Будда терпит трижды

В столовой висел густой, сладко-острый запах жареной лапши в ореховом соусе и тушеных овощей. Бегали дежурные, разливая по чашкам чай, раскладывая на блюдца по деревянной шпажке с данго*. Обед был в самом разгаре, когда Бакуго оставил Киришиму одного разбираться с добавкой. Дальше по плану был отдых: не его, а Киришимы. Бакуго же хотел в одиночестве проверить склон и подготовиться к финальной тренировке перед ночным призывом. Внутри всё еще зудела обида на учителей, однако это не мешало ему наблюдать и подмечать всякое. Например, то, что Киришима нервничал. Это было заметно по его скованным движениям, плохому аппетиту, который тот пытался скрыть походом за добавкой, растерянным жестам, вроде постоянного почесывания затылка или дурацкой неуверенной улыбки. Со шпажкой с данго в руке Кацуки пробирался к выходу, расталкивая опоздавшую группу учеников, когда его остановило легкое прикосновение выше локтя. — Ты же знаешь, что случилось? — Тодороки удерживал его одними кончиками пальцев. Бакуго недобро прищурился, яростно выдрал из недоприкосновения руку. Кто бы сомневался, что Тодороки в курсе! Сегодня перед началом занятий Киришима задержался в туалете и искал его в додзё. В одном из залов он закрыл собой девушку, на которую с потолка рухнуло разболтавшееся препятствие, которое на тренировках опускалось к полу. Как ни в чем не бывало поднялся на ноги, отделавшись несколькими синяками, в то время как у любого другого были бы переломаны кости. Передал перепуганную девушку учителю, а сам поспешил к Бакуго. — Ну и? — буркнул Кацуки. — Твой ученик странный. Не может обычный человек, не освоивший подчинение, быть настолько крепким. Ты хоть представляешь, сколько весит та штуковина? — Представляю! Чего докопался-то? Сам разберусь со своим учеником! — Да пожалуйста! Твое дело, не мое. — Вот именно, — рыкнул Кацуки, больше не задерживаясь, одним махом снял зубами три рисовых шарика со шпажки и, активно жуя, вышел из столовой, спиной чувствуя, что его провожают долгим взглядом. Полуденное небо было по-прежнему чистым, хотя на востоке желтоватыми волнами набегали на далекие гребни гор облака. Бакуго уже повернул к огородам, когда услышал отчаянное: — Каччан! — Да пошел ты! Достали! — выругался Бакуго сквозь зубы. «Сговорились, что ли, сволочи?!» — подумал он, грозно посмотрев на подбежавшего к нему Дэку. Тот, кажется, не расслышал ругательств, потому что продолжал настойчиво ждать реакции. Бакуго ощерился. — Чего тебе, задрот? — Каччан, нам надо поговорить, — Дэку посмотрел ему прямо в глаза, как будто на удар напрашивался. — У тебя есть пять минут, — Бакуго решил всё же выслушать придурка, а вмазать можно будет и потом, когда мастер Айзава его в класс вернет, и они снова станут на равных. — Не здесь, — Мидория схватил его за запястье и потащил за собой в сад. Ошалев от такой наглости, Бакуго не нашелся, что наорать в ответ, и просто последовал за ним, придя в себя только на краю обрыва, где резко обрывалась дикая часть сада, и клятвенно пообещал себе врезать засранцу, когда выпадет случай. А лицо засранца, тем временем, было очень похоже на лицо человека, который ринулся на помощь страшному зверю: и боялся его что есть мочи (этот не пощадит!), но еще больше боялся не поспеть. — Только не злись, — натужно улыбнулся Мидория. — Мне Шото всё рассказал. Про ваш разговор. Ты ведь не просто так его расспрашивал? Шото тоже переживает. Ты же сам знаешь, как с тобой бывает трудно. Каччан! — но увидев, что у Бакуго гневно раздулись ноздри и начала подергиваться в оскале поднятая верхняя губа, взмолился. — Пожалуйста, дослушай сначала. — Задрали переживать! Херней страдаете! Да слушаю я, не ной! Ты же у нас умник, выкладывай, что хотел! — Бакуго плюхнулся на камень, досадливо скривившись, когда под задницей треснул раздавленный майский жук. Достав бедолагу, он вытер, не глядя, штанину платком, который всегда носил в кармане, и недобро уставился на Дэку. Договорил бы уже и перестал мозолить глаза, и без него было тошно. — Каччан, ты ведь никогда просто так ни о чем не спрашиваешь, а значит, что-то стряслось. Не знаю, что именно и как с этим связан мастер Камихара, но я тоже кое-что видел. Я тогда увлекся на тренировке и пропустил отбой, старался поскорее выйти незамеченным из додзё, запнулся, а когда поднялся, сработал защитный амулет: вспыхнул синим и тут же погас, как будто ему кто приказал погаснуть. Словно развешенная по всему залу паутина проявилась и вмиг растаяла. Но нам ведь сэр Ночноглаз рассказывал, что сигнал так быстро не исчезает, даже если опасность миновала. Не знаю почему, но в тот момент я решил затаиться за статуей дракона, и был прав: через мгновение в зале появился Камихара, и мне даже показалось, что с ним был кто-то еще, хотя я никого не видел. Я никому не говорил, это ведь наш учитель, да он ничего особенного и не делал, но теперь я думаю, что, может, и зря. Всё же амулет сработал. Будто спохватившись, Бакуго вскочил на ноги. Обернулся через плечо: на штанине красовался зеленовато-желтый след от жука. Раздражало. Машинально сорвал клейкий листок с куста дикой малины, растущей у самого края, и запихнул в рот. Листок был кисловатым и слегка вяжущим, отчего в голове, затуманенной обидой, вдруг развиднелось. — Каччан, ты можешь мне довериться, — прошептал Мидория. — Я, как и Шото, считаю, что Киришима не обычный парень. Уверен, он хороший и не виноват в тех странностях, что происходят в школе. Происходят, Каччан, происходят, потому что ты тоже наверняка что-то чувствуешь, но не делишься. Не доверяешь. Но это не отменяет того, что я успел заметить, наблюдая за ним. — Наблюдая?! — взорвался Бакуго, со злости пнув в обрыв первый попавшийся камень. Внизу зашуршала потревоженная каменная насыпь. Бакуго поморщился то ли от звука, то ли оттого, что вспомнил идиотскую привычку Дэку наблюдать за всеми и всё записывать в свой чертов блокнот. — Он может укреплять тело, не знаю, как это работает, но он явно пользуется силой одзи, хотя его не призывал. И либо он солгал тебе, либо… — Какого одзи ты за ним следишь?! Заняться нечем?! — рявкнул Бакуго, отворачиваясь. Он тоже об этом думал. Видел пару раз, как руки Киришимы становились словно каменные, но списывал всё на разыгравшееся воображение. — Киришима не лжет! Сегодня же он призовет его, а на летнем турнире надерет вам всем зад! И тебе в том числе! Бесишь потому что! Да чтоб тебя! Бакуго длинно и нецензурно выругался, когда понял, что ляпнул лишнего. Проговорился, да еще и сраному Дэку! Мидория ответил не сразу. Он как