маленький, обойти его пару раз за ночь — плевое дело. С рассветом город оживал. Первыми просыпались те, чьи дома соседствовали с горой: шли ухаживать за посадками — рисом и овощами. Следом за ними поднимались охотники и рыболовы, ведь большинство гор в округе покрыты густым лесом, а перевалы изрезаны реками и озерами: захочешь — с жажды не умрешь. В тех же лесах собирали грифолу курчавую и шиитаке, которыми потом торговали на ярмарках по всей префектуре и за ее пределами. Вместе с ними вставали ремесленники и торговцы, лекари готовились к приему посетителей задолго до того, как влажно-оранжевый в утренней дымке диск солнца показывался над горизонтом. Некоторые целебные настойки требовали ежедневной готовки: травы распределялись по склянкам, заливались свежеприготовленными на огне отварами. Дом Киришимы приютился под старой разросшейся сливой на самой окраине. Повсюду еще был туман, молочный и густой, холодящий ноги, пробирающийся под широкие штаны. Но Хизаши не спешил: шел, наслаждаясь приятной прохладой, пением птиц, стайками проснувшихся бабочек, что разноцветными конфетти разлетались под ногами, воздухом, горчащим от редких зацветающих нарциссов. Обсудил последние новости с двумя монахами, что так же не спеша спускались в город, а когда разошлись — монахи по центральной улице к мэрии, а Хизаши левее, по узкой улочке, окаймляющей холм, — дом Киришимы встретил его почти сразу же, за поворотом. К нему вела вверх по склону тропинка, выложенная с двух сторон булыжниками, между которыми пробивались на свет дикие весенние цветы — словно россыпь раскрошившихся белых кораллов между обглоданных морем валунов. А дальше, за холмом и небольшим оврагом с ручьем на заросшем осокой дне, начинались необъятные рисовые поля, на которых уже трудились люди. «Наверняка и в этом доме давным-давно проснулись», — подумал Хизаши, но по-прежнему не стал спешить, а перешел на другую сторону улицы, сел под высокой яблоней и принялся ждать. Отсюда был прекрасно виден дом, часть огорода и крохотный садик, состоящий из трех вишневых деревьев, яблони и груши. Довольно долго ничего не происходило, и Хизаши даже начало клонить в сон, но потом к дому подбежала девчушка с холщовым пузатым мешочком в одной руке и широкой деревянной миской, накрытой тряпкой, в другой. Поверх тряпки, по краям распустившейся в бахрому, лежали травы, связанные в пучок. Девчушка резво взлетела по тропинке, скинула босоножки у входа в гэнкан* рядом с большим камнем, служащим ступенькой, и змейкой юркнула внутрь, подцепив пальцами ноги сёдзи и отодвинув ее в сторону. Хизаши хмыкнул. По всем документам у опального ученого, которого звали Кай Чисаки, значился лишь сын. Но кто знает, какой семьей он обзавелся, скрываясь от подчинителей и властей. Да и по описанию Киришима был похож на мальчишку, которого видели с ученым на севере, только следы потерялись. Девочки в свидетельствах не было. Зато в Шинджу все говорили, что она его сестра. О матери было известно мало: нелюдимая женщина, редко появлявшаяся с мужем на людях, заботилась о сыне и, кажется, страдала какой-то неизлечимой болезнью. Не густо, но это объяснялось непреложным правилом, которое, в отличие от столицы, поддерживалось почти во всех регионах: подчинители не вмешивались в жизнь простого народа. Их образ жизни можно было назвать закрытым: никто не знал, что творится на территории школы, как проходит обучение и становление тех, кто в будущем придет им на смену и станет защищать местное население от зла. Но это работало и в обратную сторону: мастера знали о жителях только то, кто из них или их детей владеет способностью к подчинению или магией. Их повседневная жизнь, их прошлое мало интересовали школу. Да и какая разница, кто отец ребенка и чем занимается, если ребенок родился с силой. Мастеров волновали потенциальные возможности детей, а не