Будда терпит трижды

Купаться в пруду им так и не разрешили: вечера были зябкими и ветреными, живо схватишь простуду. Поэтому баню ждали, как праздник. Среди ароматов разогретой древесины, трав и кореньев можно было забыть обо всем, дать отдых изнуренному телу, чего не сделаешь в обычные дни в комнатах для умывания, расположенных на каждом этаже спального корпуса, где стояло всего по две бочки с водой. Обычно как оно: утром ополоснуть лицо и почистить зубы. Монахи любезно делились щетками в обмен на возможность собирать целебную траву, растущую у самой вершины горы, куда попасть можно было только через территорию школы, остальные склоны на этой высоте были непроходимыми. Вечером поделить воду по количеству живущих на этаже учеников и облиться из небольшой круглой кадки. Мыло тоже было общим: самым простым и грубым, в отличие от травяного и очень пахучего, что использовалось в бане. А еще в бане не просто мылись — в ней очищали сердце и тело. Сначала обмывались в сэнто* из ведер, сидя на длинных скамьях, каждый из своей кадки, которую получали при входе от дежурившего инструктора. После, смыв грязь, переходили к прогреву в фурако*. В воду предварительно добавлялись отвары целебных трав и ароматические масла, от которых измученные мышцы и суставы болели меньше, а мысли приятно расслаблялись. Через двадцать минут дежурный подавал сигнал заканчивать с прогревом, ведь излишнее пребывание в фурако могло привести к плохому самочувствию. Затем переходили к офуро — деревянным прямоугольным емкостям, заполненным нагретыми опилками и галькой. Сначала закапывались по шею в опилки, дурачась и засыпая друзей с головой в ожидании своей очереди, потом ложились в офуро с нагретой галькой, собранной на берегах реки Могучей. В офуро с опилками происходило интенсивное потоотделение, с галькой — массаж всего тела. Заканчивалась баня неспешным чаепитием из пузатых глиняных чашек. Ученики устраивались на полянках возле прудов, завернувшись в теплые пледы, делились успехами, мечтами, слушали рассказы старших. В банный день разрешалось попозже лечь спать. В сэнто Бакуго неизменно занимал место у южной стены, изукрашенной бордовыми драконами, что разрывали зубами диких одзи, чьи жуткие морды были искажены гримасами невыносимой боли. В школе редко использовалась красная краска: все самые опасные одзи имели шкуру такого цвета. Поэтому для рисунков чаще выбирались бордовые, мареновые, вишневые или оранжевые тона. Аккуратно разложив на полу кусочки мыла для ног, паха, верхней части туловища и головы, Бакуго подхватил выданную ему пузатую кадку и пошел за водой. К огромной общей бочке в два человеческих роста была прислонена деревянная лестница, и уже образовалась очередь из желающих наполнить кадки. Когда Бакуго, наконец, вернулся, Киришима, на прошлой неделе мывшийся в компании Сэро и Каминари Дэнки, потому что Бакуго одним взглядом велел оставить его в покое хотя бы на время омовения, уже устроился по соседству с полной кадкой воды и по примеру Бакуго раскладывал кусочки мыла. До этого Киришима складывал их стопкой и мылся тем, что лежал сверху, не особо задумываясь, зачем ему столько дали. Если стопка рассыпалась, быстро становясь скользкой, брал первый попавшийся под руку кусочек. Бакуго это еще в первый раз заметил — очередную ненужную ему деталь, но ничего не сказал. — Полдня прошло, — возвестил Киришима, всем своим радостным видом показывая, что утреннее обещание не надоедать выполнено, и теперь его с места не сдвинешь. — Да пожалуйста, только не мешай, — фыркнул Бакуго, взъерошивая себе волосы. — А ты расскажешь про водную преграду? — Не мешать — это значит, не болтать, пока я моюсь. — Как скажешь, — улыбнулся Киришима и поднялся, чтобы намылиться. — Ты что, мылом для ног задницу мыть собираешься?! Ты придурок, дикобразище! Бакуго скривился, отобрал у него мыло, а затем разложил кусочки в правильном порядке. — Сначала ноги вот этим черным, чтобы не воняли. Затем задницу зеленым, от прыщей и опрелости. Мылом с листьями зверобоя — спину, грудь и плечи. И последним, ромашковым, оно лучше всех пенится — свои дикобразьи патлы. Че непонятного? — Спасибо, Бакуго! Теперь всё понятно! — обрадовался такой неожиданной заботе Киришима и понюхал мыло для стоп: запах был резким, горьким, но приятным. — Дома одно мыло для всего — хвойное. Еще бывает с добавлением горных трав, но оно редкое и дорогое. А в Шинджу мы моемся тем, на что денег хватит, но оно особо не пахнет, да и толку с него мало. Бакуго цыкнул. Это он про жизнь на севере, что ли? Опять Киришима со своей дурацкой привычкой рассказывать о себе, когда не спрашивали, будто Бакуго интересно, чем он там у себя дома мылся. Не грязнуля и молодец. Грязнулю бы Кацуки рядом с собой не потерпел. — Ну, раз понял, то не болтай. Киришима смешно угукнул, намылил мочалку и, подпрыгивая на одной ноге, принялся тереть пятку. Его член смешно болтался в такт прыжкам. — Придурок, — прыснул Бакуго, зная, что Киришима прекрасно умеет держать равновесие. — Навернешься — сам в лазарет поползешь. Киришима прекратил дурачиться, тепло улыбнулся, а после, покончив с ногами и сменив мыло, перешел к