будто о чем-то усердно размышлял, расхаживая туда-сюда вдоль обрыва, а потом отошел от края, встав под раскидистое дерево. Хорошо хоть не бормотал ничего, Бакуго это всегда доводило до белого каления. Никогда не понимал, что у задрота в башке. — Мы ведь вместе сражались против одзи, — наконец, выдал он. — Почему ты не хочешь рассказать мне? Если тебе нужна помощь, Каччан, просто дай знать. Мы подстрахуем. Я переживаю за тебя. Мы же не чужие друг другу. — Забудь! От тебя с двумордым одни проблемы. Совсем сбрендил? Сам разберусь! Я, между прочим, учитель, не забыл?! — Каччан! Я не забыл, но мы и не мастера, вдруг… — Заткнись! Ничего не случится, у меня всё под контролем. И только попробуй брякнуть кому-нибудь! — зарычал Бакуго, для острастки хватая Дэку за грудки. — Каччан, мне, правда, не по себе… Не могу объяснить, но… Бакуго отпустил его, отворачиваясь к обрыву, глядя на сгущающиеся вдалеке облака с мрачным упорством. — И не надо, — припечатал словами Бакуго. — Это ты слабак, Дэку, а не я. Если боишься ответственности, то что ты здесь делаешь? Ради чего поперся за мной? Чтобы бегать по любому поводу к Всемогущему? — Я давно не слабак, Каччан, и ты это знаешь, — без тени обиды ответил Изуку. — Я уже не раз доказывал тебе это. Но есть разница: отвечать за себя под присмотром учителей и отвечать за жизнь другого человека самому. Вот что я хочу до тебя донести. Я не сомневаюсь в тебе и твоей силе, но ты всегда отказываешься от поддержки, даже когда это необходимо. Я не понимаю, Каччан, правда. Что я делаю не так, что ты всё время избегаешь даже намека на помощь с моей стороны? — Может, потому что я в ней не нуждаюсь? — Кацуки, не мигая, уставился в его большущие зеленые глаза, которые в тени казались густо-синими, как море на глубине. — А ты навязываешь мне то, в чем я не нуждаюсь? С самого детства навязываешь то, от чего меня тошнит! — Ты ведь так не думаешь… — Мидория опустил голову, нахмурившись, и Кацуки поморщился: этого хоть башкой о камень бей, не достучишься. Только головную боль заработаешь. — Тебе пора возвращаться в класс, Дэку, — устало проговорил Кацуки. Голова и правда начинала ныть. — И готовиться к турниру. Потому что осенью спуску я тебе не дам, и не надейся, говнюк! — Конечно! — улыбнулся Мидория, насильно возвращая себе бодрое настроение. — Посмотрим, кто из нас сильнее. Я выложусь на все сто. — Как будто тебе это поможет, ублюдок! — заорал Бакуго и довольно ухмыльнулся в ответ. — Хорошенько подготовься, усек?! — Договорились, — Мидория хмыкнул и хитро прищурился, но спустя мгновение перестал улыбаться, сделавшись невероятно серьезным. На его лицо падали тонкие тени от ветвей, делая его каким-то непривычно хмурым. — Каччан, если тебе или Киришиме вдруг понадобится помощь, просто позови, я приду. Как, кстати, твоя спина? — Лучше, чем твоя, которую я к чертям собачьим переломаю, если еще раз спросишь! — насупился Бакуго и отвернулся. — Ладно-ладно. О, знаешь, что еще вспомнил! Мне кажется, я видел кого-то постороннего на территории школы в день праздника. Была гроза, все разбежались по комнатам, когда молнии сверкать начали. На статуе воина остались записки с пожеланиями, никто о них не вспомнил, бегая под дождем. Я побежал их отвязывать и краем глаза заметил, что в ворота додзё кто-то вошел. Видел следы, которые моментально смыло дождем, и тень. Я еще подумал, что мне померещилось, ты ведь мне тогда в голову кулаком заехал. Пришлось к Исцеляющей девочке ходить. Вот я и решил, что это последствия сотрясения. — Ты дебил, Дэку, ты в курсе? — закатил глаза Кацуки. — Почему Айзаве не сказал? — Так ведь сигнала тревоги не было, и амулеты молчали… — замялся Мидория. — Это мозги твои молчали! Давно бы помер со своей гребаной силой, если бы не мастер Айзава! — Бакуго толкнул Мидорию в плечо, собираясь вернуться к Киришиме. — Каччан… Не надо так. — Да задолбал потому что! Что, думаешь, лучше меня, раз Всемогущий тебя выбрал? Хрена с два! Видел, как кто-то проник в школу, и молчал! — Каччан, я же не думал, что это взаправду… Бакуго цыкнул и, не оборачиваясь, пошел вон из сада. Мидория догнал его у статуи Будды, над которой летом смыкали свои тяжелые ветви яблони. Цветы с них почти облетели. Ветер не смог побороть только те, что прятались ближе к стволу, но и их ждала участь собратьев. — Прости меня, Каччан, — пробубнил Мидория и неожиданно твердо добавил. — Пожалуйста, давай попробуем разобраться вместе. Не отмахивайся от меня. — Я подумаю, — раздраженно бросил Бакуго и, повторяя жест Киришимы, взъерошил на затылке волосы. Вероятно, идея поделиться сомнениями с этим задротом была не такой уж и плохой, учитывая аналитические способности последнего. — Завтра. Дэку решительно кивнул головой, и Кацуки, оставив его у статуи Будды в одиночестве, широким шагом, сокращая путь через заросли дикой смородины и ежевики, двинулся к выбранному месту для призыва. *** Мидория долго смотрел ему вслед. Он чувствовал себя виноватым, хотя и не мог до конца понять, за что попросил прощения. Наверное, за всё сразу: за то, что не придал значения, как оказалось, важным вещам, за неприятное напоминание о наказании. За то, что всё еще считал его своим другом детства, несмотря на то что Бакуго это ужасно бесило, и Изуку так и не разобрался почему, сколько бы ни думал об этом. Когда Бакуго скрылся из виду, из-за раскидистого дерева вышел Тодороки. — Ну что, рассказал что-нибудь? — спросил он. — Сказал, завтра подумает, — Мидория слабо улыбнулся. — Для него это и так большой прогресс. Как считаешь, нам следует рассказать мастеру Айзаве о том, что они собираются призвать одзи Киришимы сегодня? Тодороки неопределенно пожал плечами, бросил взгляд на солнце, заливающее кроны яблонь искрящимся желтым светом. До занятий оставалось совсем немного времени, и стоило поторопиться. Мастер Камихара терпеть не мог, когда опаздывали, и наказывал сурово. *** К вечеру над горами за рекой повисла мрачная туча, но ни сильного ветра, ни дождя не было, и Кацуки понадеялся, что и грозы не случится. Птицы летали высоко, и это было хорошим знаком. К тому же после тренировки в зале черного тигра он чувствовал себя превосходно: устал, задолбался проходить магические ловушки, но это была правильная усталость, бодрящая дух, придающая уверенности. Еще раз всё проверив, он поспешил к Киришиме, который в это время медитировал, сидя на камне возле тропы. Первое, что бросилось в глаза — его плотно сжатые губы. Настолько, что из уголка его рта по подбородку полупрозрачной дорожкой сочилась сукровица: прикусил и не заметил. — Бакуго… — Киришима