их жизнь до поступления в школу. Так можно было сохранять объективность и принимать взвешенные решения, не опираясь на эмоции. Хотя были и исключения. Такие, как Бакуго. Или Мидория. Хизаши планировал понаблюдать за матерью Киришимы, но с приходом девочки ничего не изменилось. Возможно, она опередила его и уже ушла ухаживать за рисом вместе с остальными или готовиться к торговле на площади. Ничего необычного: в отсутствие мужа приходится работать за двоих. Единственная странность заключалась в том, что за прошедшие три недели она так ни разу и не навестила сына. Как только дети поступали в школу, их родители обычно приходили поблагодарить мастера Айзаву, обнимали напоследок свое чадо и уходили: кто с чувством выполненного долга, кто со страхом за любимую дочь или сына, кто с облегчением, что одним ртом в семье стало меньше. Изуку привел Всемогущий. Мать Бакуго швырнула сумку с вещами под ноги Айзаве со словами: «Может, вы сделаете из него человека!», развернулась и, не оборачиваясь, потащила за собой извиняющегося непонятно за что мужа. Мать Киришимы не приходила вовсе. И Хизаши хотел знать почему. Всё, что ему оставалось, — это наблюдать и ждать. *** Было дело, мастер Айзава ругал его за нарушение правил, но сейчас отчего-то молчал, а вниз по телу от самой макушки, где всё еще лежала его грубая ладонь, растекалось спокойствие. И такое суровое, знакомое с детства тепло, что слезы продолжали безвольно литься из глаз. И даже стиснутые зубы не помогли. А вечные своды пещеры словно того и не заметили: вставал новый день, а что слезы Кацуки, что водопад снаружи — разницы никакой. Вода и вода. — Я ведь не давал тебе того, с чем бы ты не мог справиться. У тебя хорошо получается. Не уверен, что у меня получалось бы лучше, — голос Айзавы тихий, твердый, будто сама гора. Бакуго шмыгнул носом, кулаком утирая слезы. — Он тебе нравится? — Он дурак. — Потому что привязался к тебе? — Не знаю, он странный, — Бакуго криво усмехнулся. — Достал своей добротой, а у самого синяки по всему телу. Я его не жалею на тренировках. — Так и надо. Но если хочешь отвести его к Исцеляющей девочке — отведи. — Не хочу, — проворчал Бакуго и вывернулся из-под руки. — Заботиться о своих учениках не зазорно, Кацуки. — Знаю, — фыркнул Бакуго. Только как это — заботиться? Мастер Айзава сел в позу лотоса и прикрыл глаза, сосредоточившись на стуке сердца рядом. — Тебя что-то беспокоит? Ну конечно, не может признать, что у него что-то не получается. Сладу никакого с этой его чертой нет. Приходится идти окольными путями, чтобы помочь, чтобы лишнюю царапину не оставить на гордом сердце. Судя по всему, Киришима тоже так делает, правда, неумело и неловко. Но как умеет. Маленький еще. Оба ведь дети, по большому счету. Мастер Айзава довольно вдохнул грибную сырость, приоткрыл один глаз и скосил его на ученика. Тот в раздумье крепко сжимал потрескавшиеся губы и хмурил брови. — Я видел, как ты занимаешься. Вместо ответа Бакуго цыкнул. — Ты знаешь, я не могу вернуть тебя в класс, пока не истекут три месяца. И принять Киришиму на групповые тренировки тоже не могу. До поры до времени. Но он может поучаствовать в летнем соревновании. Он ведь такой же ученик школы, как и все остальные. — А я? — спросил Бакуго, повернувшись слишком резко. — Ты — нет. Пока что. — Если я учитель, значит, я могу участвовать в ваших собраниях, — нахально заявил он, оскалившись. Ожидаемо. Мастер Айзава рассмеялся. Негромко, чувствуя, как напрягаются скулы, непривычные к смеху. — Что смешного? — тут же вскинулся Бакуго. — Ничего. Я подумаю. — Как же вы все меня бесите… — проворчал он. — Кацуки, быть учителем, потому что таково наказание, не то же самое, что стать учителем. Закончить обучение мало. А теперь давай вернемся к Киришиме Эйджиро. Что тебя беспокоит? Наверное, стоило всё рассказать учителю. Про то, что Киришима