Будда терпит трижды

Несколько дней назад Стоило среди полупрозрачных облаков появиться луне, похожей на слегка растекшийся по раскаленной сковороде белок, на лестнице послышались шаги. Почти беззвучные, они выдавали себя лишь легким шарканьем по песку, который Кацуки специально насыпал на ступеньки, делая вид, что отряхивает своего чумазого ученика после тренировочного спарринга. Немного насыпал, чтобы не привлечь ненужного внимания, но достаточно, чтобы быть начеку и не пропустить такого же, как и он сам, нарушителя школьных правил. И теперь, напряженный, словно натянутые нити ловушек, был готов к охоте. Промелькнул в тусклом оранжевом свете фонаря знакомый силуэт, и Кацуки чуть погодя пошел следом. Мимо них по двору пронеслась кошка, учуявшая территориальных одзи, которых Тодороки спугнул в тень садовых деревьев: сверкнул в лунном свете белый хвост и исчез. Сманеврировала на грядки летучая мышь. Мысленно обозвав Тодороки косолапым двумордым медведем, Бакуго беззвучно цыкнул. Ну кто так ходит? Подчинитель только в бою должен пугать одним своим видом, в остальное время быть незаметным, чтобы видеть больше, слышать больше. Вот как его ученик: единственный, кто заприметил стихийного в их корпусе и не спугнул. Бакуго и не узнал бы, не оставь Киришима на полу пару следов. Хисуми же его угрозой вообще не посчитал. Бакуго догадывался, какой тропой пойдет Тодороки: в обход всех опасных участков к реке, а дальше вдоль нее по узкому карнизу к единственной дорожке, что длинной петлей выводит на северный склон, по которому среди высоченных валунов вьется относительно пологий спуск в Шинджу. Им мало кто пользуется, он хоть и не смертельный, но крайне неудобный: порой приходится скакать с карниза на карниз, словно горная коза, и быть всё время начеку. Обычно монахи, да вот такие настырные дикобразы, как Киришима, пользуются западной тропой, проторенной не одной сотней ног. На ней не заблудишься, в отличие от северной тропы, где легко отклониться на восток, к отвесным пропастям. Чтобы не быть замеченным раньше времени, Бакуго сократил путь, благо все самые неприятные места на восточном склоне он неоднократно преодолевал днем, тренируя ловкость и скорость перемещения по труднопроходимой местности. Делай он это в первый раз, застрял бы надолго, но тело помнило каждый камень, а гора будто приняла его еще с того дня, когда он только появился на ней обиженным, сердитым мальчишкой, плетущимся с понуренной головой и синяком во всю скулу за мастером Айзавой. Во всяком случае, до сих пор она была к нему благосклонна. И Кацуки не забывал благодарить ее, тайно от всех принося подношения: когда водички в деревянной мисочке, когда гёдза на бамбуковом макису*. Вот и сейчас она не подсунула ему под ноги подлый камень, а пропустила, получив взамен чесночную пампушку под корни дикой сливы. Кацуки даже пришлось подождать Тодороки, спрятавшись в ветвях старой ивы у шумной, быстрой речушки. Дальше было проще. Несмотря на то, что в Шинджу Тодороки появился лишь накануне поступления в школу, по обходному пути он шел уверенно, как будто всё детство провел здесь, а не в столице, да и про то, как попасть в город не через главные ворота, тоже знал, и Бакуго даже уважительно присвистнул. Это вам не староста, который скорее умрет, чем нарушит правила. Остановились у неприметного рёкана: Шото у ворот, Бакуго за живой изгородью. Послышался жалобный стук о стекло: легкий камешек попал в дальнее окно, запущенный меткой рукой. Через несколько долгих минут во тьме показалась белобрысая голова. Тодороки облегченно выдохнул и лихо забрался на второй этаж по стене. Оглядевшись, Бакуго обезьяной перемахнул через изгородь и в следующее мгновение уже заглядывал в окно. Долго шпионить не было смысла. Тем более что створки оконной рамы эти двое закрыть не удосужились. Придурки! Да и не были они похожи на злодеев, строящих коварные планы против мастера Айзавы. Просто сидели на