открыл глаза, и Кацуки, прочитав в них неподдельное волнение, даже не стал его поправлять. — Не смей думать о неудаче, дикобразище, понял меня? — Бакуго наклонился и взял его щеки в ладони, невольно вспоминая их предобеденный разговор о том, понимает ли Киришима, что в момент опасности происходит с его телом. Киришима не понимал. Вероятно, это даже его пугало, но он храбрился и изо всех сил пытался выглядеть мужественным. Будь на его месте Бакуго, давно бы разобрался со свалившейся на него способностью, в то время как Киришима… А что, в сущности, Киришима? Загадок в нем было больше, чем Кацуки мог себе представить, когда мастер Айзава огласил вторую часть наказания. Щеки Киришимы порозовели, и он решительно улыбнулся. — У меня получится, Учитель. Киришима ухватился за протянутую руку, как за спасительную ветку, поднимаясь на ноги. Приготовившись, что Бакуго тут же выдернет ее, как только Киришима вернет равновесие, но ни через пару мгновений, ни через минуту этого не произошло. Наоборот, он как будто крепче сжал ее. Сердце от покалывающего тепла в слегка влажной ладони Бакуго бешеным троллем билось в грудине, застывало скалой и сквозь трещины кипятком просачивалось в живот, заставляя Киришиму переступать с ноги на ногу. Как хорошо, что темнело быстро, и Бакуго до сих пор не заметил ни мурашек по плечам Киришимы, ни красноты, сползающей на шею. В голове, неуместная, запылала мысль: «Какой же он сильный, восхитительный. Смелый». Неловкая, досадная, потому что Бакуго на всякие глупости не отвлекался: место вон раз десять проверил, зажег микровзрывами светильники, расставленные между камней. Киришима о призыве думать должен, а не о ерунде всякой! Что за дурацкое наваждение и почему именно сейчас?! — О чем задумался, придурок? — Бакуго раздраженно пихнул Киришиму локтем, приводя в чувство. — Заканчивай загоняться. Пойдем. И не отбирая руку, повел в центр импровизированного круга. Но Киришима, не дойдя пары шагов, остановился, сухим коротким поцелуем ткнувшись в щеку Бакуго. — Совсем от страха рехнулся? — рявкнул Бакуго, за гневом пытаясь скрыть жаром полыхнувшее смущение. Бесячее, абсурдное, нелепое. Губы у Киришимы были горячие, нос холодный, а в глазах плясали искорки от потрескивающих огоньков. Киришима покачал головой. — Просто хотел сказать «спасибо», — и широко улыбнулся. Так, как умел только он. Рассмеялся даже, как тоже умел только он, всем телом, почесывая голову и добавляя безобразия собранным в короткий хвост волосам, которые выбились кое-где из-под ленты и теперь алыми прядями торчали в разные стороны. — Придурок! Разве так спасибо говорят? Только про север мне не заливай, что у вас так принято. Математику после призыва учить будешь! — и, отвесив ему затрещину, Бакуго с наслаждением принялся наблюдать, как Киришима краснеет, пуще прежнего округляет свои лупалки и пытается что-то возразить, но не может придумать, чем оправдаться, и просто стоит, пыхтит и, кажется, вот-вот превратится в огнедышащего дракона, такое дыхание у него горячее и шумное. — И не говори, что нечестно! Доводить учителя, значит, честно, а как отвечать за это, так сразу нечестно?! — Чем я тебя довел? — подавившись удивлением, обрел очень сомнительный дар речи Киришима. — Я тут стараюсь, а ты что? Глупостями занимаешься! И не спорь! — Мне в твою комнату придти? Ну… потом… для математики, — от мысли, что он снова сможет наблюдать за спящим Кацуки, сделалось вдруг невозможно радостно. И волнительно, но совсем не так, как было до этого. Как будто одна волна смыла другую. — Еще чего! У себя делать будешь! А сейчас шагом марш в круг. И выкини уже из дурьей башки своей эти глупости. Мне на тебя настроиться надо, дикобразище! Бесит-бесит-бесит! Бакуго закрыл глаза, даже не пытаясь утихомирить осерженное сердце, которое за каким-то мерзким одзи еще и предательски екнуло. Дождался, пока Киришима сядет в центр, активировал в солнечном сплетении силу: она стремительно растеклась по сосудам, мышцам и костям, став продолжением рук и глаз. Потянулся лавовым потоком к сердцу ученика. И отчего-то почувствовать Киришиму оказалось внезапно легче, чем на тренировках. То ли идиотский разговор поспособствовал настройке, то ли Киришима расслабился, погрузившись в медитацию призыва. *** Киришима сделал глубокий вдох, задержал дыхание и медленно выдохнул, как учил его Бакуго, и тоже закрыл глаза. За закрытыми глазами исчез весь мир. Не осталось ничего, кроме ночи, подбирающейся по склонам гор к школе, нефизического, но осязаемого тепла тела неподалеку и тонкой нити, что устремлялась из солнечного сплетения прямиком в черноту и усиливалась облизывающими ее всполохами магии Бакуго. Она всё удлинялась и удлинялась, пока кто-то невидимый не дернул за нее из черноты, превратив в звенящую, натянувшуюся, стремительно сократившуюся нить. Внутри всё окаменело, и Киришиме показалось, что он умер. Только это его не напугало. Когда чашка падает на камень, беда чашке. Когда камень падает на чашку — беда чашке. Всегда беда чашке. В этом ощущении, как и впервые возле бездыханного тела Хирю, растворялось предубеждение о собственной смерти. Непоправимой всегда была доля одной лишь чашки. Это чувство было иррациональным, ошибочным и опасным, но благодаря ему он готов был сражаться. *** В воздухе запахло приближающейся грозой, донеслись еще далекие, а потому тихие, на грани слышимости, раскаты грома. Обострившийся слух уловил даже бесшумно копошащихся под кустом терновника гусениц. Кацуки неотрывно смотрел на Киришиму. Тень его одзи могла появиться, где угодно: на земле, на повисшем над горами облаке, в огнях светильников, на камнях, но вместо этого она скользнула по его лицу и исчезла под черной майкой. Никто не пришел, но показалось, что этот кто-то был с ними всегда. А потом случилось несусветное: отовсюду, даже из-под камней, начали вылезать дикие одзи. А в следующее мгновение сработали амулеты, светящейся паутиной, словно куполом, накрыв школу. Один одзи, самый шустрый, ярко-алый, размером с волка, бросился на Киришиму. Бакуго, не раздумывая, ударил по нему залпом с двух ладоней, призывая своего одзи, и увидел расширившиеся от ужаса глаза Киришимы. Он смотрел ему за спину, и Кацуки понял, что обернуться не успевает. В тот же миг послышался лязг железа о камень. Киришима, перемахнув через голову Кацуки, оказался за его спиной, а взбесившийся одзи, похожий на громадного паука, рубил его своими огненно-красными зазубренными лапами-лезвиями. Бакуго расплавил его лавовым потоком в тот же момент, когда Киришима рубанул по пауку