бедрам и заднице. В неровном, приглушенном свете на его теле чернели виноградные гроздья синяков: на боках, коленках, спине и даже на ягодице. Последний он получил вчера, когда неудачно плюхнулся на камень, свалившись с дерева, на которое полез, чтобы поваляться на широкой ветке, подглядывая за уроком мастера Айзавы. Но Киришима как будто и вовсе не замечал их, стараясь мыться в одном темпе с Бакуго. Так было веселее. Они с усердием оттирали въевшуюся в кожу пыль вместе с корочками давно заживших ссадин, бегали за чистой водой, помогали друг другу намыливать спину, и Бакуго, поглощенный процессом, не сразу заметил, что Киришима за ним наблюдает, неловко отводя глаза. — Ну чего? — не выдержал он. Щеки застигнутого врасплох Киришимы заалели, или это просто в сэнто из-за обилия тел и отсутствия окон становилось душно, и все краснели поголовно. — Ничего… — замялся Киришима. — Просто… ну… у тебя мышцы потрясающие и вообще… Что вообще, он так и не додумал, потому что получил куском мыла в лоб и отборную ругань вдогонку. Киришима, конечно же, отвернулся, намылил голову и принялся обливаться, отфыркиваясь и жмурясь из-за кусачего мыла, пахнущего ромашкой. Но посматривать на Бакуго не перестал: на белесые рельефные полосы, оставшиеся на спине после ударов палкой, на ссадины из-за усердных тренировок, на непривычно гладкие, мокрые волосы, которым тяжелая влага не давала торчать в разные стороны. А еще Киришима повадился нарочно задевать его локтем. Но это почему-то не раздражало Бакуго, а наоборот — переросло в странную игру. Несильно пихнуть в бок, брызнуть мыльной водой в лицо, устроить мини-спарринг в борьбе за место в очереди к бочке. Вокруг стоял шум и гам, носились одноклассники, поскальзываясь на мокром полу: смеялся Изуку, Иида призывал хорошо себя вести, Сэро на всё сэнто рассказывал ржущему Каминари очередную пошлую шутку. Коротышка Минору Минета страдал от очередной неразделенной любви и просил помочь с наполнением кадки. Вдобавок ко всему Бакуго — ну, наконец-то! — узнал действительно полезный факт о Киришиме: дикобраз жуть как боялся щекотки. — Всё, хватит, — орал во всю глотку Киришима, пихаясь локтями, когда Бакуго зажал его в углу и изо всех сил щекотал бока, подмышки и живот, но истошный голос тонул в общем веселье. Да и вряд ли кто-то поспешил бы ему на помощь: все были заняты — кто мытьем, кто похожим баловством. А потом они заняли одно фурако на двоих и никого к нему не подпускали, хотя на лавке, идущей вдоль стенки круглой бочки, могло спокойно уместиться три человека. Бакуго пришлось даже пнуть чересчур расслабившегося Киришиму, чтобы тот не заснул, хотя у самого глаза слипались. — Учитель, — шепотом позвал Киришима. — Ну? — Бакуго неохотно выплыл из полудремы, потянулся и спустился пониже, чтобы вода доставала до подбородка, хотя правилами это было запрещено. В фурако следовало сидеть так, чтобы грудная клетка не погружалась в горячую воду целиком. — Ты мне нравишься. Бакуго, поперхнувшись, от неожиданности чуть не съехал с лавки, вовремя вцепившись в нее руками. — Че у тебя в башке, дикобразище?! Перегрелся, что ли? — зло прошипел Бакуго, надеясь, что никто из ребят, сидящих в соседних фурако, его не услышал. — Да не в том смысле, — зарделся Киришима, потирая затылок. — Просто давно хотел сказать, что тренироваться с тобой — это так круто. Ты не сдерживаешься, всё объясняешь, и мне правда нравится с тобой общаться. Даже когда ты кричишь по делу — тоже нравится. Я за тобой хоть на край света. Понимаешь? — Слышь, дикобраз бесстыжий, кажись, на тебя горячая вода с маслами негативно действует! Вылезай, давай, пока мозги совсем не растеклись. — Ладно-ладно, — продолжая улыбаться во все тридцать два, приподнялся Киришима, разминая шею. — Вылезаю. Так уж и быть. Приходи в опилках греться. И пошлепал, слегка пошатываясь, к еще никем не занятой офуро. Бакуго посмотрел ему вслед, недоумевая, что только что произошло. Запрокинул голову на край фурако, раскинул руки в стороны и принялся рассматривать потолочные балки и крохотного одзи, миниатюрной луной сияющего меж ними. Какого черта? Какого, мать его, черта?! Как будто Дэку не говорил ему, что хочет с ним дружить?! Но это было давно и совсем не так. Не интимно, не шепотом, не в фурако, где они плечом к плечу сидели по грудь в воде абсолютно голые. Это было уже чересчур и, возможно, дежурные действительно перестарались: намешали слишком много масел и трав, что затуманили голову, заставляя плавать в мыслях о всякой чепухе, вместо того чтобы отключить их вовсе. Завтра собрание учителей, призыв, который он хотел провести с Киришимой ближе к полуночи, собственная тренировка в зале с магическими ловушками — впервые без присмотра учителей. Еще один трудный день, который предстояло пережить. Слава ками, больше ничего странного в бане не происходило. Мидория запнулся о чью-то ногу и растянулся возле офуро, чем вызвал гомерический хохот у Бакуго и осуждающий взгляд со стороны Тодороки. Минору еле выбрался из опилок. Иида, наконец, заткнулся и, кажется, задремал в фурако, что было всем на руку. Всё, как обычно, всё правильно и пусть дальше так и остается. С