Будда терпит трижды

Темно-зеленая бамбуковая циновка в зале собраний устилала весь пол. Стены были разрисованы фигурами одзи, в основном стихийных: глаза-озера, хвосты-плети, когти-горы — но все они неуловимо имели сходство с человеком в выражении улыбающихся морд, в задумчивом прищуре, в том, как смотрелись в их лапах исписанные иероглифами пергаменты. Почти всё пространство здесь занимал длинный низкий стол, широкая поверхность которого, словно в ответ рисункам на стенах, оживала сценами сражений первого подчинителя. Резьба по дереву была впечатляюще филигранной: даже у крохотного дятла, прячущегося в ветвях и наблюдающего закат владычества одзи, зоркий глаз мог рассмотреть перья. Напротив сидящих за столом людей уже стояли скромные, без рисунка темные чашечки, которые в скором времени наполнятся белым чаем. В воздухе плыл легкий цветочный аромат от благовоний, расставленных по углам в вазах-драконах. Разговоры моментально прекратились, как только мастер Айзава жестом пропустил Бакуго вперед, заходя в помещение последним и прикрывая за собой сёдзи. Кан Сэкиджиро, всегда державшийся на расстоянии, был привычно холоден, спокоен, не болтлив, но именно он поманил Кацуки занять место рядом с собой. Место по другую руку от Бакуго занял мастер Айзава, хотя по всем правилам сидеть он должен был во главе стола. Сегодня это место на расшитой черным драконом подушке занимал Хизаши. — Расслабься, — шепнул Айзава, заметив, как губы Бакуго сжались в тонкую линию. Бакуго посмотрел исподлобья, машинально сковырнул кожу у большого пальца, выступила кровь, и он прижал палец к губам, мысленно матеря себя за то, что не сдержался. Не хватало еще кровью стол заляпать. — Учитель, — тихонько позвал Бакуго, но заметив, сколько глаз устремлено на него, задрал подбородок вверх и надменно оглядел собравшихся. — Что я должен делать? — Просто сиди и слушай, я дам тебе слово, — Айзава коснулся раскрытой ладонью напряженной спины Кацуки. — Угу, — буркнул Бакуго, опуская голову. Айзава поднялся, приветственно кланяясь: — Сегодня с нами мой лучший ученик, Бакуго Кацуки. Прошу отнестись к нему с должным уважением и вниманием. Бакуго вздрогнул, изумленно посмотрел на мастера. Не временный учитель, не гость собрания, а лучший ученик. Сердце застучало так громко и так часто, как если бы дятел с поверхности стола ожил и залетел к нему в грудную клетку. На лицо лезла глупая улыбка, но Бакуго сжег ее в воображаемом взрыве, распрямив плечи и нарочито хмурясь. И почувствовал еще одно ободряющее прикосновение: короткое, но очень теплое. Это было доверие, такое важное для него, что, пожалуй, если бы Айзава всё собрание продержал ладонь на его спине, он бы даже не пошевелился. — Поскольку я привел ученика и отвечаю за него, предоставляю роль ведущего мастеру Ямаде, — закончил свою короткую речь Айзава и сел. Поднялся Хизаши, поклонился Айзаве, а затем всем присутствующим, подхватил стоящий напротив него чайничек и, обходя стол по кругу, принялся разливать пахнущий камелией чай. По традиции чай разливал глава собрания. От Бакуго не укрылось, как недоуменно посмотрели на Айзаву некоторые инструктора, но ничего не возразили ни словом, ни жестом. Мастер Ямада вел собрания только в отсутствие Айзавы, иногда чередуясь с Полночью, этот случай был исключительным. Исключительным было и то, что на собрание позвали Бакуго, причем, судя по реакции самых эмоциональных его участников, предупредить об этом Айзава не посчитал нужным. Не все восприняли присутствие отстраненного от занятий ученика положительно. Особенно те инструктора, что маялись с ним на тренировках. Послушанием Кацуки никогда не отличался, хотя и выполнял все упражнения добросовестно, не деля их на полезные и бесполезные, важные и пустячные. Раз задали, значит, надо. Раз надо — вопросов нет, нужно делать, а не отлынивать. Выжидательное напряжение разлилось по зале. Но Бакуго еще вчера определил для себя главную цель: наблюдать за тем, чье имя несколько дней назад назвал ему Шото, а еще за реакцией остальных на слова о грозящей школе опасности. И отвлекаться от цели было непростительно, как и принимать близко к сердцу чужое сомнение. Он понимал, что Айзава мог и не звать его на собрание и сделал это не по доброте душевной, лишь бы Кацуки отвязался. Айзаве позарез нужны были дополнительные уши и глаза. Внимательные, непредвзятые, не скованные ни привычкой, ни