не может справиться с призывом, хотя с домашними и территориальными одзи проблем нет. Что он тоже чувствует неладное. Что, в первую очередь, Бакуго чувствует неладное. Поступить так было бы честно. И правильно. Ведь он всего лишь ученик, не мастер, он даже золотую сутру никогда не видел. И Бакуго рассказал. Всё, без утайки. Мастер Айзава слушал внимательно, не перебивая, не задавая вопросов, сводил брови к переносице, кивая каким-то своим мыслям, а когда Кацуки закончил, не долго обдумывал услышанное. Его ответ был коротким. Да и чего, собственно, Бакуго ожидал? — Ты подтвердил мои догадки, но на этом ты должен остановиться. Никаких ночных расследований. Ты и так серьезно рисковал. Бакуго? — Да что такого в ночном пребывании за пределами комнаты? Что за чушь? И я всё продумал, когда... — не выдержал Кацуки, но притормозил, когда Айзава предостерегающе покачал головой. Некоторые вещи лучше было не повторять вслух. — Я хочу знать, что происходит. И теперь я имею на это право, разве нет? — Имеешь. Завтра на собрании. Приходи в инструкторский корпус после завтрака, — в голос Айзавы вернулась резкость, хотя говорил он по-прежнему тихо. Бакуго не спорил. Знал: если сказали завтра — значит, завтра и ни в какой другой день. — Насчет Киришимы. Не дави на него. Кошмары не приходят просто так, а призыв не выбивают силой, в противном случае могут быть последствия. За любым потенциальным подчинителем следуют дикие одзи, я рассказывал вам это на первом курсе. И это одна из причин, по которой в школах введено правило, которое ты нарушаешь изо дня в день и, что хуже всего, подбиваешь своего ученика делать то же самое. Нет стопроцентной защиты, даже в пределах школьных стен. — Что же вы не наказали меня? — Не всегда наказание — лучший выход. Бакуго испытующе посмотрел на мастера Айзаву. В полумраке круги под его глазами выглядели совсем уж черными. Казалось, пустыми провалами глазниц в душу Бакуго смотрел череп божества, чьи каменные изваяния прятались в монастырском саду и выскакивали из густой зелени внезапно, стоило заплутать на узких тропинках. — Мы пытаемся понять, что происходит, — Айзава был предельно откровенен. — Угрозы для учеников нет. Это мы знаем наверняка. Амулеты, связанные с каждым из вас, подали бы сигнал тревоги. Но не стоит испытывать судьбу. — А Киришима? — Бакуго прикусил язык, но вопрос уже слетел с губ. Да и какая разница: волноваться об ученике нормально, Айзава сам сказал. — И для Киришимы тоже. Ты же не думал, что мы оставили его без защиты? Он такой же ученик школы подземного дракона, как и все остальные. — Ясно, — буркнул Бакуго. — Попробуй поговорить с ним. По-дружески. Мастер Айзава поднялся. Скорее всего, Всемогущий на его месте в качестве поддержки потрепал бы мальчишку по голове, но Айзава слишком хорошо знал, насколько болезненно Кацуки относится к прикосновениям, как тут же ощетинивается тысячей иголок, словно лесной еж, застигнутый врасплох на кухне. Как дергается от любого проявления заботы. Не выносит чужой нежности, даже родительской. Хотя ее-то как раз в детстве ему и не хватало. В те редкие встречи, когда родителям дозволялось навещать детей в школе, мать пыталась что-то исправить, но Бакуго шарахался от нее, как от чумной, кричал и чуть ли не драться лез, стоило ей погладить его по волосам или того страшнее — обнять. Поэтому мастер Айзава ограничился коротким приободряющим кивком. И умолчал о том, что знает, что Бакуго приходил к мастеру, привязывающему амулеты, чтобы попросить это сделать и для Киришимы, а тот на его просьбу лишь проворчал, что без него разберутся, и выставил вон ругающегося стыдными словами мальчишку. К Айзаве Бакуго не пошел, здраво рассудив, что тот и так всё узнает и примет решение. — Пойдем. Завтрак сам себя не съест. Да и Киришима твой заскучал, небось. Когда они вышли, было уже совсем