Киришимой они вышли в звенящий цикадами вечер вместе, прихватив по чашке, полной душистого травяного чая, и направились к дальнему пруду, подальше от чужих глаз и глупых игр, которые затеяли его одноклассники. — Давай сюда, — Киришима показал на темнеющий у пруда раскидистый куст. – Луна еще не пролилась. — Че? Опять ты за свое? — лениво пробормотал Бакуго, расстелил плед и велел ему сделать так же, а не плюхаться прогретой задницей на холодную землю, потому что, видят ками, если Киришима будет греметь соплями, поблажек он ему не даст. — Нет, просто это же унохана, «снежная трава», — Киришима сорвал листок и растер его между пальцев, принюхиваясь к приятной горьковатой свежести. — Ветви этого совсем низко склонились. Когда зацветет, будет похож на лунный водопад. — А-а, — протянул Бакуго, опрокидываясь на спину. Звезды одна за другой протыкали перламутровыми булавочками совершенно безоблачное небо. Киришима без зазрения совести устроился на том же пледе плечом к плечу, своим пледом прикрыв им обоим ноги. Бакуго поворчал, но подвинулся. Так было теплее. — Смотри, вон там тигрица охотится за рыбой, — Киришима протянул руку, показывая на звезды прямо над темнеющим гребнем горной гряды. Они складывались в воображении в тигрицу, припавшую на передние лапы в недостижимом стремлении дотянуться до большущей рыбины, выплывающей из-за гор. — Правда, круто? — Правда, — нехотя согласился Бакуго и протянул руку в другую сторону. — А там на лапшу смотрит голодная панда. — Но, кто знает, может, за горизонтом она всё-таки уплетает ее каждое утро, пока мы занимаемся в пещере, — подхватил Киришима. — Смотри, а вон там, на западе, два драконьих клыка, сломанных в битве с одзи. Смотреть в направлении руки нужды не было, Бакуго знал созвездия наизусть, вместо этого повернул голову к Киришиме: тот увлеченно высматривал на небе несуществующие клыки и безостановочно улыбался. В звездном свете даже его острые зубы выглядели не угрожающе. И весь он был таким радостным и горячим, как костер в холодной ночи. Бакуго незаметно улыбнулся и тихонечко положил голову ему на плечо. Стоило поговорить, прямо сейчас, воспользоваться удачным моментом, но Бакуго так и не проронил ни слова. — Хочешь, расскажу про сломанные драконьи клыки? — спросил Эйджиро. — Угу… В тихом шепоте размягчалось сердце и то, что не до конца растопила баня: утренние переживания, невольное смущение, прострелившее с головы до ног в фурако, ноющая боль в теле, а за ними раздражение и чувство бессилия — частые его спутники. И хотя до сих пор не было абсолютной уверенности в том, что всё получится, но, черт возьми, кто мир такой, чтобы стоять у него на пути. Киришима не двигался, шептал свою детскую сказку, пока Бакуго плавал в согревающем спокойствии. Лежать вот так было непривычно, захотелось сказать какую-нибудь пошлость или гадость, и Бакуго, приподнявшись, оттолкнул от себя мечтательно смотрящего в небо Киришиму. — Ну что ты ко мне липнешь, как собачонка? Смотри, слюной не измажь, — пробормотал Бакуго и сел, выпутывая ноги из накрывавшего их пледа, а затем больно пихнул Киришиму в бедро. — Ты чего дерешься? — Киришима сначала замер, не понимая, что он сделал не так, но через мгновение придвинулся обратно. В сердце, не ожидавшем такой подлянки, неприятно сжалась обида: было ведь всё хорошо. Может, Бакуго решил подшутить над ним, чтобы не расслаблялся? Правда, сказанное на шутку совсем не походило. — Сказал же, отвали! Не лезь ко мне, еще об мою ногу, как пес, дрочить начнешь! — Кацуки брезгливо оскалился и вскочил на ноги. — Достал! — Ты серьезно? — Киришима затравленно посмотрел на Бакуго снизу вверх и тоже поднялся. Бакуго отвернулся, уставившись на звездную тигрицу, которая неумолимо пятилась к зениту и сияла всё ярче. Это был явный перебор, но слов не воротишь. Никто не виноват в том, что Бакуго ни общаться не умеет, ни дружить, ни принимать чужую доброту по-человечески. На лице его ученика больше не было мечтательной улыбки, и от этого сделалось еще гаже. — Ладно, не дуйся, можешь мне врезать. Заслужил, — злость на себя жгла Бакуго изнутри. И разочарование. В отвратительном себе, который как учитель обязан был поговорить по душам, но вместо этого всё испортил. — Не хочу, — с обидой в голосе ответил Киришима. Бакуго же сам устроился на его плече, сам слушал дурацкую историю про звезды, сам выискивал созвездия и показывал их ему. Это было несправедливо. Лучше бы взрывом врезал, чем так. Да и с чего Киришима собачка? С того, что бегает за ним по пятам, потому что его ученик и вынужден? С того, что Бакуго ему нравится? По-настоящему нравится. Зря он, конечно, ляпнул об этом в бане. Выходит, в жарком влажном полумраке ему лишь показалось, что Бакуго смутился. Скорее всего, ему просто было неприятно слышать такое от парня, который, как самый обыкновенный трус, оттягивал призыв. И всё же было обидно. У них ведь был общий секрет и один на двоих нарушенный запрет. — Не хочу тебя бить, — негромко повторил Киришима. И не озвучил ничего из того, что было на сердце. Провоцировать конфликт не хотелось. И обижаться на Бакуго всерьез тоже. Но злость уже собиралась