цепями обязательств перед собравшимися. Это было доверие, от которого в солнечном сплетении сворачивались упитанные горные змеи: грели нутро, отравляя безудержной радостью и гордостью, сжимали сердце беспокойством, оплетая его в покалывающий нервы клубок. Кацуки пожевал губами, разворошил волосы на затылке и сбросил с себя довольное оцепенение. В конце концов, он здесь не просто так и не должен подвести учителя. «Небось, думают, что я нервничаю, ну и хорошо, меньше будут на меня пялиться», — решил Кацуки, и оказался прав. На него лишь раз оценивающе посмотрели, а затем, испив чаю и поговорив о приближающемся турнире и грозах, стали обсуждать насущные дела: кому чего не хватает для занятий, каким будет урожай лекарственных трав и что делать с плохой успеваемостью новичков. Кан, классный руководитель класса песочной змеи, докладывал неторопливо, кратко и по делу, ни на кого не жалуясь, предпочитая справляться с проделками учеников самостоятельно. В отличие от Шинджи Нишия, преподающего естествознание и технику сражений в лесу, имеющего привычку, когда волнуется, ежеминутно чесать кончик носа и воспринимающего оплошности подопечных на свой счет. Вот и сейчас его жалоба на троих учениц затянулась. — Ты мог бы рассказать об этом мне, а не утомлять собрание, — фыркнула Такэяма Ю, с которой Шинджи часто проводил занятия в паре. — Я бы поговорила с девочками, уж меня-то они послушаются. Подумаешь, создали иллюзию огнедышащего дракона. — Ты знаешь, что мой одзи не выносит огонь… Одного взгляда мастера Айзавы оказалось достаточно, чтобы бессмысленный спор прекратился. Бакуго довольно ухмыльнулся. Всемогущий с детства был его кумиром, и всё же в будущем он надеялся превзойти его. Мастер Айзава с самой первой их встречи был как будто за гранью всего этого: спокойный и нерушимый, как гора. Не символ человечества и не надежда на спасение, а чувство дома, где тебя уже спасли, где тобой гордятся и поддержат, несмотря ни на что. И вел он себя одинаково со всеми, будь то ученик перед ним или именитый мастер, это заставляло сердце Бакуго восхищенно замирать. Он жаждал внимания Всемогущего, как многие дети жаждут внимания величайших кумиров. Когда он думал об Айзаве, хотелось доверия, чтобы стоять с ним спина к спине и слушать, слушать в тихом непререкаемом голосе нотки гордости — «лучший ученик», «никто так не стремится стать лучшим подчинителем, как Бакуго». Настала очередь Шиньи Камихары. Он тренировал прохождение сложных магических ловушек, преподавал технику их создания, а также древнее искусство ниндзя. Отделавшись парой скупых фраз про готовность учеников к летнему турниру, он заострил внимание на том, что некоторые ловушки вышли из строя, и их нужно заменить, во избежание травм. Его лицо всегда скучное и безучастное на миг оживилось, когда слово дали Кацуки. Глаз, не скрытый челкой, стал жестким, буравящим. И Кацуки, поборов в себе желание хотя бы взглядом спросить совета у Айзавы, посмотрел на Камихару с вызовом и твердо отрапортовал, что у него проблем с его учеником нет: Киришима быстро учится и вообще сильный и ловкий, и что когда закончится испытательный срок, он будет просить мастера Айзаву принять его в класс каменной обезьяны. — Но я хотел бы поговорить… — Бакуго решил всё же свернуть в интересующую его тему. — Выпей чаю, — остановил его мастер Айзава, подвинув чашку к сжатым в кулаки рукам. — Я начну. Хизаши, ты же позволишь перейти к следующей теме? Хизаши кивнул, а Кацуки растерянно посмотрел на свою еще полную чашку. Чай давно остыл и начал горчить, но пересохшему горлу показался настоящим спасением. — Каждый из вас знает, как важна в школе безопасность, — Айзава, постучав двумя пальцами по ободку чашки, этим жестом попросил налить себе еще чаю. — Все вы прекрасно помните, что произошло полгода назад. Списать всё на слабую психику ребенка было бы неразумно и даже малодушно, но за неимением улик и иных свидетельств разбирательство было приостановлено. Однако не совсем. Мною была замечена невидимая активность рядом с золотым залом, а мой ученик подметил ее со стороны ученического корпуса. Но приходится признать: найти нарушителя спокойствия мне не удалось. Айзава замолчал, посмотрев на Бакуго. — Что ты хочешь этим сказать? — спросил со скучающим видом Камихара. — Мы с Хизаши продолжили расследование и наши опасения подтвердились. Бакуго, расскажи обо всем, что