светло. — Мастер Айзава. — Да? — Что мне с ним делать? — Сегодня отличная возможность поговорить по душам после бани. — Шутите? — фыркнул Бакуго. Говорить по душам — это к Дэку, а не к нему. — Нет, — Айзава словно вернулся в свое привычное безучастное настроение: не оборачиваясь, он неторопливо стал карабкаться вверх по склону, будто и не было никакого разговора, будто не встречал он в пещере злостного нарушителя правил в запретные для прогулок по территории часы. *** Сёдзи снова приоткрылась: сначала показались тоненькие пальчики рук, а затем наружу высунулась голова девочки. Она смотрела прямиком на Хизаши. Долго так, внимательно, со знанием дела, что наблюдают именно за ней. Хизаши поднялся. Ждать дальше не имело смысла. Время приближалось к полудню. В соседние дома уже вернулись женщины — готовить обед. — Привет, — просто сказал он девчушке, светлые волосы которой вблизи отливали рассветной позолотой. У нее были бледно-сиреневые глаза и веснушки на носу и щеках, что игриво забирались даже на верхнюю губу. — Меня зовут Хизаши Ямада, и я мастер школы подземного дракона, в которую поступил Киришима Эйджиро. Пришел повидаться с его матерью и уверить ее, что с ним всё в порядке. А тебя как зовут? Девочка в растерянности застыла на месте, открыв рот, но потом собралась и представилась. — Сэцуко*. Извините, мама не очень хорошо себя чувствует, но вы проходите, вдруг она захочет поговорить с вами. — Эйджиро — твой брат? — Да. Разувшись в крохотном гэнкане, Хизаши зашел внутрь. В ветхом доме было темно и прохладно, но на удивление чисто и ухоженно. Ощущалось долгое отсутствие крепких мужских рук. — Присаживайтесь, — она подвинула к его ногам полинявшую подушку и скрылась в другой комнате, из которой какое-то время не доносилось ничего, кроме шороха и неразличимого шепота. Пахло лекарственными травами и жареными овощами. — Простите, — позвала девочка. — Мастер Ямада, не могли бы вы подойти сюда? Комнатка была тесной, но точно не единственной в доме, так как в конце нее стояла скромная, без рисунка, фусума*. На полу, прислонившись к стене, сидела женщина, завернутая в одеяла. Рядом с ней стояли нетронутая миска с овощами и чашка с дымящейся жидкостью. Она даже не посмотрела на вошедшего. — Извините, мама больна, но я подумала, вдруг она захочет послушать про Эйджиро. Услышав имя, женщина вздрогнула и подняла пустые воспаленные глаза. — Добрый день, — Хизаши поприветствовал ее, низко поклонившись. — Я мастер школы подземного дракона, куда поступил ваш сын. Хизаши Ямада. Безжизненные глаза женщины в то же мгновение расширились, наполнились ужасом, скрюченные узловатые пальцы стиснули одеяло, смуглое лицо пошло пятнами, а из горла вырвалось мычание. Поначалу Хизаши не мог разобрать ни слова, но потом женщина вскинула руки к лицу и закричала. Кричала без остановки, хриплым от долгого молчания голосом, словно цапля на горных озерах. Проглатывая часть звуков, захлебываясь, брызгая слюной. — Монстр! Он монстр! Это не мой сын! Не мой! Мой сын умер! Умер! Убирайтесь! Нас привел монстр! Монстр! Монстр! Монстр! Ее речь снова слилась в протяжное мычание. Перепуганная Сэцуко заметалась вокруг матери, пытаясь успокоить ее. — Простите, пожалуйста, простите! Только не уходите. Не уходите, пожалуйста, — она смотрела на мастера Ямаду с мольбой, сидя на коленях рядом с матерью, которую успокаивающе гладила по волосам, пока та неразборчиво мычала одно-единственное слово. Мастер Ямада вышел, сел на циновку в комнате, предназначенной для сбора семьи, трижды выдохнул, возвращая сердцу размеренное биение. Сэцуко появилась не сразу. Тяжело опустилась напротив него на колени, виновато склонив голову. По щекам ее лились слезы. Из углов мерцающими глазками-булавками поглядывали домашние одзи, которых здесь было почему-то много. Правда, все безобидные. Однако Хизаши запомнил