расхристанном футоне: белобрысый уплетал за обе щеки принесенный Тодороки ужин, а тот смотрел почти в упор и улыбался краешками губ, рассказывал, как дела в школе. — Ну и какого одзи тут происходит, а, двумордый? — Бакуго выпрямился во весь рост на подоконнике, тенью возвышаясь над мальчишками. — Бакуго… — Тодороки вскочил моментально. Заслонил собой жующего юношу, который как открыл рот, так и застыл ушастой совой в свете вспыхнувшей на ладони Кацуки силы. — Ты… — Что здесь делаю?! — прорычал Бакуго. — Это я тебя хочу спросить! Кто это? — Не кричи, — шепотом попросил Тодороки, не сильно изменившись в лице. — Если хозяйка придет, то узнает меня и доложит о моем брате властям, и наш отец… — Шото… — брат успокаивающе положил руку ему на плечо. В комнате повисла густая тишина. И хотя Бакуго был наказан и отстранен от занятий, ничто не мешало ему рассказать обо всем мастеру Айзаве. Только вот делать этого он не собирался. Бакуго спрыгнул с подоконника, размашистым шагом подошел к ним и бесцеремонно заглянул в лицо так называемого брата, подсвечивая себе искрами. — Брата… — задумчиво проворчал он, переводя взгляд с одного парня на другого. — Ну, похож, да. Всё равно, на хер вы устроили игру в кошки-мышки? — Ничего мы не устраивали, — ответил Шото, устало потирая переносицу. — Нацуо больше не может жить с отцом и переехал поближе ко мне, он подрабатывает, но денег едва хватает на еду, вот я и помогаю ему. — Это правда, — твердо сказал Нацуо. — Ты ведь Бакуго? Верно? — Да что ж такое-то, все знают, кто я, — прорычал Кацуки. Бесило, как же порой бесило. С другой стороны, не этого ли он хотел, желая стать номером один? Было бы глупо считать, что популярность работает только по желанию, а в другие дни ты незаметен, как банный одзи. — Ты победил на прошлогоднем турнире, — пожал плечами Нацуо. — Моего брата, между прочим! Я был бы полным идиотом, если бы не узнал тебя. — Так… — Бакуго бесцеремонно плюхнулся на чужой футон. — Выходит, ты сбежал от отца, а ты… — он посмотрел на Шото в упор. — Помогаешь брату не сдохнуть с голоду. Логично, учитывая то, что вы, столичные жители, вряд ли догадывались, что такое тяжелый труд, и как беднякам достаются гроши. Чтоб вас, а я-то думал… — Бакуго помолчал, а потом как будто нехотя добавил. — Ками с тобой, если хочешь, сходи в соседнюю деревню к лекарю, скажешь, что от меня. Может, возьмет тебя, придурка, в помощники, ему как раз нужен был. — Откуда ты знаешь… — начал Нацуо, но Шото его перебил. — Лекарь — это его отец. Бакуго у нас деревенский парень, знающий, что такое тяжелый труд. — Это ты сейчас съязвил? — рявкнул Бакуго, вскочив на ноги. По пальцам потекли лавовые струи, взгляд потяжелел. Выглядел он угрожающе в туманном свете луны, полосами высвечивающей то его темные глаза, то край щеки, то светлые волосы. — Постойте, пожалуйста, не надо, не деритесь! — взмолился Нацуо. Бакуго цыкнул, отходя к окну. — Через час жду у медвежьей ивы. Поговорить надо. Тодороки ничего не ответил, но Бакуго знал: ровно в назначенный час он появится. Следовало прояснить некоторые моменты. Не отделаешься обычным «ничего не видел». — Всё будет хорошо, — успокоил брата Шото, когда Кацуки исчез в окне. — Он никому не расскажет. Бакуго не такой плохой, каким кажется. У него хоть и скверный характер, зато дерется честно и учится тоже. Я поговорю с ним. Лунный свет перебрался на лицо брата: оно было обеспокоенным и грустным. За окном одиноко каркнул ворон. — Что-то я проголодался, давай вместе кушать, у меня же еще пампушки есть. Твои любимые, с чесноком, — спохватился Шото. — Мне кажется, ему нужна твоя помощь, — задумчиво протянул Нацуо и отломил от пампушки половину, вторую протянул брату. — Он обычно никого не просит о помощи, — больше о Бакуго говорить не хотелось, и Шото сосредоточился на чесночном лакомстве, запивая его остывшим зеленым чаем. Деревянная банка, в которой он его заварил, совсем не держала тепло. *** Медвежья ива