тебе удалось заметить. — Хорошо, — Бакуго инстинктивно встал, как на занятии. В глотке застрял сгусток чего-то сухого, царапающего, словно не вымоченный в воде пучок розмарина, отчего голос хрипло заклокотал где-то в глубине его груди. Бакуго вдохнул поглубже и медленно выдохнул. — Можешь сидя, — Айзава незаметно дернул его за штанину под столом. — Мне так удобнее, — нервно огрызнулся Бакуго, внезапно вспомнив давнишний разговор с Айзавой. Так он хотя бы мог не крутить головой. Да и привычнее как-то бросать вызов, а не стоять со всеми в одном ряду. В прошлом году в один из теплых летних вечеров, когда еще не прозвучала трещотка к отбою, мастер Айзава нашел его, в одиночестве наблюдающего за вьющимися над дальним прудом светлячками. Это было после того, как Кацуки во всеуслышание заявил, что победит на осеннем турнире. Тогда они долго сидели бок о бок, молчали и слушали пение цикад, а когда диск луны пожелтел, Айзава достал из кармана трещотку, положил себе на колени и тихо сказал: «Бросая вызов, ты не смотришь на реакцию других, только в себя. Это похвально. Потому что за фальшивой реакцией умелый противник может скрыть свои истинные намерения. Продолжай и дальше в том же духе, враг выдаст себя действиями. И страхом. Если же он такой же бесстрашный, как ты, смотри не в глаза, а выше и на область ключиц». Взгляд скользнул к Камихаре. Смотреть было не на что. Высокий ворот накидки закрывал шею и ключицы, а лоб — широкая, заостренная к концу прядь волос. Кан в лице не изменился. Шинджи, которого из-за его способности превращать кожу в кору дерева прозвали Древесным Камуи, фыркнул и отвернулся к Такэяме. Хизаши смотрел в пустую чашку перед собой, непривычно тихий, сосредоточенный, серьезный, таким Бакуго его еще не видел. Понятное дело, хитрый лис начеку. Он громкий только с виду, но нет никого, кто лучше бы разбирался в психологии учеников. Другие инструктора поглядывали на Бакуго с любопытством. Пауза длилась недолго, но достаточно, чтобы для виду откашляться, сделать горчащий глоток холодного чая, пробежаться глазами по чужим лицам и начать рассказывать. Деревянный дятел клювом коснулся подушечки указательного пальца, и Бакуго отчего-то сделалось спокойнее. Пернатый был первым свидетелем победы над одзи. Может, и до Бакуго дотронется его сложенными крыльями удача, и он поймет, кто хочет навредить мастеру Айзаве. Бакуго коротко рассказал о том, что слышал шаги под окном, но когда выглянул наружу, на улице никого не было: ни территориальных одзи, ни человеческих теней. Что слышал скрежет и приглушенные вскрики невидимых полуночников. Как почувствовал запах пота и железа рядом с подвальной дверью, а на утро от запаха не осталось и следа. Рассказал о чем думал уже после того, как с Сэном случилась беда, как вспомнил о туннелях и заподозрил неладное. Умолчал только о собственном одзи и разговоре с Тодороки. Не дело это публично подозревать одного из лучших мастеров подчинения без доказательств его вины. За такое Айзава по голове не погладит. Как только Бакуго закончил, воцарилась тишина. Вот стукнула о стол отставленная чашка. Послышалось сдавленное кряхтение. Хрустнули кости разминаемых пальцев. Первой подала голос Такэяма. — Позвольте сказать, — когда Хизаши кивнул, она посмотрела на мастера Айзаву, потом на Кацуки, который остался стоять, и продолжила. — Бакуго, я тебе верю. Несмотря на дерзость и ужасное поведение, ты всегда был честным, и мое мнение на этот счет не изменилось. Ты слышал странные звуки в спальном корпусе. Допустим, ты понял, что локализованы они рядом с входом в туннели. Опустим тот факт, что ты сам находился вне своей комнаты, несмотря на запрет. Но почему ты решил, что сутру хотят украсть? Неужели ты не подумал о том, что кто-то из учеников вздумал так же, как и ты, поискать приключений? Подростки любопытны, все это знают. Ну, или территориальные одзи что-то не поделили. В любом случае, я не замечала ничего странного. И не думаю, что… — Поискать приключений? — Бакуго перебил ее, проглотив обидные слова об «ужасном поведении», камнем провалившиеся в желудок. — В гробу я видал такие приключения. Как будто мне больше заняться нечем! И не я решил про сутру! Вы что, мастера Айзаву не слушали?! — Бакуго, ты не у себя в деревне! — остановил его суровый возглас Кана. — Веди себя прилично, — поддержал его Камихара. — А прилично черте что про меня