голой рукой. Две половинки одзи, вспыхнув, вязким огнем стекли на землю. Бакуго дернулся к Киришиме, с содроганием представляя, что увидит за вспышкой, и замер. Лицо его ученика заострилось: подбородок, скулы, лоб — всё превратилось в камень, руки, грудь тоже были каменные, и на них не было ни страшных рваных ран, ни ссадин, ни крови. Вместо глаз в огненных сполохах сверкали рубины с затаившимся в них яростным огнем. Бакуго смачно выругался, потому что ни один человек не был способен на подобное превращение. Во всяком случае, он так думал. Его защищал одзи. Мать его, стихийный каменный одзи! — Не дай им уйти! — крикнул Киришима, и Бакуго очнулся. Дикие одзи бросились туда, где почувствовали жизнь. Где спали, не подозревая ни о чем, изнуренные за день ученики, инструкторы и мастера. — Сука!!! — заорал Бакуго, поливая их взрывами. Без толку. Он не мог дотянуться до всех. Ладони уже саднило, а запястья ломило тупой болью отдачи, но остановиться значило сдаться. А потом всё резко прекратилось. Ночь оглушил громогласный голос мастера Ямады, а за его спиной Айзава держал удлинившимся до невероятных размеров шарфом ускользнувших от взрывов одзи, связанных в огромный рычащий клубок. Еще мгновение, и на склоне стало тихо. На тропинке появились Камихара с Такэямой, а за ними другие инструкторы, добивающие тех, кто успел проскочить мимо Айзавы. — Никто не ускользнул? — спросил Айзава. Такэяма кивнула. — Сутра! — осенило Бакуго. — Стоять! — велел Айзава, кивнув Ямаде проверить. — Поблагодаришь Мидорию, когда разберемся, что здесь произошло. Киришима, подойди! Инстинктивно Бакуго закрыл его собой. Но из-за плеча выглянул не страшный каменный монстр, а обычный Киришима с растрепанными волосами, в сражении лишившимися ленты, и исцарапанными мелкими камушками щеками. — Кто из вас призвал диких стихийных? — нахмурился Айзава. — Никто, — ответил Бакуго, поймав на себе удивленный взгляд Киришимы. — Он призывал одзи, и у него почти получилось. Нет, получилось! Я уверен, потому что он защитил меня его силой. Учитель… — Ты обещал мне, — тихо вздохнул Айзава. — Поговорим завтра, а сейчас идите в свои комнаты. И чтобы ни звука. Если нужна помощь Исцеляющей девочки, зайдите в лазарет. Вон со склона! — а увидев решительность в глазах Кацуки и блеск подступающих слез, добавил. — Кацуки, пожалуйста, иди спать, завтра поговорим. Я ни в чем его не обвиняю. Айзава очень хотел сказать: «И тебя тоже», но промолчал, потому что Бакуго должен был осознать всю степень ответственности учителя за своих учеников. Сейчас, как никогда прежде, он мог испытать это на собственной шкуре. Иначе, рано или поздно, быть беде. Повезло, ох как повезло, что оба его подопечных не стушевались, приняли бой и остались живы. Когда Кацуки проходил мимо, Айзава удержал его за запястье, спросил одними губами у самого уха: — Здесь кто-нибудь был, кроме вас? Кацуки отрицательно помотал головой. — Учитель, я… — Не сейчас! Отведи его в комнату и ложись спать. Я видел, как ты занимался сегодня, и сколько сил на это ушло. Кацуки… — Я не маленький, можете говорить прямо, не растаю, — фыркнул Бакуго, борясь с подступающей на себя злостью. — Я опять вас подвел, но я же только начинаю, я… Развернувшись, Бакуго бросился вверх по склону за Киришимой, который успел уйти на приличное расстояние. — А я говорил, что нужно отстранить его… — Камихара осекся, встретившись с Айзавой взглядом. — Хватит. Они всё делали по учебнику, это я дурак, — Айзава запрокинул голову. Высоко над головой тигрица отчаянно тянула свои ненасытные звездные лапища к рыбе, которую уже поглотили тучи. — Дети не виноваты в том, что им хочется поскорее стать взрослыми. И по-настоящему взрослеют они тогда, когда случается нечто такое, что заставляет их задуматься об ответственности. Не мимолетно, а с полным осознанием возможных последствий. — И ты ему поверил? Про диких… — не отступился Камихара. — Если Бакуго сказал, что они не призывали, значит, так оно и было. — Ты слишком привязан к нему, — осуждающе произнес Камихара. Айзава вздохнул. Он и без Камихары это знал. — Вот увидишь, настанет день, и он займет мое место, — лукаво подмигнул Айзава. Сполох зарницы на мгновение осветил его воодушевленное лицо, которое тотчас сделалось отстраненным и усталым. Под ногами, разбуженная суматохой, кружилась стрекоза, и всё места не могла себе найти среди стеблей гибкой травы. Айзаве очень хотелось поступить неправильно: пойти за Бакуго и успокоить его, но это бы не решило проблему, а лишь отвлекло от первоочередной задачи. Оставалось верить, что Ямада вернется с хорошими новостями, а Бакуго достанет терпения дождаться утра, тогда можно будет со спокойной совестью прочесать всё вокруг, вплоть до камней под терновником, но найти следы того, кто не погнушался так страшно рискнуть жизнью детей. Сложных, непослушных, но всё же детей. *** Когда-то туннели, ныне забытые подчинителями, использовались в качестве убежища от одзи. Они вгрызлись в гору многоярусовым лабиринтом, не потеряться в котором мог лишь тот, кто знал значения символов на стенах. Говорили даже, что под горой был целый подземный город, но Ямада не знал этого наверняка, а легенд за свою жизнь он наслышался самых разных. Позже часть туннелей использовалась в качестве последнего испытания на звание мастера, но и эти времена прошли. Сильное землетрясение разрушило большинство верхних переходов, оставив более-менее доступными не более четверти у поверхности, да и те были опасны для жизни. Поэтому, когда Айзава принял пост главного мастера, он позаботился о том, чтобы очистить туннели от ловушек, а заодно и от какашек летучих мышей, паутины и ядовитых бледных грибов, попросил Ночноглаза изготовить магические замки и расставил их в уцелевших коридорах. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь талантливый отчаянный ученик погиб у них под носом, решив устроить себе личную инициацию в духе прошлого. Мастер Ямада очень надеялся, что им не придется полночи прочесывать то, что когда-то было вычеркнуто из жизни школы подземного дракона, казалось бы, навсегда. Додзё встретил их тишиной и полным отсутствием эха. Ямада зажег факел. Пройдя длинный коридор почти до конца, он свернул в зал черной змеи, где тренировались исключительно инструкторы, прикосновением ладони открыл неприметную дверь с изображением двух переплетенных змей и спустился вниз по лестнице. Сэр Ночноглаз шел сразу за ним, и его знаменитая шляпа отражалась в отполированных до блеска каменных стенах подвального помещения додзё. Ямада посматривал по сторонам, а сэр Ночноглаз всё вслушивался — не раздастся ли где поблизости крик человека, пойманного ловушкой, не пронесется ли по узким, скрытым в глубине горы лабиринтам магическая волна, не подскажет ли хоть один непривычный для этого места звук, что предатели еще здесь? Тишина. Только еле слышно вздыхал впереди мастер Ямада. — Как думаешь, в этом замешаны дети? — поинтересовался он. — Не хочу тебя огорчать, но, скорее всего… — Сэр Ночноглаз внезапно замолк. Размышлять уже было некогда. За последним поворотом их встретили ведущие в золотой зал сёдзи, украшенные деревянными резными драконами. Они были закрыты. Амулеты молчали: никто не заходил в зал обычным путем, каким ходили мастера, но что-то словно было не так. И это что-то отражалось в обеспокоенном лице сэра Ночноглаза. *** Золотой зал лишь метафорически можно было назвать залом. На самом деле, это был несложный лабиринт, построенный первыми подчинителями как связующий узел между туннелями, идущими на глубину. Он не пострадал при землетрясении, а в его центре располагалось небольшое помещение, окруженное прямоугольным желобом с водой, которая воспламенялась или замерзала в зависимости от того, что собирался делать и кем был незваный гость. Легендарные ловушки, о которых ходило столько слухов, в сущности, ничего особенного собой не представляли, а в сравнение с новыми изобретениями Камихары вообще не шли. Но заменить их было невозможно: помещение неистово сопротивлялось любому вмешательству. На первый взгляд, всё выглядело так, будто ловушки никто не трогал, и сутра, казалось, тоже была на месте: широченная когтистая лапа бронзового дракона придавливала медового цвета камень, но в нем сэр Ночноглаз больше не чувствовал жизни. Не было сотен полупрозрачных нитей, тянущихся из его глубин к охраняющему его дракону. Глаза-рубины потускнели, а огонь, теплящийся на бронзовом языке, хаотично метался, податливый сквозняку. Истинная сутра заставляла его гореть ровно. И тот, кто украл ее, либо не знал об этом, либо не посчитал нужным заморачиваться на дополнительном магическом вмешательстве. Перед ними лежала подделка, а взгляд, приученный к мелочам, то и дело натыкался на крохотные, неровные вмятины на удерживающей ее лапе. Немыслимо. Кто-то заставил эту огромную лапищу подняться, испарил последнюю ловушку, подменил сутру, но поторопился и оставил следы на бронзе. — Неаккуратно. Как же неаккуратно, — бесстрастно прокомментировал сэр Ночноглаз. — Однако… им удалось обойти ловушки. Открыть в туннелях магические замки. Определенно, они использовали туннели. Обычным путем сюда никто не заходил. И не выходил. Мастер Ямада поманил сэра Ночноглаза в дальний угол зала. Тяжеленная, мерцающая зеленым плита раз за разом опускалась на пол в попытках придавить нарушителя. Прямо под нею находился небольшой квадратный люк, ведущий под землю, который был неплотно закрыт, словно похитителю не хватило сил накрепко захлопнуть крышку. Остальные ловушки в зале отключились, считав магический доступ двух мастеров, и лишь эта продолжала работать, пока сэр Ночноглаз не выключил ее. — Странно, в воздухе пахнет кровью, но крови и жертв нет, — заметил Ямада. — Придется прочесать туннели, — нехотя подвел итог сэр Ночноглаз. — Почему система защиты не сработала? Такого прежде никогда не бывало. Ничего не понимаю. — Это нам и предстоит выяснить, — Ямада нахмурился. — Если злоумышленник нашел способ, как обмануть амулеты, ничем хорошим это не закончится. Мы понятия не имеем, зачем ему сутра. Если же всё дело в эксклюзивной способности его одзи… В любом случае, то, что сутра пропала, должно остаться в секрете. Ученики и инструкторы не должны узнать. Уверен, мастер Айзава согласится со мной. Иначе слухи быстрее поезда долетят до столицы. — Ты прав, в наших интересах сохранять тайну до тех пор, пока сутра не будет найдена. Если в похищении задействованы ученики… Это не лучшим образом скажется на школе и мастере Айзаве. Начнется паника среди местного населения. Все мы знаем, к чему это приведет. Я вытащу всё, что смогу, из системы защиты, только дайте мне время и не беспокойте два дня. С детьми, участвовавшими в краже, я поговорю сам, — сэр Ночноглаз коснулся правого глаза дракона. В темном рубине хранился амулет, который почему-то не сработал. Пальцы скользнули вниз к подделке, медовый камень обернулся обычным янтарем. — Немыслимо, — прошептал сэр Ночноглаз. — Одзи из сутры должен был покинуть ее, как только та очутилась в руках похитителей, и затаиться в драконе, но он ушел вместе с ней. — Возможно, его усыпили, — мрачно подытожил мастер Ямада. — Хотя в Академии была одна книга, где говорилось, что одзи сутр последуют за теми, кто преодолеет ради них трудности. Никто не знает, правда это или нет, и почему на регион, где хранится сутра, другие одзи не совершают массовых нападений. Разве что кто-то из старых мастеров столичной Академии. — Или Всемогущий. Ты знаешь легенду о том, что сутра — это часть сердца Хизаши, но одзи, последовавшие за ним, — это реальность. Они добровольно дали заточить себя в камне после его смерти. И никто из ныне живущих подчинителей не знает, что у них на уме, — сэр Ночноглаз направился к выходу. Дольше в зале оставаться не имело смысла, и теперь уже Ямада петлял за сэром Ночноглазом, думая о том, что тот, кто смог договориться или усыпить одного из сильнейших одзи, некогда служивших величайшему подчинителю, владеет страшным, опасным знанием. Одзи-ящерка, безобидный домашний, обитающий тут, метался, как сумасшедший, мимо ловушек, обескураженный отсутствием своего знаменитого собрата. Об истинной природе сутры дети знать не могли. Информацией владели лишь мастера, да и то не все. Это значило одно: существовал кто-то, кто знал о сутре гораздо больше, чем рядовой мастер из Академии. *** В спальном корпусе горел свет. У входа дежурили инструкторы, никого не выпуская на улицу. Облака тянулись по небу грозовые, набухающие сполохами зарниц. Мастер Ямада запрокинул голову, прислушиваясь. Чрезмерно энергичных территориальных одзи инструкторы присмирили и теперь занимались тем, что успокаивали учеников, перепуганных вестью об атаке одзи. Неподалеку мастер Камихара отдавал распоряжения: проверить периметр, спальный и инструкторский корпусы, лечебницу, чтобы исключить любую остаточную опасность. Ветер усиливался. — Пойду к Айзаве, — тихо проговорил мастер Ямада. — Наверняка он отчитывает этого своего бешеного ребенка, — усмехнулся сэр Ночноглаз. — Хотя мальчишка не виноват в том, что кто-то воспользовался его планами. — Кто-кто, а Бакуго в первую очередь не должен