этот факт. — Моя мама не понимает, о чем говорит. Уже очень давно. С тех пор, как с нами случилась беда, и мы были вынуждены бежать из дома, — тихо начала свой рассказ Сэцуко, так и не подняв головы. — Я подумала, может, увидев вас и услышав, что у Эйджиро всё хорошо, что его приняли в школу подчинителей, она немного придет в себя. Вспомнит, что он ее сын. Она не всегда была такой. Когда мы только приехали, бывали дни, когда она вспоминала Эйджиро. Знаете, он так радовался этому, рассказывал ей про турнир и школу, про мастера, к которому ходил. Подчинители сильные, людей защищают, зарабатывают хорошо. Так ведь? — Всё так, — улыбнулся Ямада, подталкивая ее к дальнейшему рассказу. Но девочка замолчала, уткнувшись взглядом в острые коленки. И Ямада решил ей помочь. — Откуда вы приехали? — Из деревни Сару*. — Это самый север Хоккайдо, я не напутал с географией? — улыбнулся Хизаши. — Не напутали. — О вас здесь кто-нибудь заботится? Как я понимаю, твоя мама не может работать. — Да, городской совет дает нам еды и немного денег, у нас были сбережения, но на них мы арендовали дом. Я помогаю на кухне в таверне, мою полы, готовлю самое простое. Брат после уроков в школе тоже подрабатывал, портному помогал. Это его классный учитель устроил, портной его хороший друг. Брат рассеянный немного, зато хорошо дерется. Понимаете, он винит себя в том, что не защитил нас тогда, поэтому стал тренироваться, как только мы уехали из дома. Еще он усердный и работящий. — Что с вами случилось? — На нашу деревню напали стихийные одзи, — тихий голосок дрогнул, а плечики девчушки сжались. Ямада знал, что это такое и насколько страшно. И о трагедии, случившейся в Сару, тоже слышал. Когда подчинители добрались до места происшествия, от деревни не осталось ничего, кроме обуглившихся остовов домов и грязевых потоков вместо улиц, в которых размякшая земля перемешалась с дождевой водой и кровью. Повезло, что хоть кому-то удалось спастись. — Не бойся, Шинджу под нашей защитой. Рассказывай смело. — Что вы хотите знать? — Сэцуко утерла кулачком слезы. Через приоткрытую сёдзи в дом залетел мотылек, покружил над головами и уселся на циновку под окном, как будто и ему вдруг стало интересно послушать. — Где был ваш отец, когда это случилось? — У нас с Эйджиро разные отцы. Отец брата давно их бросил, а мой — погиб на охоте, замерз. — Отец Эйджиро ученый? — Да. Откуда вы знаете? — она впервые за весь разговор посмотрела на мастера Ямаду. — Я не знаю, я просто предположил. Ты когда-нибудь видела его? — Нет, но я знаю, что Эйджиро с ним виделся. Он ушел, когда брату исполнилось семь. А потом родилась я. Брат сказал однажды, что его отец вернулся и поселился в соседней деревне Накатоми*. Он бегал туда, таясь от матери, а я поклялась ничего ей не рассказывать. — Вы с братом очень дружны. — Угу, — робко улыбнулась она. — Ваша мама всегда жила на Хоккайдо? — Да. А почему вы спрашиваете? Ямада задумался. Мотылек тем временем снова принялся кружить над ними. По документам, жена Чисаки была родом не с Хоккайдо, а откуда-то из центральных регионов, но девочка могла и не знать о прошлом своей матери. — Ты знаешь человека по имени Чисаки? Правда, Хизаши не поручился бы, что Кай Чисаки не обзавелся другим именем, когда переехал на север, да еще и в такую глушь. Северяне — люди настороженные, опасливые, суровые, крайне внимательные к мелочам. Если за старым именем тянется беда, его лучше не называть. — Нет. — Скажи, может быть, ты помнишь кого-нибудь, кто внезапно приехал в вашу деревню? Теперь уже задумалась она, а затем кивнула. — Мама помогала одному человеку по хозяйству в Накатоми. Тогда она еще была в порядке. Да и обе деревни близко: через узкий гребень леса всего-то недолго. Я видела его пару раз, брат тоже с ним общался, часто бегал к нему домой, но мне он не нравился. Странный такой. Холодный, будто