говорить? И причем тут моя деревня?! — ощерился Бакуго, но, заметив, как устало Айзава потер переносицу, через силу добавил. — Извините. — Мы понимаем твои опасения, — включился в разговор Масаки Мидзушима. Всегда тихий и спокойный, он обычно был на подхвате у других мастеров, помогал новичкам освоиться и использовать простые приемы подчинения в условиях небольшого города. — Как и опасения мастера Айзавы. То, что случилось полгода назад, действительно страшно, но у нас есть мастер амулетов, и его творение еще ни разу не пропустило в школу ни одного дикого стихийного одзи, ни одного колдуна. Лично я тоже ничего странного не слышал, хотя дежурим мы все, согласно расписанию. Бакуго с трудом заставил себя не измениться в лице. Не пропустило, говорите? Что-то не складывалось. Что-то, что плавало на поверхности, но не давалось в руки. О Хисуми знали или он действительно настолько всё ловко провернул, что амулеты посчитали Хисуми продолжением его силы? Эти мысли и раньше посещали его, но сейчас били набатом, выбивая воздух из легких. — Почему здесь нет мастера амулетов? — вызывающе спросил Бакуго, пряча за гонором и раздражением свою нервозность и досаду на то, что его слова восприняли не так, как он рассчитывал. — Он занят, — бесстрастно ответил Камихара. — Ну и что нам делать с этой информацией? — вмешалась Такэяма. Она старалась быть мягкой и уверенной, но с каждым словом звучала напряженнее и звонче. — Еще и от Всемогущего нет вестей! Он должен был вернуться на следующий день после праздника, но его нет! И всё же, не верю я ни в какие заговоры. Не здесь. Мы под надежной защитой. Амулеты связаны между собой, словно паутиной, нас бы давно оповестили, если бы что-то случилось, а что до того мальчишки, который чуть не покончил жизнь самоубийством, так у него просто сдали нервы. Такое случается. Подчас в школах происходят и более страшные вещи. Не все ученики справляются с подчинением. Этой зимой в школе песчаного паука во время призыва погиб ребенок. Одзи протащил его сквозь стены, выдрав позвоночник. А ведь это был самый обычный воздушный одзи. — Скорее всего, он пришел не один, — перебил ее Камихара. — Расследование продолжается, пока рано что-либо утверждать. Его не хотели слышать. Это было очевидно. Хотелось взвыть, наорать, садануть кулаком по столу, но вместо этого к горлу подступили злые слезы. Кто поверит, что под носом у лучших мастеров, разворачивается коварный замысел? Что это они не доглядели, оставили случившееся с Сэном без внимания, и вот пожалуйста — результат. Кушайте — не подавитесь! Активность вокруг туннелей? Ха! Чья-то глупая игра, не более! Да и где доказательства? Раз уж Айзава не разобрался, то им и подавно не по зубам. Проще же говорить о случаях, к их школе отношения не имеющих! «Как же я вас всех ненавижу!» — стучало в ушах, просилось на язык, но Бакуго сжимал зубы, шумно дыша через нос, чувствуя, как отяжелели ноги, а спина обильно вспотела. Он не понимал, он отказывался понимать, почему его учителя так легко говорят об этом. И дело было не в жалости, Бакуго не жалел никого. В гордости. В чертовой гордости за школу. Ведь это их школа! Айзава каждому из них дал шанс стать частью истории, потому что школа подземного дракона, несмотря на далекое от центральной Академии расположение, была одной из лучших. Ее глава — одним из лучших. Или мастер Айзава только для Кацуки был чем-то большим, чем просто учителем, главой и выдающимся подчинителем? — Послушай, Бакуго, — Кан аккуратно перевернул донышком вверх чашку. — Вполне возможно, что то, что ты слышал, объясняется повышенной активностью территориальных одзи. И пусть они не опасны, но они так же, как и дикие, реагируют на чужую смерть, еще сильнее — на чужое желание смерти. Это в их природе. Одзи Сэна был нестабильным и мог управлять его телом. Скорее всего, это и привлекло диких. Амулеты их не пропустили, но территориальные успели почувствовать легкую поживу, а когда ничего не произошло, возмутились. И это простое объяснение вероятнее, чем то, что сутру хотят похитить. С ним разговаривали, как с ребенком. Воспринимали, как ребенка, которому каждый своим долгом считал нужным объяснить якобы прописные истины. Его не воспринимали всерьез, а ведь он говорил о важных вещах. Такого разочарования Бакуго не испытывал никогда. Чем-то это напоминало состояние человека, случайно закрытого в доме с мертвецами. Бакуго