знать, что сутра пропала. Не хватало еще, чтобы дети винили себя в том, в чем виноваты нерасторопные взрослые. Хватит с него и одного испытания, — вздохнул Ямада. Из-под козырька додзё вылетела летучая мышь, рванула к саду, но вдруг резко повернула назад, чуть не задев крылом голову мастера Ямады, как будто ее кто вспугнул. Но ни Ямада, ни сэр Ночноглаз, поглощенные тяжелыми думами, не обратили на нее внимания. *** Путь до спального корпуса казался бесконечным. Киришима шел, понурив голову, вяло перебирая ногами, и то и дело отводил руку в сторону, пробуя отвердение. Сначала ему удавалось превратить в камень и заострить только пальцы, но, когда они проходили вдоль огородов, в алом свете фонариков Бакуго заметил, что пару раз его рука отвердела полностью: от кончиков пальцев до плеча. Но Киришима словно почувствовал внимательный взгляд Бакуго, смутился, насупился и вернул руке обычный вид. Когда они проходили мимо додзё, с языка Бакуго чуть не сорвалось: «Ты вообще что такое?», потому что Киришима, забывшись, вытянул перед собой руку и разглядывал вновь затвердевшие пальцы. Было жутковато смотреть со стороны, как кожа сантиметр за сантиметром уплотняется, трескается, по пальцам бегут трещины, которые потом хаотично срастаются, искажая саму форму кисти. «Наверняка при свете дня выглядит еще ужаснее...» — подумал Бакуго, но от вопроса и размышлений его отвлек долетевший из черноты обрывок фразы: «…не должен знать, что сутра пропала». Внутри всё разом заледенело. Обрушилось каменным обломком скалы в пропасть. Говорил мастер Ямада, а рядом с ним, судя по голосу, был сэр Ночноглаз. Они стояли под выступающим козырьком додзё, скрытые живой изгородью, и не заметили приближения Бакуго и Киришимы. Если бы не порыв ветра, то приглушенные голоса так бы и потонули в ночи. Бакуго за локоть дернул Киришиму на себя, жестом приказав молчать. Киришима послушно остановился, весь поникший, потерянный, даже дрожал мелко-мелко. Бесил, одним словом. Когда шаги мастера Ямады и сэра Ночноглаза утонули в далеком раскате грома, унеся с собой в сгущающуюся ночь тайну о сутре, Бакуго потащил Киришиму к спальному корпусу, не выпуская руки, словно боялся, что тот исчезнет вместе с летучей мышью, что дернулась от них к додзё, крылом зацепив волосы Бакуго. И только у входа понял, что всё это время держал окаменевшее запястье. *** По коридорам сновали ученики, Иида пытался утихомирить всех и каждого вне зависимости от того, в каком классе учились нарушители спокойствия, но только разводил больше шума, чем помогал навести порядок. Девчонки, сбившись в стайку, о чем-то щебетали возле туалетов. Бакуго, недолго думая, затолкал Киришиму в свою комнату, прогнал ошивающегося поблизости Сэро и плотно закрыл за собой дверь. Свет зажигать не стал, воспользовавшись в качестве освещения собственной силой, сухо потрескивающей на ладони. Она щипала пальцы, искрясь у ногтей, но дальше запястья не уходила, а потом успокоилась. Успокоился и Бакуго. — Похоже на северное сияние, когда ты так делаешь, только оранжевое, как пламя, теплое. А северное сияние холодное, даже красные оттенки в нем ледяные и совсем не греют, — прошептал Киришима, засмотревшись на мерцающие оранжевые всполохи. — Ты кто такой? — Бакуго, наконец, задал мучивший его вопрос. Губы Киришимы задрожали, а из глаз потекли слезы, но он даже ни разу не шмыгнул носом, плача безмолвно и как-то совсем уж обреченно, как будто Бакуго ему приговор подписывал. И хотя сердце так и рвалось сказать ему хоть что-нибудь ободряющее, Бакуго заставил его заткнуться, что бы оно ни твердило о спасенной жизни и о том, что Киришима, без раздумий, бросился ему на помощь. Рисковал собой ради него. Злило. Как же всё это злило: и дикобразьи дурацкие слезы, и собственные чувства, и пропажа сутры. Но поддаться сейчас слабости было последним, что Бакуго как учитель и как ученик школы подземного дракона мог себе позволить. Не тогда, когда сутру похитили. Не тогда, когда на кону жизни людей. Или, по меньшей мере, их спокойное существование. — В каком смысле? — вконец потерялся Эйджиро. — Ты хоть понял, что произошло? Ты одзи? Только не ври мне! — грозно зашипел Кацуки. Еще немного — и молнии из глаз полетят прямиком в растерянную рожу Киришимы. — Нет, — в тихом голосе было столько же отчаяния, сколько надежды на помилование. — Я правду говорю, честно. Хотя я теперь, наверное, не совсем человек, не знаю. Я… Бакуго взял его за руку, нарочито больно стиснул пальцы: они были мягкими и горячими. Не верилось, что совсем недавно эта рука разрубила пополам одзи, а ее хозяин выдержал мощнейшие удары и его, Бакуго, лаву. — Расскажешь мне? — Бакуго подтолкнул Киришиму к столу, а сам пошел расстилать футон. Когда всё было готово, поманил присесть рядышком, но Киришима не двигался, уставившись в одну точку перед собой, так что пришлось самому утягивать его силой вниз. Киришима подчинился. — Кири! — позвал Бакуго, не обращая внимания на стук в дверь. Он догадывался, кто за ней стоит. Взбудораженные, перепуганные шумом и далекими взрывами ученики продолжали нервно ходить по коридорам. Дэку стучал, как умалишенный, наверняка, чтобы ляпнуть очередной бред, но слава ками, а заодно и одзи, не догадался потянуть ручку на себя. Кто-то вразумил его оставить Бакуго в покое и не будить зверя хотя бы до утра. Кажется, это был Иида. Когда же инструкторы наконец-то разогнали всех по комнатам, и в спальном корпусе всё окончательно стихло, Киришима заговорил. Но Бакуго пришлось, скрепя сердце, остановить его, потому что за дверью почудились женские голоса, а следом за ними магический всплеск — словно чей-то одзи очнулся и снова затаился. В противоположном крыле глухо щелкнула дверь. Бакуго вылетел из комнаты, надеясь, что Киришима не последует за ним. Глупо, конечно: его ученик хоть и опешил, но среагировал моментально. Бакуго остановился перед дверью Мины. Сюда его привел остаточный след от использования одзи. Черт. Черт! ЧЕРТ! — Если мастер Айзава узнает, нам конец, — причитала Мина. Слова были еле различимы, но Бакуго уловил самое главное. — Он не узнает. Твой дядя уже едет на север, он воспользуется сутрой, очистит проклятые места и вернет ее обратно, — оборвала Мину Тору Хагакурэ. — Не будет проклятых мест, и люди станут приветливее, подчинители потянутся на Хоккайдо. Разве не этого ты хотела? Сейчас или никогда! Бакуго открыл дверь с ноги. — Дуры! — рыкнул он, заходя внутрь. Хагакурэ, призвав одзи невидимости, попыталась проскользнуть мимо него в открытую дверь, но путь ей преградил Киришима, о которого она треснулась