Будда терпит трижды

Ночь скрадывала звуки, шуршала непутевыми зверьками, бросающимися под копыта лошадей, шепталась ветром в верхушках древних деревьев, что росли вдоль огибающей Шинджу реки. Река устремляла свои бурные воды с севера на юг, разветвляясь на несколько притоков далеко за горой, где находилась школа подчинителей. Скакать приходилось по неширокой дороге, которая редко использовалась торговцами и путешественниками, так как местами сужалась до труднопроходимой тропы в лесистых ущельях. Зато по ней можно было, не делая большой крюк по тракту, добраться до железной дороги и запрыгнуть в мимо проходящий ночной поезд, который шел из Киото до пограничного с переправой на Хоккайдо городка. Можно было, конечно, воспользоваться главным трактом и сесть на поезд по-человечески на станции, но, во-первых, Твайс не был уверен, насколько быстро очухаются подчинители и что предпримут, поймут ли, что сутру повезли на север или будут искать ее в окрестностях Шинджу. А во-вторых, Шигараки запретил привлекать к себе лишнее внимание. Смотрители станции, припозднившиеся путешественники, торговцы, лекари, ходящие от деревни к деревне, городская стража. Конечно, встретить кого-то ночью на тракте — это надо родиться совсем уж невезучим. В таком захолустье люди придерживаются правил и стараются после заката без надобности не покидать дома. Однако Твайс не любил самодеятельности, и если Шигараки велел использовать «дорогу плача», как называли ее жители Акиты, то в размышления «а можно ли иначе» не пускался. Зато старик-монах бухтел под боком, дескать, если бы поехали по тракту, наверняка бы успели к отправлению поезда, и не пришлось бы думать, как запрыгивать в него на ходу. У стариков кости хрупкие, да проворность уже не та. Во время небольшой передышки, когда они остановились попить воды, Твайс прикрикнул на него, чтобы заткнулся, но, поймав на себе удивленный взгляд, выдал миролюбивее: — Если опоздаем, то потеряем время, да и ненужное внимание к себе привлечем. К тому же подчинители, обнаружив потерю, пошлют кого-нибудь на станцию. Они будут искать тебя, Цуёши, спросят смотрителя, не садился ли в поезд монах. Ночной поезд здесь один, и ночных пассажиров единицы. Это утром на платформе толкотня, затеряться легче простого, а после полуночи на платформе куда спрячешься? Подчинители быстро сообразят, куда мы направляемся. Поезд идет в Аомори, к самой северной границе, не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Так что пей, старик, и едем дальше. — Ты прав, но с чего ты взял, что они станут искать меня? — Цуёши нервно обернулся. Они поднялись на невысокий гребень, с которого прекрасно просматривались окрестности. Позади ленивой змеей заползала за утопающий в черноте лес дорога. Даже звезд на небе не было видно, всё затянули мрачные тучи. — Думаешь, твои помощницы смогут долго хранить тайну, когда узнают, что настоящий Камихара всё это время пытался отговорить тебя от опасной затеи? Что он поверил тебе на слово, когда ты сказал, что отступился? Не дури, старик. Когда подчинители разберутся с одзи, Камихара первым делом побежит в монастырь, а оттуда к твоей племяннице. Вместе с Айзавой! Зуб даю, она расколется от одного взгляда этого несговорчивого, вечно угрюмого черта. Ветер поднялся. За черной подковой леса в дальних горах горестно завыл волк. — Хагакурэ сказала, что на горе было двое мальчишек. Что если они погибли? Зачем было призывать диких? Они же всего лишь дети, — на глаза Цуёши навернулись слезы. Не так он представлял возвращение сутры на север. — Не знаю, — раздраженно отозвался Твайс. Это была не его идея. Это всё была не его идея. Сам бы он провернул похищение тихо, чтобы пропажу обнаружили только к утру, а они уже были далеко. Это Шигараки зачем-то понадобилось представление с дикими одзи. Что он собирался этим проверить или доказать, Твайс не знал. Вероятно, сутра была лишь частью плана, и Шигараки хотел убедиться, что можно не только проникнуть в школу незамеченным, но и устроить переполох — призвать диких одзи туда, где им не место. — Даже если Айзава станет ждать до