не знал, каково это, но мог себе представить. Он ведь давным давно не грязный оборвыш из деревни, которому дай волю подраться — поколотит любого для острастки. Разве стал бы мастер Айзава попусту тратить время на вопрос, выеденного яйца не стоящий? Хотелось выйти из-за стола, устроить взрыв, попутно призвав Хисуми, чтобы дошло наконец, но он не имел права позорить Айзаву своей несдержанностью и глупостью. — Что будет, если сутру украдут? — Кацуки понуро опустил голову, встречаясь взглядом с крохотными немигающими глазами ненастоящего дятла. За ними не было ничего, кроме истории, которая никак не могла ему помочь: она не давала ни подсказок, ни надежды. Потому что бороться с одзи — это одно, искать предателя среди своих же учителей — совсем другое. Поднялся гул. Кто-то возмущенно утверждал, что это невозможно. Кто-то — что никто на такое не пойдет. Кан терпеливо успокаивал самых рьяных, что сутра уничтожит любого, кто к ней применит силу. Что так однажды уже было в школе огненного феникса, управляемой Гран Торино. Уследить за спорящими было невозможно. Всё смешалось в невообразимый гвалт, в котором молчали лишь трое: Айзава, Хизаши и Камихара. Наконец, встал Хизаши. Он больше не выглядел безучастным, наоборот — яростно поднял руку вверх и остановил шум звуковой волной своего мощного голоса-оружия. На мгновение в зале задрожала звонкая тишина, словно фантом туго натянутой и резко оборванной струны сякухати. По стене скользнула зыбкая тень его гигантского, похожего на дождевого червя одзи. Краем глаза Бакуго успел заметить, как поерзал на подушке Камихара. — Я отвечу на твой вопрос, Кацуки, — вслед за другом поднялся мастер Айзава. — Если сутру украдут, меня обвинят в халатности, вызовут в Академию, снимут с должности и накажут, а к вам определят человека из Киото, который плевать хотел на Акиту и ее жителей, потому что работа инструктором в столице ценится большинством выше, чем руководство школой в далекой префектуре. К тому же граничащей с северным регионом. Если сутру не найдут, школу закроют, а вас перераспределят по другим школам. Как и инструкторов. Что будет с мастерами, решит совет Академии. Что будет с местными жителями — даже я тебе на этот вопрос не отвечу. Бакуго сглотнул. Перед глазами всё поплыло, и он сел, пригвожденный незримой силой к подушке. С хера ли закрывать школу, в которой столько подчинителей? Одну из лучших школ, чьи ученики ежегодно занимают высочайшие места на всех турнирах Японии и ездят на практику в Киото. Сутра — это же всего лишь символ. Не будет ее, найдется новый! Исчезнет защита, создадут новую! Зря что ли мастер амулетов берет к себе личных учеников?! — Да с какого… — не выдержал Кацуки, желая задать вопрос, мучавший его столько времени. И снова Айзаве хватило одного поворота головы, чтобы остановить его. — Хватит, мы тебя услышали. Бакуго беззвучно зарычал, но послушался. Ну не показалось же ему? Почему никто, кроме Айзавы и Хизаши, ничего не замечал? Почему амулеты не среагировали на Хисуми? Мысли толкались в голове, словно птенцы в разворошённом гнезде. Пока не осталось ничего, кроме яростного осознания. Кто мог менять действие амулетов с помощью своего одзи? Только один человек в их школе. Камихара был способен повлиять на материю, но не на магию, заложенную в ней. Бакуго посмотрел на Камихару, не таясь, с вызовом, а в ответ не получил даже заинтересованности. Мидория действительно мог видеть в монастыре человека, похожего на Камихару. Но кто мог сойти за него? На ум приходил лишь один подчинитель. Умнейший человек, оставивший Киото ради исследований в далекой префектуре. Тот, кто создал лучшую защиту, которой теперь пользовались все школы, включая столичную. Мастер амулетов — Мирай Сасаки. Или сэр Ночноглаз, как звали его за глаза. Да и по росту и худощавости они с Камихарой были похожи, не мудрено перепутать, если тело с ног до головы укутано непроницаемой тканью. Но как спровоцировать его выдать свои намерения, либо признать, что некто пробил брешь в его идеальной защите? И как сказать об этом Айзаве? Велел же не вмешиваться. Еще и Мина… Ее одзи кислотный, очень опасный. В нужный момент деактивировать амулеты, расплавить ловушку-защиту, подменить сутру, поставить дубликат ловушки. А дальше что? Зачем ему это? Зачем использовать Мину, когда в его личных учениках ходит Мирио, чья способность — проникать сквозь любые