ручьями в реку. — Ты мужик или кто? Прищурив глаз, Бакуго подошел вплотную, их носы и лбы столкнулись. — Конечно, мужик! — прорычал Киришима и с громким выдохом навалился на Бакуго. Словно плотину прорвало. — И шутки у тебя дебильные! Мне не понравилось! Понял?! Они покатались по траве, рыча и лягаясь. Киришима в потемках не рассчитал замах, кровь брызнула из разбитого носа Бакуго. Завязалась драка. Бакуго старался не шуметь, бил больно, коленями и кулаками, но не по синякам, словно выучил их все наизусть, пока мылись в бане, и теперь не касался ни одного из них. Неимоверным усилием вывернулся из каменного захвата, но не успел отползти в сторону, чтобы контратаковать, и ликующе зарычал Киришиме в лицо, когда тому удалось оказаться сверху, обхватить ногами, словно обручами железными, как на новой кадке, впервые за три недели уложив на лопатки Кацуки. Осыпать ударами, которые стремительно прекратились, как только Бакуго расслабился, растекся по траве, как лапша из миски. Это и сыграло злую шутку с Киришимой. Бакуго мгновенно сбросил с себя расслабленность, а заодно и Эйджиро, пригвоздив-таки его коленями к земле. Поперек спины, до мошек перед глазами. — Я победил, — торжествующе прорычал Бакуго и развалился рядом, шумно дыша и откашливаясь. — Если ты мой чай опрокинул, убью, зараза рыжая. — Чего? — возмутился Киришима, переворачиваясь на спину и выплевывая изо рта травинки, а потом всё же полез искать на ощупь чашки. Конечно, обе были опрокинуты. — Бегом за чаем, чудовище, пока всех спать не разогнали! — прикрикнул на него Бакуго и потянулся, слизывая с губ кровь. Приятное напряжение пощипывало мышцы, мысли прояснились, а воздух, отравленный злым ядом невнятного тепла в сердце и разочарования, очистился, стал прозрачным и по-весеннему мягким. Вот теперь можно было поговорить. И познакомить Киришиму со своим одзи. Всё равно дикобразище долго дуться не будет: он отходчивый и добрый. Но знакомство чуть позже, когда мастер Айзава даст сигнал к отбою. На небе разгоралась полная луна, с севера белыми воронами летели по ветру облака, будто долг возвращали за безоблачный прошедший день. *** Когда воздух потеплел и наполнился запахом подрастающего разнотравья, а в лесу зашелестели ярко-зеленые, еще клейкие листочки, по деревням начались уличные чаепития. Под присмотром стариков девушки и ребята собирались все вместе у какой-нибудь речки, приносили угощение. Девушки чинили порванные сильной речной рыбой сети прямо на глазах у будущих женихов. Нетерпеливые парни отбирали нитки да крючки: чмокнет девушка — вернет парень клубок. Играли в мяч, плясали под сякухати, разбредались по лесным тропинкам кто кому люб. И вот эту весну, прихорашивающуюся цветами, распевающую звонкими птицами, кто-то решил изуродовать злым колдовством. Чтобы поседели от страха старики, а внуки перестали возвращаться домой. Небольшая задержка в пути, вызванная простым человеческим желанием попробовать вкусный рыбный пирог, который хозяюшка дома, где остановился Всемогущий, обещала испечь к празднику, обернулась охотой на монстра. И самое страшное, что этим монстром оказался юноша с пепельно-голубыми волосами, убить которого рука не поднималась: мал еще, а чтобы остановить — нужно хорошенько извернуться. — Теперь всё будет хорошо! — девушке, плачущей на коленях рядом с изувеченным — нет кисти правой руки, лишь пепел в траве — но живым женихом. Но ничего не хорошо, и это страшно. Рывок — дотянуться бы до неестественно широко улыбающегося юноши, чье болезненно-серое лицо испещрено трещинами и ссадинами. Аллергия или что-то нервное, а может, неизвестная кожная болезнь. Успеть бы, пока он не воспользовался одзи и не исчез в черном провале, что возникает прямо в воздухе. Ученик подчинителя? Или просто талантливый парень, нашедший общий язык со стихийным? Всемогущий был стремителен. Под кожей еще покалывала иголочками связь, просилась наружу, его одзи были нетерпеливы, но по-прежнему послушны, несмотря на передачу связи ученику, и он призывом дотянулся до того, кто способен был удлинять лапы, словно мощное лассо: зацепит — вырваться невозможно. Теперь они — его часть, вытягивались по два из грудной клетки и солнечного сплетения, неосязаемые, пока не схватят. Полупрозрачные, с синеватым отливом. Монстр увернулся. На крики спасенной девушки сбегались люди, и это было очень некстати. Юноша поломанной куклой дернулся в их сторону, пытаясь схватить за шкирку ребенка, который оказался ближе всех к нему. Но Всемогущий успел. На ходу меняя траекторию выпада, откатился с ребенком по траве, отчетливо разглядев в опасной близости от себя длинные, цепкие пальцы с такой же потрескавшейся, в болячках, кожей, как и на лице. — Успел, — хихикнул юноша, а за его спиной уже распускалась пугающим цветком чернота, в сердце которой он и сделал шаг. — Ты не можешь спасти всех. Ты, лучший в мире, не можешь. Спасти. Всех. НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Сегодня все были живы, но облегчения не было. Потому что выслеживать монстра приходилось от деревни к деревне, опаздывая на шаг, пока еще достаточный, чтобы не допускать массовые убийства. Но скоро