встретила Бакуго туманом, ползущим меж ее ветвей, что низко склонились над шумной водой, словно медведь лапы тянул к кусту горной малины. Кацуки выдохнул с облегчением: всё же однажды они сражались с Тодороки спина к спине, было бы неприятно узнать, что парень, которого он считал честным, хотя и высокомерным, оказался предателем. Выходит, даже у сына Старателя есть слабости и чувства. Было прохладно, возле речки жужжали проснувшиеся комары, укусы которых ощутимо чувствовала спина — зажившая, но с еще тонкой кожей на самых крупных ссадинах. Без Киришимы было тоскливо. Любому живому человеку нужна приязнь, без нее мир словно болото, в котором шагу не сделаешь, не провалившись. Что-то такое Бакуго вычитал в книжке по философии, которую нашел в библиотеке. И ведь не гнал его от себя, позволял быть рядом чаще, чем того требовали отношения «учитель — ученик». Вот и привязался. А Киришима, вначале мозоливший глаза, стал вдруг чем-то естественным, повседневным. С ним легко было шутить, зная, что он не обидится. Иногда с ним даже хотелось поболтать, поржать над выходками других учеников или обсудить новые приемы, выученные Кацуки. Смелый, усердный, да и драться горазд один на один — таким Киришима очень нравился Бакуго и, наверное, вызывал нечто подобное гордости в загрубевшем, болезненно-заполошном сердце. И негодный нрав его отчего-то утихомиривался, как только Киришима вырастал за его спиной. У Бакуго никогда не было друзей, и, сидя под медвежьей ивой, он впервые задумался, что если бы они были ему нужны, он хотел бы такую дружбу, какая теплела в улыбке Киришимы, обращенной к нему. Тодороки пришел, когда Бакуго рассматривал далекие вершины, устремившись мыслью к туманной стране, в которой обитали орлы да высокогорные сурки и куда не совались одзи, потому что им нечего было ловить там, где не ступала нога человека. Пришел вовремя, как Бакуго и предполагал. — Ты хотел поговорить, — сказал Тодороки, остановившись напротив Бакуго, у самой реки. Наклонился, проверяя воду пальцами — холодная и стремительная. Ополоснул лицо, даже не покривившись, пока Бакуго неотрывно следил за ним. — Ты придурок, двумордый, знаешь? Я из-за тебя черт-те что подумал, — фыркнул Бакуго, поднимаясь, чтобы затем забраться на толстенную ивовую ветвь с ногами. Тодороки выразительно закатил глаза: — Давай уже, выкладывай, что хотел. Я спать хочу. — Не мои проблемы, что ты шляешься по ночам, — огрызнулся Бакуго, в последний раз прикидывая в уме, может ли хотя бы часть своих подозрений доверить Тодороки. Он уже думал об этом, пока сидел, привалившись спиной к стволу дерева, в ожидании Шото, и по всему выходило, что по-другому узнать правду шансов не было вообще никаких. — Если кратко: возможно, кто-то хочет навредить нашему мастеру. Сильно навредить, украв сутру. На нос Тодороки приземлились два комара, но не успели присосаться, вспугнутые промазавшей рукой. — С чего ты взял? — сухо спросил Тодороки. — С того, что я не верю, что Сэн Каибара свихнулся. Он был ссыклом, но не чокнутым, — Кацуки нахмурился. Он всё еще злился на себя за то, что не понял этого сразу. — Но ты же сам… — Тодороки не закончил. — Знаю, не верил ему, считал ссыклом и выдумщиком. Черт, да какая теперь разница?! — взорвался Кацуки, его верхняя губа начала угрожающе подергиваться. Он шумно задышал, скривившись так, словно горсть кизила собственноручно в рот себе запихал. — Лоханулся с выводами. Доволен?! — А теперь что же, передумал? — лицо Тодороки ничего не выражало, но в глазах блеснул живой интерес. — Значит так. Ты тут шарахаешься в ночи… — наклонился к нему Бакуго, удерживая равновесие. — Ты, между прочим, тоже! — перебил его Тодороки. — Не перебивай, придурок. В школе творится неладное, сердцем чую, слишком много мелочей и случайностей, незаметных, но существенных, если сложить их воедино. Чужое невидимое присутствие, подозрительная активность вокруг нашего корпуса, когда учителя спят, а