преграды? Бакуго, хоть убей, не понимал. Было тошно. А о Киришиме, для которого эта новость станет ударом, думать вообще не хотелось. На мгновение стало нечем дышать, но потом плотный воздух вдруг сделался легче, наполнившись мимолетной прохладой. — Однако ничего из того, что я сказал, не случится, — Айзава опустился на подушку, поправил шарф, окончательно пряча в нем нижнюю половину лица. — Всемогущий скоро вернется. Не предположение — утверждение. — Это, конечно, отличная новость, но кто позволил Бакуго нарушать запрет? Ему что-то померещилось, но вместо того, чтобы рассказать об этом учителям, он решил самостоятельно взяться за расследование, — так же бесстрастно, как и до этого, отчеканил Камихара. — Не померещилось мне. И вообще я теперь учитель, пусть и временно, а значит, запрет на меня не распространяется, — буркнул Бакуго. — Лично я считаю, что Бакуго нужно отстранить и от учительства тоже. Какой пример он подает ученику? — не отступился Камихара. Бакуго вспыхнул, жар негодования залил щеки. Раньше этот человек вызывал в нем уважение, но теперь в сердце, отравленном сомнением и бессильной злостью, не было места ни для чего, кроме стремления во что бы то ни стало узнать правду. От пережитых после разговора с Тодороки горьких эмоций не осталось даже послевкусия. Ощущение контура дятла под пальцем пропало, затопленное раздражением. — У нас нет ни одной причины отстранять Бакуго, — Хизаши вышел из-за стола, подводя итог собранию. — Бакуго находился в здании, территорию школы не покидал. Помилуйте, никто не запрещает ученикам бегать ночью в туалет. Да, это нежелательно, но прямого запрета нет, всё же спальный корпус не главный додзё, в котором некоторые залы опасны в любое время суток. Даже если он вышел на крыльцо, чтобы понять, откуда идет звук, это не преступление. А что до гуляний по территории, так все знают, что это опасно, мы не скрываем правды от учеников. Амулет, безусловно, среагирует, но дикий стихийный может успеть навредить. Конечно, ночью риск выше, но это не значит, что его нет днем, и что мы должны отстранять неплохо справляющегося с новой задачей юношу, теоретически побывавшего на территории ночью, практически — максимум на крыльце или около. Давайте не доходить до абсурда. Думаю, мы обсудили всё, что хотели. Но прежде чем разойтись, прошу вас взять листы бумаги, в верхнем углу поставить личную печать и кратко написать, были ли вы свидетелями каких-либо странностей за последние полгода. Любая мелочь будет полезной. С теми, кто что-то видел или слышал, мы побеседуем позже. Прошу вас сделать это со всей ответственностью. Это наша прямая обязанность — защищать учеников. Хозяйственные вопросы обсудим завтра. — Спасибо, — едва слышно прошептал Айзава, обращаясь к Хизаши. Другой бы подумал, что Айзава благодарит друга за окончание вышедшего из-под контроля собрания, но Кацуки понял: Хизаши всё знал. Про пещеру и ночные тренировки с Киришимой на склоне. Да и про Тодороки наверняка тоже. Но был преданным другом, поэтому, не моргнув глазом, солгал. Его защищали даже теперь. После всего. А он чувствовал себя несуразным ребенком, не способным не то что защитить, но даже поддержать. Бакуго покрепче стиснул зубы, боясь, что из горла вырвется уже не протест, но обида и боль. Айзава продолжал сидеть рядом, спрятав подбородок в лентах шарфа, его взгляд был нечитаемым и усталым. Могли ли Хисуми пропустить намеренно? Думал ли Айзава о том же самом? С другой стороны, как он мог подозревать тех, кого принял на работу и кому доверил детей? Правильно, никак. От этого было еще тоскливее, и Бакуго отвернулся. Он должен был хоть чем-то его порадовать, прежде чем огорошить жестокими сомнениями. На ум приходил только Эйджиро. Сегодня же ночью он призовет одзи, а завтра Кацуки, как на духу, расскажет Айзаве всё, что думает про «невидимость» Хисуми и мастера амулетов. И пусть ругается, лишь бы согласился проверить. Ну не мог же он закрыть глаза на отсутствие сигнала тревоги после всего, что Бакуго выложил ему, как на отповеди, в пещере? Даже если система защиты восприняла Хисуми как часть силы Бакуго, и сэр Ночноглаз не виноват, проверка как пить дать спровоцирует предателя. Ведь не ровен час, вернется Всемогущий, тогда шанс похитить сутру резко упадет, и предатель затаится. Когда мастера с инструкторами потянулись к выходу, Айзава остановил Кацуки, накрыв ладонью его