этого шага может и не хватить. Ведь цепь смертей растет, несмотря на дни, заканчивающиеся без жертв: добавляется звеньев по одному, по два. Цепь страха растет и того быстрее. Сообщение в Академию было отправлено сразу же после первого столкновения. Но то ли затерялось в пути, то ли тамошние мастера были слишком заняты участившимися беспорядками в Киото, что посчитали нецелесообразным бросать силы в далекую префектуру — новостей из столицы не было и поддержки тоже. Приходилось обходиться собственными силами и помощью местных подчинителей. Привлекать Айзаву Всемогущий не хотел. Во всяком случае, пока. К тому же был риск, что узнает Мидория, а за ним и Бакуго с младшим Тодороки, и выйдет, как и полгода назад: последуют за своим учителем и, неготовые, ох какие еще неготовые, ввяжутся в драку. Нить погони оборвалась у переправы. Река, несущая свои ленивые воды дальше на север, петляла и возле границы двух префектур — Акиты и Аомори*, образовывала заводь, в которой селились журавли. За рекой от деревни к деревне петлял и Всемогущий. Но юноши, обладающего страшной разрушительной силой, способной обращать в прах конечности, и след простыл. Зато в одном из трактиров Всемогущий повстречал мастера Немури Каяму, прозванную Полночью за способность ее одзи усыплять в мгновение ока. Она возвращалась в школу подземного дракона из Киото, где принимала вступительный экзамен, и сделала большой крюк, чтобы навестить родителей, переехавших к родственникам в Аомори. Совместно они приняли решение не продвигаться дальше на север, а сначала переговорить с Айзавой и Хизаши. Могло статься, что убийца реку не пересекал и залег на дно в их родной префектуре. Был вечер субботы, и Всемогущий, лежа на жестком футоне в рёкане*, слушал, как в соседней комнате кто-то громко молился, бранился и снова молился, и с грустью думал о том, что сегодня в школе Айзавы банный день, а в этом месте даже подобия бани не было. На первом этаже располагались хозяйская комната, небольшая кухня, где можно было перекусить, если доплатить хозяйке, и гостевое помещение с широким столом из темного дерева по центру. Крохотные комнатки для постояльцев ютились наверху. Умывальники с туалетом во внутреннем дворе. Половицы протяжно скрипели, пахло сыростью, по потолку ползали тонконогие пауки, а в паутинах трепыхались умирающие бабочки. Искать более-менее приличный рёкан с баней значило потерять время. Да и вдовствующую хозяйку было жалко. Поэтому, здраво рассудив, что переночевать можно и здесь, зато недалеко от переправы, они с Полночью, отужинав овощной жидкой похлебкой с рисом, решили завтра же переправиться на свой берег, а затем срезать путь через лес, в обход наезженного тракта, чтобы уже через три дня подойти к Шинджу. *** Это было странно. Всё, что между ними произошло на поляне, было странно. Киришима не испытывал ни привычного воодушевления, что приходило после спаррингов с Бакуго, ни злости, ни даже обиды за то, что его так нагло использовали. Сначала спровоцировали, а потом легко развели на то, чего он совсем не хотел делать. Особенно после бани. Особенно с Кацуки. В сердце, словно червяки после дождя, копошились смятение и обеспокоенность. Бакуго всегда дрался, как полчище одзи, но случившееся не было обычной дракой. Он пропускал удары, но не поддавался. Атаковал, но не защищался. Бил больно, но намеренно не задевал крупные синяки, а значит, прекрасно себя контролировал. Позволяя ударам достигать себя, хотя мог увернуться. Как будто этой новой болью пытался заглушить куда более глубокую боль от дернувшейся где-то внутри старой, не физической, гнойной раны, о которой Киришима ничего не знал, но к которой случайно прикоснулся. Бакуго мог ускользнуть от летящего в челюсть кулака, но вместо этого недобро скалился нездоровой ухмылкой, получая пугающее удовольствие от собственной крови и горящих глаз напротив. Потому что Киришима не на шутку разозлился. И злился до тех пор, пока их странный спарринг не закончился. Тело ныло, хотелось вернуться в баню, чтобы снова вдохнуть аромат расслабляющих масел, нырнуть с головой в прохладную воду. И не думать. Ни о чем не думать. Ни о том, что Бакуго и на прошлогоднем турнире не жалел себя, сражаясь, как в последний раз, даже не пытаясь избегать травм, ни о том, что изматывал себя ежедневными тренировками, хотя достаточно уставал на занятиях с Киришимой. Время омовений класса каменной обезьяны вышло. Настал черед класса песочной змеи, в котором учился Монома. Девочки, мывшиеся самыми первыми, уже разошлись по своим комнатам, на полянах остались мальчишки в компании инструкторов, да Урарака с Миной. Наверное, истории взрослых были жутко интересными, раз ребята притихли, сбившись в кружок. Но Киришима ни за что не променял бы на них совместное с Бакуго разглядывание созвездий и приятное чувство тяжести от его головы на своем плече. В траве возле двух небольших прудов, разделенных узкой, каменной дорожкой, блестели светлячки. И с каждым мгновением их становилось всё больше. Будто звезды осыпались на землю и теперь светили тем, кто живет на небесах. Киришима присел на корточки, поставил две полные чашки чая рядом с