лбом, как о камень после неудачного падения. — Выходит, сутру всё-таки украли. Это твой дядя-монах устроил? — обратился Бакуго к Мине. Но Мина неотрывно смотрела на Киришиму: то ли защиты искала, то ли стыдилась содеянного. — Кто вам помогал? Мастер Камихара или сэр Ночноглаз? — Я не скажу, — пролепетала Мина, а Хагакурэ разревелась, причитая, что тоже ничего не скажет и что, если Бакуго сдаст их Айзаве, их увезут в столицу, где сурово накажут. Возможно, даже казнят за предательство. Бакуго было плевать, что с ними сделают в столице, он должен был узнать, куда везут сутру, поэтому замахнулся, собираясь ударить в полсилы, чтобы привести ревущую Хагакурэ в чувство, но Киришима остановил его, перехватив руку. — Мне кажется, они не врут. Их использовали, разве не видишь? — голос Киришимы звучал мягко. Наверное, он сам хотел бы в это поверить. — Что, даже не помнишь, с кем ходила к дяде? — не отступился Бакуго. — Заканчивайте балаган! Не хотите, чтобы я сдал вас Айзаве, выкладывайте начистоту! — Учитель Камихара… — беззвучно, одними губами ответила Мина. — Мина! — вскрикнула Хагакурэ. — Куда твой дядя везет сутру? — не дал ей ни минуты передышки Бакуго. — В проклятый лес… — Киришима, ты знаешь, где это? — Знаю, — пробормотал Киришима. — Погоди, Бакуго, мы же не… — Мы — да! Попробуем догнать его. Твой дядя владеет подчинением? Говори! — Нет... нет, — заскулила Мина, утирая кулачком слезы. — Вот видишь, он обычный монах, нам нужно только догнать его, забрать сутру и принести обратно. Я знаю короткий путь до переправы, она здесь единственная ведет на северные земли. Управимся за два дня, если отправимся ночью. Если пойдем, да хоть все вчетвером, к Айзаве и скажем, что предатель — мастер Камихара, нам не поверят. Камихара обошел амулеты сэра Ночноглаза, перехитрил Айзаву, использовал учеников, и у него есть алиби: он был на склоне со всеми, когда эти чертовы одзи полезли из всех щелей. Бьюсь об заклад, он лично не притрагивался к сутре. Я прав? — Бакуго зло посмотрел на прижавшихся друг к другу девочек. Его мрачный взгляд не сулил ничего хорошего. Хагакурэ кивнула, и Бакуго предположил, как именно была украдена сутра: группа заговорщиков воспользовалась тем, что Киришима выполнял призыв, в этот момент амулет Киришимы настраивался на его одзи и передавал данные о нем в общую систему защиты. Камихара вызвал диких одзи в момент перенастройки амулетов, а когда все мастера с инструкторами бросились на помощь Айзаве и Ямаде, гулявшим поблизости (Дэку проболтался, кто же еще!), участникам заговора пришлось разделиться. Камихара пошел со всеми, дабы не вызвать подозрений, а заранее предупрежденные Мина с Хагакурэ выполняли его указания. Именно они похитили сутру, а потом невидимая Хагакурэ передала ее монаху. Очень удобная способность одзи. Вероятно, Камихара даже отправил своего одзи с ученицами: тот мог проникнуть в любой уголок материи. Однако теперь у Камихары было железное алиби. Да и что против слова мастера значили слова двух мальчишек, столько раз нарушавших правила? — И что нам делать? — тихонечко спросила Мина. — Вам — ничего. Кретинки безмозглые! Никто не собирается возвращать сутру! Как можно было поверить в такую чушь? Вы чем слушали на занятиях? Ни одна сутра не помогла очистить север от проклятых мест, даже у Всемогущего не вышло! Думаешь, твоему дяде это под силу? Что за идиотская наивность?! — Мой дядя хороший, он не… — Бакуго и не говорит, что твой дядя плохой, — пояснил Киришима. — Просто его обманули. Он погибнет и погубит сутру. — Кири, — Мина обессилено повернулась к Эйджиро. — Прости меня. Прости… Прости. Теперь из-за меня все подумают, что ты… Ведь вы… Прости меня, прости, пожалуйста. — Раньше надо было думать, — фыркнул Бакуго. — Как хоть эта чертова сутра выглядит? Мина рухнула в ноги Киришиме, а Бакуго так некстати вспомнил о том, что Киришима сразу после встречи с ней заимел дурную привычку во время отдыха ненадолго отлучаться к их шумной компашке. Бакуго не раз заставал их гогочущими во внутреннем дворе. Эйджиро понравился классу каменной обезьяны, а к Мине относился ласково и по-доброму. А она всё знала. Знала про призыв, который Киришиме не удавался. Наверняка знала, что они будут пробовать сегодня. Знала, что в случае успеха атаку одзи спишут на Киришиму, вспомнив о северной трагедии и совместив одно с другим. Вряд ли обвинят — просто свалят на особенность его стихийного одзи приманивать остальных, раз и навсегда закрыв ему дорогу к мечте стать подчинителем. Скажут, что спасали двух учеников, нарушивших правила, один из которых был строго наказан за недостойное ученика школы подчинителей поведение. Вероятно, Киришима тоже это понимал. И думал о том, что теперь его точно выгонят, хотя всё обстояло гораздо хуже. Если Академия заподозрит подобное, одзи Киришимы попытаются уничтожить, насильно порвав их связь. Чем это закончится для Киришимы, ни одному ками неизвестно. В какой-то момент Бакуго показалось, что он оттолкнет ее, но вместо этого Киришима опустился перед Миной на корточки и крепко обнял ее дрожащие плечики. — Не плачь, мы вернем сутру. Правда, Бакуго? — и бросил решительный взгляд на Кацуки. — И дядю твоего спасем. Если им тоже воспользовались, ему угрожает опасность. Бакуго выразительно фыркнул. Вдруг его осенило. — Стоп! Вас не могло быть двое. Твой дядя обычный человек, он, скорее всего, ждал у ворот или на горе. Но даже с одзи Камихары вы бы не смогли пройти ловушки и открыть замки. Что-то не складывается. Хватит играть в молчанку! Идиотки! Нам всем угрожает опасность! Жителям Шинджу и деревень тоже! Вы хоть понимаете, что будет, если в столице узнают о пропаже?! Если злодеи узнают о пропаже?! Оторвавшись от Киришимы, Мина повернулась к Бакуго. В ее зареванных глазах мелькнуло осознание, и даже предостерегающее шипение Хагакурэ не остановило. — Нам помогал один человек, — всхлипнула Мина. — Но мы не знаем, кто он и откуда, клянусь. Мы видели его пару раз, он не подчинитель, но владеет магией. Очень мощной магией, способной клонировать его. Он вызвался сопровождать дядю на север, сказал, что будет охранять его, а еще они обсуждали путь до проклятого леса. Но я не знаю подробностей, они замолчали, когда мы вошли. Да я бы всё равно ничего не поняла, я плохо ориентируюсь в тех краях. Хагакурэ родилась на юге Хоккайдо, а я в центральной части острова, и в До-хоку жила совсем не долго. Отец был в командировке, а потом мы уехали. — Вот же… — Бакуго выругался и, опустив голову, отошел к окну. От накатившего чувства бессилия хотелось к чертям взорвать