руку, переворачивающую чашку. — Ты получил ответы на свои вопросы? — ласково спросил Айзава, когда сёдзи за выходящим последним Каном закрылись, и в зале остались только Бакуго, Ямада и Айзава. — Угу, — кивнул Бакуго. — Но всё равно не понимаю. Смысл запретов, если в школе идеальная защита? — Ты же сам убедился, что защита не идеальна, — Айзава наклонился к самому его уху. — Твои выходки опасны, но… — Хисуми не… — Ты дал ему имя, а значит, усилил его. Ты упертый и сильный, всегда таким был, и можешь управлять им, но ты рисковал. Мы уже говорили об этом. Когда же ты начнешь слышать то, что я тебе говорю, Кацуки? И, тем не менее, твой одзи нам очень сильно помог. Но в следующий раз я жду от тебя откровений прежде, чем ты решишь что-то сделать. — Учитель… — Бакуго недоверчиво посмотрел на него. — Я правда помог? — Правда. А теперь сиди тихо, — строго велел Айзава. — Терпение. Если предатель был здесь, он себя проявит. Если он был там, — Айзава кивнул на приоткрытое окно. — Тоже. — Вы специально? — выдохнул Бакуго, пораженно глядя на него. — Он не любит гадать, — хохотнул Хизаши, собирая со стола чашки одна в другую. — Я горжусь тобой, Кацуки, — Айзава положил ладонь на его плечо. В этом простом естественном жесте взрослого человека было столько отеческой любви, ласки и заботы, что слезы обиды и возмущения, которые Бакуго сдерживал всё собрание, сами собой полились из его глаз. Какое-то время Бакуго плакал, а потом вдруг с неимоверной силой ударил себя кулаком в грудь, стараясь удержать слезы. Но накипевшая обида так и рвалась наружу. Настырная влага солью щипала на потрескавшихся губах, горло сводило спазмом. Было так горько, что вместо вдоха получался лишь болезненный полустон, который переходил в мучительный выдох. До боли прикусив нижнюю губу, Бакуго кое-как овладел собой и сидел, не шевелясь, пока Айзава сам не убрал руку с его плеча, переместив ладонь на затылок. Так просидели еще немного, пока Кацуки более-менее не успокоился. — Ты молодец. Иди, твой ученик тебя заждался. Из зала Кацуки вышел молча. Набрал в легкие побольше воздуха, глубокий вздох принес облегчение. Киришиму, греющегося на солнышке под видом медитации, он нашел под яблоней в саду и разбудил пяткой в бок. — Харе дрыхнуть, скотина. Ночью тебя ждут великие дела, а завтра утром порадуешь Айзаву, что никакой ты не трус. — Собрание закончилось? — сонно захлопал глазами Киришима. — Говорили обо мне? Он виновато улыбнулся, пытаясь поскорее проснуться и сообразить, в каком настроении Бакуго, поднялся с земли и встряхнулся. Откуда-то прилетела оса и бестолково закружилась рядом с ними. — Ага, только кости тебе и мыли, какой ты придурок, — сказал Бакуго и зевнул, прогоняя осу взмахом руки. — Бакуго… — Опять ерунду городишь, дикобразище. Задницу поднимай, она у тебя квадратная уже от ничегонеделанья. — А про… ну… то самое, говорили? — Говорили. Вставай давай, полдень скоро! Ишь разлегся без разрешения! — Да встаю я, встаю, — недовольно пробубнил Киришима, поднимаясь. Ни ночью поспать, ни во время медитации. Воскресенье же! И где только совесть потерял? Наткнувшись на злобный взгляд Бакуго, Киришима с досадой понял, что часть своих мыслей пробормотал вслух, и теперь его, очевидно, ждала кара в виде изматывающих отжиманий или чего похуже. До обеда оставалось немного времени. — Хочешь, чтобы я сделал это сегодня? — спросил Киришима, нагнав Бакуго у огородов и заглядывая ему в лицо. Нос Бакуго был пунцовым и распухшим, а глаза покраснели от слез. Киришима опешил, но быстро сделал вид, что ничего не заметил. Просто пошел рядом, рассматривая зависшего в вышине сокола, щурясь от яркого солнца и больше не глядя на Бакуго, давая ему время прийти в себя. Прикусив язык, а заодно и любопытство, понимая, что собрание прошло не так, как рассчитывал его учитель. Кацуки, яростно шмыгнув носом, отвернулся, смазывая кулаком бесячую влагу, а когда отдышался, пояснил, что хочет сделать, повинуясь невольной благодарности, хотя до этого момента пояснять вроде как ничего не собирался. — Да. Хочу выбрать место для призыва. Чтобы на открытом пространстве, не рядом со всеми, но и не далеко, если вдруг понадобится помощь, — последнее слово кислило на языке, и Бакуго скомкал его, как и всё неудобное. Рассказать Айзаве или справиться самому? Эйджиро ведь сам толком не понимал, что тогда произошло. Да и как обычный призыв мог