двумя закрывшимися на ночь одуванчиками и принялся ловить невзрачное насекомое. — Че делаешь? — Бакуго несильно пихнул его пяткой в бок. — А, Бакуго, это ты? Дай ладонь, — как ни в чем не бывало, поднял голову Киришима. — Зачем? — нахмурился Кацуки. — Узнаешь. Ну, пожалуйста. Бакуго закатил глаза, но послушался. Спорить желания не было. Он устал ждать Киришиму и отправился ему навстречу, а тот, вместо того чтобы поторопиться и принести учителю горячий чай, возился на карачках в траве. Хорошо хоть Бакуго чашки заметил и не опрокинул, иначе бы точно прибил. В этот раз обязательно. Киришима улыбнулся. Слегка придушенный светлячок, выпавший из его кулака, не мог взлететь и ярко блестел на открытой ладони Бакуго. — Ну и? — Кацуки обескураженно уставился на полученный подарок, а затем на внезапно вытянувшееся лицо Киришимы. Подумал было, что дикобразище в очередной раз заноет, дескать, старался, а Бакуго не оценил, но промахнулся. Жестоко промахнулся, потому что Киришима вдруг первым начал разговор «по душам». — Мне правда страшно, — он встал с корточек и немного согнул пальцы Бакуго, чтобы светлячок был виден, но сразу не улетел, как только придет в себя. — Тебя, наверное, это и бесит во мне. Но ты появился в моей жизни, и я готов попробовать. Скажешь завтра — призову завтра. Ты же будешь рядом? — Конечно, буду, — пробормотал Бакуго, чувствуя, как отчего-то горят щеки и шея. А Киришима продолжил, не убирая руки: — Однажды я уже призывал одзи, и это закончилось нашествием диких стихийных. Повисла тишина, а когда пауза затянулась, Бакуго свободной рукой неловко коснулся его напряженного плеча. Хотелось надавить, заставить всё рассказать от начала и до конца, но он сдержался. Ками свидетели, чего ему это стоило. — Можешь не рассказывать мне прямо сейчас. Но я должен знать, если во всем этом есть хоть что-то, что может навредить тебе, школе или людям в округе. — Я не знаю, я просто хотел помочь… — Киришима уткнулся лбом ему в грудь. — Тогда почему ты решил, что именно твой призыв привлек диких стихийных? — нужно было оттолкнуть придурка, но тело задеревенело. Эйджиро удивленно моргнул. Он ведь совсем не думал об этом, на слово поверив отцу Хирю. — Мы попробуем завтра вечером, вместе, и у тебя непременно получится, а на следующий день пойдем к Айзаве и покажем ему, что мы оба не лыком шиты. Усек? — Угу, — кивнул Киришима и расслабился. С таким учителем ничего не страшно. И прошлое снова потерялось в дремучих лесах, за стеной черного дыма, скрывающей от взора родной дом. За звездами, о которые невозможно уколоться, пока Бакуго рядом, какими бы острыми они ни казались снизу. — Чай пьем и спать. Тренировку с утра никто не отменял, понял, дикобразище? — несильно отпихнув от себя Киришиму, Бакуго пошел искать пледы. — Слушаюсь! — хихикнул тот, наклонился за чашками и поспешил за ним. Учителю протянул чашку с оранжевыми рыбами, а себе оставил с зеленым бамбуком. Теплый чай расслабил сжавшееся в болезненном спазме горло. Вот бы еще поговорить о том, что случилось возле уноханы, но, раз Бакуго сам не желал откровенничать, то и начинать не надо. Да и портить вечер, заканчивающийся, несмотря ни на что, на доверительной, дружеской ноте, не хотелось. Светлячок был бережно возвращен в траву, чашки и пледы — дежурным. Бакуго благоразумно в баню не заходил: ни к чему светить разбитый нос. Киришима вышел, довольно лыбясь, чем вызвал очередную порцию стыдных ругательств, произнесенных сквозь зубы, и протянул завернутые в тряпку замороженные овощи, которые инструкторы брали с собой на случай, если кто-нибудь перегреется. — К носу приложи, — ответил на невысказанный вопрос Киришима. — Я соврал, что шлепнулся в бане и отбил зад. — Да ты бесишь, — отмахнулся Кацуки, но холодный кулек к носу прижал. Знал, чем заканчивается подобная беспечность: распухшим носом и черными кругами под глазами. — Ну, я бесячий, — подтвердил Киришима и пошел рядом, изредка поглядывая на то, как Бакуго смешно морщится от холода. Еще и волосы, как белый одуванчик, пушатся. Такой забавный и хороший. Даже на шаг не велел отстать, как часто бывало, когда Киришима забывался и притирался с боку, о чем-то болтая. — Спасибо. — Не беси, — беззлобно ответил Кацуки. — Я буду с тобой до конца, это и значит быть учителем. Было довольно зябко, и мальчишки прибавили шагу. Уже у входа в спальный корпус Киришима вспомнил, что Бакуго обещал познакомить его с одзи. — Ты же… — Проблем с памятью нет, дикобразище. Не здесь же, — привычно огрызнулся Бакуго, выкинул подтаявшие овощи под куст терновника и бодро зашел внутрь. В комнате Бакуго переоделся, разложил футон и даже поманил Киришиму сесть рядом. Как только тот перестал ерзать, Бакуго протянул руку ладонью вверх. Десятки крохотных искр вспыхнули, заметались по раскрытой ладони, пока не стекли к кончикам пальцев, лавой обрушившись вниз. Но пола так и не достигли, образовав над ним сверкающий туман. Губы Бакуго зашевелились, произнося призыв, из сосредоточения взрывающихся искр к потолку метнулась тень, а из угла комнаты выглянул знакомый силуэт. Одзи, словно мини копия динозавра из отцовских книжек, помялся, а затем