утра, Камихара не станет… — начал Цуёши, но Твайс грубо перебил его. — Мой мастер обо всем позаботится. Хватит уже ныть, времени в обрез! И смотри, не отставай! Не хватало еще, чтобы одзи тебя утащили. Твайс пришпорил коня и сорвался с места. За ближайшей грядой насквозь протыкала горную долину железная дорога. До нее оставался примерно час умеренной скачки, включая сложные участки, преодолеть которые придется, спешившись. Еще останется время, чтобы спрятать лошадей и самим найти укрытие на случай возможной погони, а также удобное место для того, чтобы заскочить в поезд. Отправляясь со станции, поезд не разгонялся, потому что впереди его ждали горное ущелье и железнодорожный мост над стремниной реки, который тот проезжал очень медленно, потому что за мостом начинался затяжной поворот вдоль ее излучины. В этом месте Твайс и планировал забраться в вагон и молился всем известным ему ками, чтобы в окрестностях не оказалось диких, любящих охотиться на ночные поезда. В последние годы их стало меньше, всё благодаря Всемогущему, однако насовсем они не ушли. Похищение сутры далось Твайсу неимоверным трудом, пришлось использовать больше десятка двойников, чтобы преодолеть последнюю ловушку. Он выдохся и схватку даже со среднестатистическим одзи мог не пережить. Ему нужно было время, чтобы восстановить силы, поэтому он искренне надеялся, что Шигараки и его тень где-то поблизости и помогут им, если всё же придется встретиться с одзи или Камихарой. Через полчаса они уже стояли перед самым трудным и последним на их пути ущельем и прислушивались. Ждали, когда вернется вышедший на разведку двойник. В горах властвовала тишина. Зашуршали камни, на ровную площадку перед спуском выбрался человек, один в один копия Твайса. Он поднял большой палец вверх, развернулся и снова исчез в темноте. — Всё чисто, — сказал Твайс и двинулся вперед, на ходу зажигая горящий тускло-желтым светом фонарь. *** — Я знаю, кто это сделал, — Камихара опустился на колени перед мастером Айзавой, который так и не ушел в свою комнату, а сидел на деревянной скамейке возле входа в сад. — Я думал, что отговорил его. Я был уверен, что он не станет, не решится, ведь он обычный монах, не подчинитель, он ни на что не способен, кроме молитв. Но я клянусь, он не делал ничего из того, что довело Сэна Каибару до попытки самоубийства. Он просто не мог. Я не понимаю… Он не мог вызвать диких одзи, у него даже способностей никаких нет. Я знаю Инагаки Цуёши с малолетства. Айзава почесал затылок, в голове было пусто. Спрашивать «что сделал?» смысла не было. Очевидно, мастер Камихара знал про кражу сутры, а он сам — неужели он был настолько слеп? Под его боком творились страшные вещи, а он был занят чем угодно — подготовкой к экзаменам и турнирам, обеспечением школы всем необходимым, курированием учеников и инструкторов, но только не полноценным расследованием. Вернее, расследование они проводили, но внутреннее, на пару с Ямадой, не привлекая к нему других мастеров, считая, что у них работы и забот и без того по горло. Боясь спугнуть предателя. Выходит, зря. Айзава устало вздохнул. Не было никакого предателя, а лишь один ополоумевший монах да мастер, относящийся к нему, как к родному человеку, раз поверил на слово. — Выпьем чаю, — негромко предложил Айзава и направился в додзё. В кабинете уже горел свет и хозяйничал его друг. — Прости меня, глава, — сказал ему в спину Камихара. Айзава не обернулся. *** Когда устроились за столом, где аккуратными стопками неизменно лежали тетради и учебники, которых с каждым днем, казалось, становилось всё больше, а свободного места всё меньше, Ямада протянул Айзаве чашку с кипятком, а Камихаре налил красного чаю. — Не тяни, — недовольно бросил Ямада, подавая Камихаре несладкое печенье. — Понятия не имею, как он это провернул, — заговорил Камихара. — Вероятно, использовал свою племянницу. Я запретил ему даже думать о такой глупости, как возвращение сутры на север, и был уверен, что он согласился со мной. Когда мы закончили с одзи, я решил проверить учеников и по дороге к ученическому корпусу увидел тебя, Ямада, и