спровоцировать атаку? Вроде бы бред, но осторожность не повредит. А с осторожностью у Бакуго всегда было всё в порядке. Вот как с Хисуми: не призвал, пока не подготовился и не был уверен, что держит ситуацию под контролем. Пока не натренировал реакцию, достаточную, чтобы справиться с мелким стихийным диким. Рисковал ли Бакуго? Да, однозначно. В разумных пределах? Определенно. Вот и сегодня из кожи вон вылезет, но не позволит беде случиться с Киришимой. Остановились в том месте, где горная тропка разветвлялась и нитью вилась от основного своего крутого хода в сторону к вросшим в землю валунам, образовывающим полукруг, где меж редкого сухостоя зацветали бледно-голубые незабудки, и раскрывала листочки дикая земляника. Поодаль густо разросся одинокий тутовник, под которым лежали камни поменьше, и были они острее и угловатее. Осадки и ветер сотни тысяч лет стесывали гору, оставляя кое-где нагромождения валунов и вот такие геометрические конструкции. Бакуго замер, не дойдя до них пары шагов. — Здесь, — задумчиво прогудел он. — Участок более-менее ровный, и склон как на ладони. В случае чего взорву валуны, это их точно припугнет. Серьезный кто сюда не сунется. Повсюду защита будь здоров, несмотря на выкрутасы с амулетами. — Бакуго… — Киришима встал рядом. — У тебя получится, не ссы. Я помогу. Веришь мне? — Верю, — без тени сомнения ответил Киришима и протянул в раскрытой ладони пампушку. — Ты голоден, наверное, а я еще на завтраке с собой прихватил. Подумал, не откажешься после собрания. Бакуго красноречиво закатил глаза и, выхватив пампушку, уже на ходу откусил большой кусок. И это внезапно оказалось куда вкуснее, чем было утром, когда кусок в горло не лез. Хотя пампушка была всё та же: сладковатая, из белого тягучего теста. Даже загрубевшая слегка на свежем воздухе. И всё обещало сложиться удачно, если они постараются. Даже погода благоволила, хотя загадывать в полдень на вечер было рановато: грозы в горах непредсказуемые. Весна — их время, как ни крути. — Не сердись, я себе тоже взял, — крикнул ему вдогонку Киришима, а на вопросительно изогнутую бровь, смущаясь и густо краснея, добавил. — Ты же разрешил добавку брать! Вот я и взял: на тебя и на себя. — Троглодит, — добродушно подытожил Бакуго, запихал остатки пампушки в рот и, пропустив Киришиму вперед, пошел, подталкивая его в спину ладонями, чтобы не тормозил. Знает он, как тот любит на всякую ерунду отвлекаться: то к территориальным одзи привяжется, то блестящего жука пойдет ловить, то кислые травинки собирать начнет, чтобы их грызть во время вечерних уроков. Бакуго они тоже нравились, и он нет-нет да утаскивал парочку из-под носа Киришимы, а тот и не против был. Да и ярких жуков Бакуго в детстве любил собирать в коробку, подкармливал, пряча от матери, а потом выпускал в лесу, наблюдая за тем, как те разбредались по веточкам, пням и замшелым камням. Особенно много их было в окрестных горах весной. Поэтому Киришиму он как никто понимал, хотя и бесился для виду, а на самом деле уже подумывал на двоих сообразить коробку и притащить красивого жука в свою комнату. Кого-кого, а Айзаву, если он узнает, такая выходка точно не разозлит. Проверено на собственном опыте. Примечания: *Название главы — это часть стихотворения Ииды Дакоцу: Над кладбищем в горах Ветер тучи согнал грозовые. Цветет тутовник… В Японии есть поверье, что тутовое дерево защищает от бога грома. Для объяснения этого поверья приводилась легенда о том, что в старину бог грома разбушевался и упал на тутовое дерево. «Поскольку тутовое дерево очень твердое, гром застрял в его развилке и скончался. С той поры гром опасается тутовых деревьев. Также и на островах Амами-Осима, когда гремит гром, произносят слова "под тутами, под ними"». В других местах, чтобы защититься от грома, поднимали над головой листья тута, втыкали ветку тута с листьями перед входом в дом. В сочинении Масуми (Юки-но тантакухэн, 1786) говорится: «Если с ветром придет бог грома, нужно поднять над головой ветку тутового дерева, и тогда небо прояснится». Одна из историй объясняет, что «в старину на тутовое дерево, к которому был прикреплен серп, упал гром. Поскольку гром поранился и скончался, с той поры он опасался опускаться на тутовые деревья, и при звуках грома люди начинали кричать "тутовое поле, тутовое поле"!» Черные ягоды тута в японской поэзии являются постоянным эпитетом к слову «ночь».