охотно поковылял к футону, таща за собой толстый, ребристый хвост. Дыхание Киришимы перехватило, потому что на руки к Бакуго забрался не домашний и не территориальный, а самый настоящий дикий стихийный одзи, который почему-то выглядел ручным и дружелюбным. В свете горящих искр стало ясно, что цвета он красного, как кровь. Как волосы самого Киришимы. Но чем дольше он сидел с ними, тем явственнее сливался с темнотой. — Как ты это сделал? — восторженно прошептал Эйджиро. — Ты же видел: призвал его. Научу, когда со своим справишься. — Нет, я не о том. Это ведь не твой одзи, а… ну… дикий, просто маленький. Как ты сделал его ручным? Он ведь на самом деле не желает тебе зла, я чувствую. Бакуго с интересом посмотрел на Киришиму, но тот был слишком увлечен ночным гостем и не заметил. — Мой одзи подземный огненный и очень сильный, этот тоже огненный. Не знаю, какая у них там иерархия, но он меня слушается, будто он и мой тоже. Хотя сначала пришлось попотеть, чтобы он понял, чего я от него хочу. — А чего ты от него хочешь? — Лично я думаю, что кто-то пытается проникнуть в золотой зал через систему подземных туннелей. Эти туннели прорыты хрен знает когда хрен знает кем и вроде за пределы территории школы не выходят. Но залезть в них без разрешения — что капли в пруду сосчитать: на каждом шагу магические замки. Там что-то хитрое и наверняка поддающееся магии, только какой — непонятно. Я всю библиотеку перерыл в поисках «ключа», но ничего не нашел, кроме того, что большинство туннелей обвалилось и шастать там опасно что с «ключом», что без. Даже не у всех инструкторов доступ есть. Рассказал Айзаве, а он велел не лезть. Еще думал, двумордый как-то связан, иначе зачем бы ему в неположенные часы из школы сваливать? А оказалось, он брата навещает, который от отца сбежал поближе к нему. Но это ладно, его дело, мне плевать, он мне куда более важную вещь рассказал, но ее проверить нужно. Вот завтра будет собрание учителей, послушаю, что на нем скажут. Понаблюдаю. — Подожди, — Киришима почесал затылок. — Не так быстро. Ты хотел проникнуть в туннели, чтобы узнать, не ведет ли один из них от нашего корпуса к золотому залу? Тогда галлюцинации Сэна могли бы оказаться совсем не галлюцинациями. — А ты сечешь, когда хочешь. Так вот. Такой туннель есть. — Но как ты узнал? Вместо ответа Бакуго выразительно погладил одзи по ребристому загривку, задрав нос и победоносно скалясь. — Твой одзи? — воскликнул Киришима. — Да что б тебя, дикобразище! Потише, — зашипел на него Бакуго. Киришима извинился и придвинулся поближе. Протянул руку, но так и не коснулся одзи: ждал разрешения. — Че, думаешь, руку отгрызет? — хмыкнул Бакуго. — Не, мне не отгрызет, — улыбнулся Киришима. — В смысле? — Я ж дикобраз, уколется, — перевел в шутку Эйджиро, поняв, что сболтнул лишнее. Но Бакуго на шутку не повелся, однако допытываться не стал. Всё равно скоро узнает. Призыв многое открывает в человеке и многое ломает, из чего впоследствии вырастает подчинитель, словно крепкое, живучее деревце из треснувшего камня. — И долго ты его дрессировал? — Несколько месяцев, — нехотя признался Бакуго, чувствуя, что мог бы справиться и быстрее. — Обалдеть! — Киришима, наконец, коснулся ладонью ребристой спинки. Одзи вспыхнул холодным малиновым пламенем, зашипел, но не успел Бакуго успокоить его, как тот сунулся уродливым вытянутым носом в ладонь Киришимы, да так и замер. Замер и Бакуго. — Не понял… — процедил он. — Я ему нравлюсь, — довольный донельзя, возвестил Киришима. Шкурка одзи была покрыта твердой, шершавой чешуей: миниатюрными, плотно уложенными треугольными пластинами. Она топорщилась, стоило провести пальцем вверх-вниз, поддевая пару чешуек. Ничего более забавного Киришима в жизни не видел. — Его зовут Хисуми*. Как «огонь» и «древесный уголь». Второе, потому что он может становиться абсолютно черным и проникать сквозь стены. Знаешь, на что похоже? — Бакуго задумался, подыскивая наиболее красочное сравнение. — Во! Как будто нечто черное и вязкое вливается или выливается из стены. Омерзительное зрелище, тебе понравится. Бакуго усмехнулся и перевел взгляд на восхищенного Киришиму. Вот вечно он так: любуется, не стесняясь своих чувств. Такой дурачина. И не дуется больше. — Ладно, спать пора, завтра подниму ни свет ни заря. Учти, — закончил представление Бакуго, шепча отзыв. Иначе Киришима совсем распояшется. Но быстро заснуть Бакуго не удалось, это Киришима — везунчик: лег и отрубился. Обычно он тоже засыпал моментально, как только голова касалась подушки, но сегодня страшно ему завидовал. Из-за эмоционального перенапряжения сон не шел, а повторение длиннющей поговорки, которой научил его Айзава, не помогало. Но скоро завидовать Бакуго перестал, потому что тишина за стенкой сначала переросла в неровное, сбивчивое сопение, а затем в протяжные стоны. Долго не раздумывая, Бакуго вылез из теплого одеяла, бросив на него полный тоски и сожаления взгляд — остынет ведь, выглянул в коридор и юркнул к Эйджиро в комнату. Киришима спал, комкая в намертво сжатых кулаках края футона и повторяя имя «Хирю». Бакуго потряс его за плечо. Не сильно, но ощутимо, негромким голосом