инструктора дежурят лишь по периметру. — Ты намекаешь на туннели? — шепотом спросил Тодороки. — Не намекаю, а прямым текстом говорю. Ты что-то знаешь? — Бакуго спрыгнул с ветки и вплотную встал к собеседнику. Даже у горы могли быть уши. — Нет. Но я могу допустить, что, раз система туннелей сложная и разветвленная и охватывает всю территорию школы, какой-нибудь из них проходит и через наш корпус и по теории вероятности ведет к золотому залу. Но не думаю, что кто-то решится на подобную авантюру, да и чужих в школе нет. Кроме твоего… — Захлопнись, Киришима тут ни при чем! — зарычал Бакуго. — Ладно-ладно, не кипятись. Смотрю, ты привязался к нему, — мягко улыбнулся Тодороки. — Пасть закрой! — Бакуго отвернулся, сунув руки в карманы и пнув попавшуюся под ноги корягу прямиком в воду. Течение тут же подхватило ее, с шипением набросилось и утащило к противоположному берегу. — Хорошо. Если тебе так нужно знать, то ничего странного я не видел, — Тодороки укоризненно посмотрел вслед уносимой течением коряге: засорит еще плотину в низовьях, местные жители и так раза три в год вычищают ее от всякого мусора. В одном таком мероприятии участвовал его брат. Так себе работенка: стоять по колено в ледяной воде и очищать русло за деньги, на которые даже добротной теплой одежды не купишь. — Хотя… Бакуго насторожился, весь превратившись в слух. С ветки ивы высоко над их головами зловеще крикнул филин, издали, с другого берега, откликнулась сова. Ее низкий лающий крик вспугнул каких-то воронов-полуночников, которые, громко закаркав, тут же поднялись вверх и небольшой, едва различимой на фоне темно-сизого неба кляксой из черных перьев полетели на север, но вскоре, успокоившись, снова сели на ветви в дальнем лесу. Тодороки откашлялся. Бакуго, не отрываясь, тревожно смотрел в небо, словно увидел там не птиц, а приближающуюся беду. Тодороки привлек его внимание легким прикосновением, на которое Кацуки даже ругаться не стал. — Вот что странно, — продолжил Тодороки. — Пару раз я видел нашего учителя, хотя в те дни не его очередь была дежурить. И он был не один, но с кем — не могу с уверенностью сказать, было темно, и дождь поливал, как из ведра. Я просто не придал этому значения, не хотел попадаться ему на глаза, да и мало ли, ты вон тоже правила нарушаешь. Мало нас таких, что ли? — Тодороки зябко повел плечами и принялся растирать замерзшие пальцы. Слава ками, сегодня дождя не было. — Кто это был? — хищно оскалился Бакуго. Неужели зацепка или всё же… Нет, радоваться раньше времени было нельзя: кто знает, какая нужда погнала человека в запретное время на склон горы. Тодороки назвал имя: шепотом, на ухо, чтобы ветер ни отголоска от него не унес на своих крыльях. Ночная тишина опасна эхом, что подобно злодею набрасывается на неосторожного путника, стоит его шагам зазвенеть по гладким мостовым Киото. — Но это еще не все, — вздохнул Шото, пытаясь восстановить в памяти все мимолетно удивившие его детали. — Он часто ходит в монастырь по вечерам. Мидория рассказывал, что видел его, когда по просьбе Айзавы помогал монахам. Не думаю, что в этом есть преступление — общаться с кем-то из монахов. Но вот, что странно: он делал это тайно, в плаще, с капюшоном на голове, хотя сильного дождя не было. Мидория узнал его по походке. Хотелось верить, что у всего была своя причина. К этому учителю Бакуго испытывал неподдельное уважение, но напитанная ливнями беспокойства почва с жадностью приняла зерно сомнения. — Мне показалось, — продолжил Тодороки, — что тогда с ним была… я не уверен, было темно, и они слишком быстро исчезли из виду, но в лунном свете мелькнули рожки, и я… Бакуго опустился на корточки, уставившись на одиноко поблескивающего в траве светлячка. Одним резким движением насекомое оказалось зажато в кулаке. Затрещали искры, проливаясь на землю лавовым потоком, тут же покрывшимся ледяной коркой. — Сдурел? — Тодороки смотрел непонимающе. Раздраженно. В раскрытой ладони