и не человек вовсе, — ее плечико неприязненно дернулось. — Помнишь его имя? Она отрицательно помотала головой. — Он мог быть настоящим отцом Эйджиро? — Не знаю, — честно ответила она. — Мне кажется, нет. Хотя он такой же черноволосый, как и брат. — Черноволосый? — Да, у Эйджиро от рождения черные волосы. Были. — Были? — После того случая с нашествием одзи, они почему-то вдруг стали красными. Мать из-за них его не признает. Вернулся домой весь в ссадинах и ушибах, с красными, как зимнее закатное солнце, волосами, руки изодраны, кровь на правом веке, плакал навзрыд и ничего сказать не мог, а вокруг всё полыхало и рушилось. Хорошо, что в те дни в наших краях гостил заезжий подчинитель, он помог нам и еще другим выжившим. И почему-то сказал, чтобы мы уезжали, как можно дальше, и что теперь забота о нас — это дело Киришимы, ведь он остался за старшего мужчину. Так и начался наш путь сюда. С той ночи всё изменилось. Мама всё реже узнавала брата, постоянно плакала и причитала, что его подменили. Но я-то знаю, я знаю брата, он ведь заботился обо мне. На руках таскал, сказки рассказывал, которые от бабушки слышал. Никакой он не монстр, правда. Поверьте. Я не знаю, что с ним случилось, но это он, честное слово. Не выгоняйте его, он так мечтал к вам поступить. Мама же не в себе, вот и болтает всякую чепуху. — Держи, — Хизаши протянул ей расшитый журавлями желтый платок. — Я не собираюсь выгонять его из школы. Успокойся. У вас обоих одна и та же черта: бросаетесь, сломя голову, на защиту того, кто вам дорог. Ну точно, брат и сестра, даже сомнений нет. Хизаши широко улыбнулся, а Сэцуко всхлипнула, но плакать перестала. Вряд ли в Шинджу кто-то знал, что с ними приключилось. О таком обычно не рассказывают. Жители маленьких, далеких от столицы городов и деревень суеверные, примут еще за вестников беды. Но выговориться тому, кому можно доверять, другое дело. Потребность сердца, особенно когда сердце детское, хрупкое, надломленное свалившимися на него испытаниями. А подчинители — те, кому доверяют. Иногда просто по инерции. Они как герои из сказок, которым верят с детства. Им не стыдно рассказать свой самый большой страх. Потому что за каждым страхом может скрываться зло. — Не бойся, никто в Шинджу не узнает вашу историю. Сэцуко благодарно улыбнулась краешком губ. — А бабушка, что с ней стало? — вернулся Ямада к незаконченному разговору. — Она не моя бабушка, а мать отца Эйджиро, — ответила Сэцуко. — Я смутно ее помню, хотя она и жила с нами. Я тогда совсем маленькая была, когда она умерла. Думаю, Эйджиро очень переживал, он любил ее сильно, возможно, сильнее всех. Хотите чаю? — вспомнив о вежливости, предложила она. — Спасибо, но не утруждайся. Я скоро пойду. Оба замолчали. Сэцуко следила за незваным гостем, а Хизаши думал, думал, думал. Разные отцы — это объясняло непохожесть Сэцуко на Киришиму. Она сказала, что отец Эйджиро — ученый. Еще она помнила странного мужчину, приехавшего в Накатоми. Но тот ли это человек, что бросил когда-то мать Эйджиро, было неясно. Эйджиро тайком бегал к отцу, что держалось в секрете от мамы, а Сэцуко его никогда не видела. Зато видела того странного мужчину, чьего имени не помнила, с которым Эйджиро общался. Но если он общался с ним днем, зачем было бегать ночью? По всему выходило, что загадочный человек и отец Киришимы — разные люди. Но были ли они связаны между собой? И был ли Чисаки причастен к открытому нападению одзи, чего не случалось уже очень давно? Был ли это в действительности Чисаки, которого подозревали в незаконных экспериментах на детях? Был ли причастен сам Киришима к тому, что произошло в ту ночь? И не оттуда ли родом его страх призвать собственного одзи? Загадки похлеще отсутствия новостей от Всемогущего. Хизаши поблагодарил Сэцуко, вернул ей подушку, которой так и не воспользовался, поклонился и вышел