вытягивая из кошмара в уютную темноту реальности. — Эй, это я — Бакуго. Эйджиро, проснись. Эйджиро. Киришима захлопал глазами: он никак не мог понять, что происходит, куда подевался безмолвный лес с костлявыми верхушками сосен и что в его комнате делает Бакуго. Наконец, до него дошло. И то, что его впервые назвали по имени — тоже. — Ты… ой, я разбудил тебя, прости… Прости меня, пожалуйста. — Ерунды не болтай. Двигай тазом, — напряжение отпустило, и Кацуки, привычно огрызнувшись, улегся рядом с Эйджиро прямо поверх одеяла. Вдвоем на одном футоне было тесно, но отчего-то приятно. — Спи, полежу тут, пока не заснешь. Че снилось-то? Горячая ладонь Киришимы коротко сжала ладонь Кацуки и снова спряталась под одеялом. — Да всякое. Пожар, нашествие одзи, лес. И мне всегда холодно, ужасно холодно во сне, как будто вместо тела — камень, а вместо сердца — ледник. — А кто такой Хирю? — протяжно зевнул Бакуго. Кошмар как кошмар. Если Киришима и правда пережил нашествие, не было ничего удивительного в том, что оно ему снилось. А что до деталей, так это всегда так. Сны — та еще дрянь. Хорошо, когда их нет. Бакуго поерзал, чувствуя, насколько они сейчас рядышком. Ближе, чем в фурако или на пледе в саду, — необъяснимо. К ладони как будто приклеилось горячее прикосновение Киришимы, и его хотелось смыть. Таким же сильным было противоположное желание: не мыть руку весь последующий день, чтобы растянуть ощущение от чужой неловкой благодарности. Это было приятно и странно и выводило из себя. Бакуго приложил неимоверное усилие, чтобы не вскочить и не сбежать к себе. — Мой друг, — просто ответил Эйджиро и, пресекая дальнейшие расспросы, добавил. — Он умер во время нашествия. Из-за меня. И хотя на языке водоворотом крутились вопросы, Бакуго решил ни о чем его не спрашивать, вспомнив напутствие мастера Айзавы, что в таких ситуациях давить нельзя. Нужно набраться терпения и подождать. Пока потребность поделиться не пересилит страх. Бакуго тихо выругался, а затем, повернувшись к Киришиме лицом, впервые в жизни обнял сам. Молча, стиснув зубы, желая разделить чужую боль, а лучше забрать ее, сколько уместится в руках. Как горку пампушек из протянутых рук Киришимы. Только в тот раз это была не боль, а неловкая попытка помочь, которую Бакуго не принял. Своей болью Киришима делиться не хотел. Всхлипнул да разревелся, уткнувшись мокрым носом в его шею. Когда он заснул, за окном по-прежнему мерцали звезды. То ли ветер ослаб, и облака плыли медленнее, то ли вовсе сменил направление, оставив звездную жизнь тигрицы и панды неомраченной. Бакуго тихонько поднялся, стараясь не разбудить Эйджиро, и вернулся к себе. Оставшиеся два месяца и одна неделя обещали быть трудными, но не такими беспросветными, как казалось вначале. Вот бы еще Всемогущий вернулся. Какое-то время мысли занимали предстоящее собрание учителей и вопросы, которые Бакуго собирался на нем задать, а потом и к нему на бесшумных лапах подкрался сон. Видать, тигрице надоело охотиться за рыбой, и она обратила свой взор на него. За стенкой было тихо, и Бакуго позволил звездной кошке увлечь себя в глубокое черное небо, в котором он был капитаном парусника, а на носу с подзорной трубой стоял его ученик и что-то показывал вдали. Должно быть, море, на котором Бакуго никогда не был. И рыбу, которую наконец-то сможет поймать тигрица, клубком свернувшаяся у его ног. Примечания к главе: *Название главы – это часть стихотворения Минамото-но Цунэнобу: Когда бы луна Не поселилась, сияя, В пруду среди скал, Разве я мог бы исчислить, Сколько в нем капель воды?! *Сэнто – общественная баня в Японии. *Фурако – это деревянные емкости, рассчитанные на сидячее положение, чтобы вода доставала до груди, для чего внутри круглых бочек сделаны лавки. Вода в фурако нагревается до температуры 35-45 градусов Цельсия посредством встроенной дровяной печки, которая топится снаружи. *Аомори – префектура, соседствующая с префектурой Акита. Находится севернее. *Рёкан — гостиница в традиционном японском стиле. Рёкан представляет собой небольшой отель специфической формы с характерно изогнутой крышей. Внутри, на первом этаже, находится холл, где путешественники могут отдохнуть и поговорить. История рёкан началась в период Эдо, когда подобные гостевые дома располагались вдоль главных дорог. Однако рёкан имеет более глубокие корни в домах отдыха периода Нара (710-784) – «фусэя». В то далекое время не существовало никаких гостиниц в современном понимании, и путешественники вынуждены были часто останавливаться на отдых на улице, рискуя каждый раз подвергнуться нападениям бандитов и воров. Кроме того, проблемой была и еда, ее негде было добыть, в результате чего многие даже умирали от истощения. Чтобы сделать путешествия менее опасными буддийские священники создали «фусэя». *Хисуми – имя, придуманное автором. Состоит из двух иероглифов: 火 «хи» (огонь) и 炭 «суми» (древесный уголь). Кроме того, как вы могли заметить в тексте есть авторское допущение-фантазия о том, что Всемогущий связан с несколькими одзи (параллель с несколькими причудами Мидории), связь с которыми он и передал Дэку. Для данной истории это более логично.