больше не было светлячка. Если слова Тодороки подтвердятся, а подозрения Бакуго окажутся верными, как он расскажет об этом Киришиме? Еще и от Всемогущего вестей не было. Кто-то же его задержал... Что если это тоже часть плана? Бакуго взвыл: глухо, горько, словно раненый волк, застрявший в расщелине. Грубо отмахнулся от Тодороки, который буркнул что-то вроде: «Тихо». Он еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным и маленьким. Нет, он ничего не скажет Киришиме, пока не будет уверен наверняка. В добром сердце не должно быть трещин: это тебе не руки, что обветрятся и заживут. К тому же сегодняшний ветер — всего лишь эхо пока что бесплодных домыслов. — Пошли, — бросил Бакуго через плечо и до самой школы не оборачивался. Только еле слышно шуршали за его спиной тапочки Тодороки на россыпи камней. Они разошлись на своем этаже. Шото свернул в туалет, а Кацуки зачем-то остановился у двери Киришимы. Но так и не вошел к нему, хотя за угловым окошком краешек неба полосато посветлел. Помедлил, прикоснувшись к дверной ручке в свою комнату: она была едва теплой, как будто недавно ее держала чья-то горячая ладонь. «Ну что за придурок? — насупился Кацуки. — Вот чего ему не спится? Говорил же не напиваться воды на ночь». С восходом солнца его разбудила трещотка Айзавы. Бакуго потянулся, стряхивая с себя болезненное наваждение: тело ныло, уставшее после сложного ночного перехода, а в голове гудел тот самый поезд из сказок Киришимы. Он проспал предрассветный подъем, ну и пусть, должен же и на дикобразьей улице случиться праздник в виде хорошего, полноценного сна? — Доброе утро, учитель! — зубасто улыбнулся Киришима прямо ему в лицо. — Я подумал, вдруг ты заболел, пришел проверить, а ты просто выспаться решил. Не стал тебя будить. Бакуго взъерошенной, перепуганной кошкой подскочил на футоне, всё еще сонный, сердце резко пропустило удар, руки вспотели, а тело начисто забыло, как плохо ему было мгновение назад. — Я тебя прибью, скотина патлатая, — зарычал Бакуго, замахиваясь искрящейся рукой, но Киришима неожиданно проворно увернулся, хохоча и показывая язык. — Я зубы чистить, жду тебя на улице, — и как дал стрекача из комнаты, только пятки засверкали. — Триста отжиманий до завтрака! А после избавишь пруды от нападавших в них лепестков! Слышал меня?! Тварюга рыжая! — заорал Бакуго ему вдогонку, срывая с себя одеяло и яростно заталкивая в угол ни в чем не повинный футон. В здешней школе очень не любили простые способы достижения чего бы то ни было. Бакуго не любил их особенно. «Ишь расслабился!» — гневно думал он, мигом натягивая на себя штаны и майку. Ждать Бакуго пришлось долго, и весь день он ходил какой-то понурый и совсем уж неприветливый. Киришима, видя, что Бакуго делиться переживаниями не хочет, старался лишний раз его не трогать и не раздражать. Добросовестно выловил сачком на длинной рукоятке лепестки, до которых смог дотянуться. Помыл полы в своей комнате, а заодно и в комнате Бакуго. Убрался в зале огненного тигра перед тренировкой, которая продлилась до самого ужина. Разобрал сделанную не под заказ и оттого сваленную в кучу новую форму, приехавшую еще днем. Выбрал себе пару штанов и маек на смену тем, что выдал ему Бакуго. И уже вечером, устало свалившись на футон, заметил на столе стакан с водой и несколькими ивовыми веточками вперемешку с травой. На одном из листочков скромно поблескивал маленький светлячок, словно далекая-предалекая звездочка на небе. От его ласкового мерцания потеплело на сердце. — Спасибо, — прошептал Киришима, прижавшись носом к стене, за которой тихо спал Бакуго. И словно отвечая вместо него, за окном запел угуйсу. Примечания: *Название главы — это часть стихотворения Исикавы Такубоку из книги «Горсть песка»: Словно на грани исчезновенья Тонет в сумерках вечера Все вокруг. Отовсюду Печаль наплывает. *Макису — коврик из бамбука и хлопчатобумажных нитей, применяется для приготовления пищи в японской кухне.