из дома, пообещав, что попросит монахов приглядывать за ними и помогать по мере возможностей. День обещал быть безоблачным до самой ночи. Из-под крыльца высунул мордочку ежик, принюхался и шустро потопал в сторону грядок с овощами. Взгляд зацепился за неприметный с дороги, разлапистый куст, закрывавший собой часть огорода. Он не цвел и не мог цвести весной. Он ждал лета и звездных ночей. Бесчисленные маленькие луны, что выбелят саму тьму, только зарождались в почках зачатками цветов. — Киришима их очень любит, — заметив, куда смотрит Хизаши, робко сказала Сэцуко. — Впервые мы их увидели на юге Хоккайдо. Так много в лесу. И здесь они повсюду. У нас их называют «снежной травой», а мой брат — лунными озерами. Дразнит всё время: «Смотри-смотри, лунные волны плещутся на ветру. Луна на землю пролилась, смотри скорее, красоту проспишь». Дурак такой, когда развеселить меня пытается. — Хороший у тебя брат, — улыбнулся Хизаши. — Учится усердно, старается изо всех сил, ребятам помогает. Представляешь, один мальчик уронил поднос с едой, так он поделился с ним своим завтраком. — Да знаю я, он очень добрый и такой глупый временами: радуется за других, когда самому плохо. Это он из-за нас… чтобы нас защищать. И еще этот Бакуго. Как вернулся с турнира, так что ни разговор, то Бакуго. Один Бакуго на уме. Брат просто… он… понимаете… как сказать, впечатлительный, что ли. Вы скажите ему, пожалуйста, что я очень скучаю. И не удержались: полились из глаз непослушные слезы, чертя новые влажные дорожки поверх высохших. Сэцуко сжала тонкие пальчики, в которых всё еще держала желтый платок с журавлями, в кулак, поклонилась и убежала в дом, больше не проронив ни слова. Примечания к главе: *Название главы — это часть стихотворения Сайгё из книги «Горная хижина»: Пускай нет в небе луны! Обманчивей лунного света Цветы уноханá. Чудится, будто ночью Кто-то белит холсты. *Сякухати — продольная бамбуковая флейта, пришедшая в Японию из Китая в период Нара. Имеет характерный тембр, который может в значительной мере варьироваться по желанию играющего. Долгое время использовавшийся для медитативной монашеской практики суйдзэн, а также, в силу безыскусности своей конструкции, широко распространенный в крестьянской среде инструмент. Послушать ее чарующее пение можно тут — https://youtu.be/vsBHrWHuGgE *Гэнкан — зона у входной двери, традиционная для японских домов и квартир, представляет собой комбинацию крыльца и прихожей. Гэнкан предназначен для того, чтобы входящие в дом люди сняли обувь, прежде чем попасть в основную часть дома. *Сэцуко — японское женское имя, которое имеет несколько значений. Оно может означать «благословенная дочь», «счастливый ребенок», «цветок снега» или «мудрость». *Фусума — раздвижная дверь в японских традиционных домах, используется для разделения больших комнат на небольшие отдельные комнаты. Фусума также считается украшением комнаты, и до настоящего времени сохранилось множество шедевров, особенно в замках, храмах и святилищах. *Сару — вымышленная деревушка в глуши на самом севере Хоккайдо. С ней соседствует вторая вымышленная деревушка Накатоми. *Унохана — маленькие белые неприхотливые цветы, которые зацветают в начале лета, совпадая по времени с сезоном кукушки. Считается, что ветви этого кустарника, покрытые белыми цветами, напоминают заснеженные, поэтому растение также называют «снежная трава». Кукушка (хототогису) — вестница загробного мира. Считалось, что кукушка зимует в дальних горах, то есть в глубинах гор, а в мае прилетает в «селенье» — в столицу. Кукушку обычно с нетерпением ждали, особенно ее «первого голоса», а запевала она в полночь, и потому старались не проспать. Считалось, что в первые дни кукушка поет еще несмело, негромко — пока не привыкнет к новому месту. Кукушка и цветы унохана — один из многих парных образов хэйянской поэзии.