и эту дурацкую девчачью комнату, и весь их корпус, и целый мир. — Как выглядит сутра? — Кири… — простонала Мина, но тот успокаивающе погладил ее по спине. — Да камень какой-то, янтарного цвета, ничего необычного, я вообще сначала подумала, что это пустышка, если бы не тот парень. Он прошептал что-то, и камень засветился, ожил как будто, а когда он взял его в руки, сделался черным. Мы, честно, хотели, как лучше. Я ведь специально пришла сюда, чтобы помочь дяде. Мастер Камихара долго отговаривал его, а потом вдруг неожиданно согласился. Кири, я… — Ложитесь спать, мы во всем обязательно разберемся, — добродушно улыбнулся Киришима, потрепал ее по волосам, а затем поднялся, сжал локоть Бакуго и потащил за собой. Мягко, как будто так и надо было. — Пойдем. Но его улыбка тут же исчезла, стоило им оказаться в комнате Бакуго. Кацуки сел на футон, устало закрыв лицо локтями. Киришима замер возле стола, не зная, что предпринять, постоял так недолго, глядя на луну, вползающую на небосвод, открыл окно и, поежившись, сел на колени напротив Бакуго. — Хорошо, если этот незнакомец — единомышленник дяди Мины, если же он злодей… Бакуго, что нам делать? — Киришима уткнулся лбом в скрещенные локти Бакуго, которые тот так и не убрал от лица. — Ты сам сказал: вернем сутру, — глухо пробормотал Бакуго. — Им зачем-то сдался этот проклятый лес. Ты же у нас северянин. Знаешь кратчайший путь до него? На случай, если не удастся достать их у переправы. — Я там вырос, — прошептал Киришима, обдав локти Бакуго горячим дыханием. — Тогда собирайся, — Бакуго отпихнул голову Киришимы от себя и резко поднялся. — Я знаю, где раздобыть лошадей, чтобы добраться до ближайшей железнодорожной станции. Ехать недолго, потом придется идти напрямки через лес, так есть шанс обогнать их, забрать сутру и вернуться обратно. — И мы ничего не скажем мастеру Айзаве? Он же выгонит тебя, когда узнает. Ну, не сто процентов, но… — Киришиму затрясло, и Бакуго положил ладонь на его плечо. — Ты ведь хотел попасть в Академию… В глазах потемнело, но Бакуго быстро справился с собой. Пришлось сжать зубы и стиснуть себя руками поперек груди, чтобы не дай ками не подорвать тут всё к чертям. — Ну и черт с ней, с Академией, — наконец, выдавил он. — Даже если Айзава меня прогонит, какая теперь разница! Пусть прогоняет, лишь бы оставался мастером этой школы. Лишь бы его не наказали! Если не вернем сутру, о пропаже рано или поздно узнают в столице, потому что раз в год все сутры покидают территорию школы перед осенним турниром. Камихара придумает тысячу отговорок, запутает следы, и сутру будут искать, где угодно, только не на севере, а Айзаву обвинят во всех смертных грехах. Кто поверит двум идиотам, «накосячившим» с призывом? Ты бы поверил? Я обманул доверие учителя, я обещал предупреждать его обо всем, что собираюсь делать, но вместо этого решил порадовать его, понимаешь?! — на глаза Бакуго навернулись слезы, и он стер их одним яростным движением. Его руки дрожали, а на кончиках пальцев опасно трещали огоньки. — Я его подвел. Если бы не я, сутру бы не украли. Это я виноват, что торопил тебя, подверг опасности, лишь бы Айзава мной гордился. Я паршивый учитель и еще более паршивый ученик, мы могли погибнуть там, на склоне, и в этом тоже обвинили бы Айзаву. Тебе не обязательно идти со мной. Ты можешь остаться, Айзава не даст тебя в обиду, я это точно знаю. — Бакуго… — Киришима очень хотел подобрать правильные слова поддержки, но Кацуки его остановил. — Я знаю, что должен рассказать обо всем Айзаве, но, если я это сделаю, тайну не удастся сохранить, начнется расследование, всё будет на виду, и весть о краже долетит до Академии. Но сейчас у меня есть шанс всё исправить: я временно не ученик школы, а значит, мастер Айзава не несет за меня ответственность. Я могу без разрешения покидать ее пределы. Я из шкуры вылезу, но успею догнать этого чертова монаха, и мастер Айзава не пострадает, — последнюю фразу Бакуго прорычал сквозь зубы, сжав правую руку в кулак, в котором яростно затрещали искры. Воздух в комнате показался Киришиме до тошноты густым и тяжелым. Он понятия не имел, как вести себя, чтобы сильнее не разозлить Бакуго, не разворошить открывшуюся в нем душевную рану, поэтому, не придумав ничего умного, крепко его обнял. — Знаешь, ты такой опасный, когда злишься, любое неосторожное движение, и бум — кишки в воздухе, — улыбнулся ему в шею Киришима, погасив своей затвердевшей ладонью искорки на пальцах Кацуки, как горящие головешки. — Придурок, блин, фигню городишь, — Бакуго беззлобно шикнул на него, попытался отпихнуть от себя, но не тут-то было. Объятия Киришимы, словно валун гигантский — ни сдвинуть, ни выбраться. — Я каменный, забыл? — продолжал лыбиться ему в шею Киришима, нагоняя толпу мурашек. — Бакуго, знаешь… ты… лучший учитель, о котором я только мечтал. Правда! Я не вру! Благодаря тебе, я могу осознанно пользоваться силой. Смотри, — он вытянул руку, превращая ее в неровный, с острыми краями и гранями камень. — Раньше всё получалось спонтанно. Всего четыре раза: когда одзи напали на наш дом, когда защищал сестру на переправе, сегодня в додзё и когда одзи напал на тебя. А сейчас я делаю это, потому что могу, понимаешь? И это всё ты, твоя поддержка и тренировки. И если бы мне предложили выбрать свою судьбу заново, я бы снова выбрал тебя. Мне не нужен другой учитель. И я хочу, чтобы и с твоим учителем всё было хорошо. Если в похищении замешан маг, то нам всем угрожает опасность. Поэтому я пойду с тобой. Однажды я уже сбежал, больше я так не поступлю. К тому же, я плохо разбираюсь в здешних краях, но знаю, как добраться до проклятого леса. Знаю все опасные места севера. И как общаться с северянами, чтобы получить сведения, а не пинок под зад. Хотя надеюсь, нам не придется так далеко заходить. Сделаем это вместе? Как команда. Как учитель и ученик? Пожалуйста! Во взгляде Киришимы было столько честной, отчаянной решимости, столько искреннего желания быть рядом до конца, что Бакуго сдался. — Сделаем, — ухмыльнувшись, рыкнул он, прижимая сжатую в кулак руку к такой же выставленной вперед руке Киришимы. — Защитим мастера Айзаву и школу подземного дракона. Через полчаса в их комнатах уже никого не было. В столовую за едой в дорогу они зайти не рискнули, решив наведаться в дом Бакуго. Желательно так, чтобы мать с отцом об этом не узнали. Примечания: *Название главы — это часть стихотворения Басё: Все кружится стрекоза… Никак зацепиться не может За стебли гибкой травы. *Данго — колобки из рисовой муки, нанизанные на деревянные шпажки и политые сиропом.