уж прости, но по твоему лицу сразу стало понятно, что случилось нечто невообразимое. Я подумал о сутре и, ками знает почему, побежал в монастырь, заставил их открыть ворота. Мы не смогли найти Цуёши. Я соврал, что он ушел в Шинджу по делам, а меня не предупредил, хотя обещал взять с собой. И тотчас понял, в чем дело. Я могу послать разбудить Мину. Или Хагакурэ, она часто ходила с Миной к дяде. — Не надо, — строго остановил его Айзава. Кипяток благотворно действовал на его желудок, поэтому ночью он предпочитал пить его, а не чай или холодную воду. Айзава сделал обжигающий глоток. Вместо пустоты в голове теперь властвовал сумбур — самое нелюбимое его состояние. — Давайте разберемся. Сутру похищают, в это время Бакуго помогает Киришиме призвать его одзи. Но почему, если похищение прошло успешно, они попросту не покинули школу? Мы бы и не узнали о нем до утра. Зачем было играть с дикими одзи и рисковать ни в чем не повинными детьми? — Кроме того, нужно понять, кто это сделал, — подал голос Ямада, садясь рядом с Айзавой. — Бакуго и Киришима тут явно ни при чем, да и не стали бы они устраивать подобное. Бакуго хоть и сложный мальчик, но у него есть голова на плечах, а Киришима — добрый ребенок, несуразный местами, но из него может вырасти отличный подчинитель, если заняться им хорошенько. — Я тоже считаю, что был кто-то еще, кто помог Цуёши украсть сутру, — подытожил мастер Айзава. — Камихара, ты прав, нам придется разбудить Мину и Хагакурэ. Но сделаю я это сам. А пока подумайте, кого можно отправить за Цуёши в погоню. На север ведет всего одна переправа. Надо успеть перехватить его до того, как он окажется в Аомори, а оттуда направится на Хоккайдо. Камихара поднялся, поправляя длинное черное кимоно — всегдашнее его одеяние. — Я пошлю своего лучшего ученика. Айзава кивнул. Инструктор Горо действительно был наилучшим выбором. Он мог длинными прыжками перемещаться по воздуху, осматривая окрестности. Прекрасно знал здешние горы и был надежным, честным парнем, два года тому назад успешно сдавшим инструкторский экзамен лично у Незу, директора Академии. Родом он был из Аомори, возможно, поэтому вернулся в родные края к своему учителю, которого боготворил, мечтая служить под его руководством с первого года учебы в школе подземного дракона. Настал черед обо всем расспросить учениц. Айзава тяжело вздохнул. Всё тело ныло, словно кости внезапно вспомнили, как когда-то были переломаны и пытались срастись обратно. Огромным каменным одзи наваливалась усталость. — Обмануть время было под силу лишь Всемогущему, но мы попробуем, — сухо произнес Айзава. — Скажи Горо, чтобы приготовился. *** В комнате Мины было громко от надсадных рыданий и просьб простить их и вернуть дядю, которому угрожала серьезная опасность. Айзава терпеливо ждал у окна. Следовало прекратить истерику самым действенным методом — оплеухой. Ямада молча качнул головой, что надо еще немного подождать, дать возможность обеим ученицам выплеснуть всё то, что просилось наружу, слишком долго они держали в себе опасную тайну. В конце концов, им худо-бедно удалось успокоиться. Мина рассказала, куда направляется Цуёши, что он задумал и что ему помогает маг. Выяснилось, что после первого, как показалось Мине, однозначного отказа Камихара вдруг через день согласился, и Мина подумала, что дяде удалось уговорить его. Айзава не сомневался, что это было происками мага, но увязать его способность к клонированию самого себя с полным перевоплощением в другого человека пока не мог. Что-то витало в воздухе, до жути знакомое, зловещее. Что-то, о чем рассказывал Всемогущий, когда они проходили инструкторскую практику в Академии, но это было так давно и больше похоже на легенду, что никак не увязывалось с происходящим и не всплывало в памяти. Всемогущий передал связь со своими одзи Мидории. Мог ли кто-то другой поступить точно так же и передать на время чужую способность магу? Или его способность была настолько многолика? Горо ждал их возле додзё в полном облачении. Мина сказала, что ее дядя собирался использовать главный тракт, наиболее безопасный для передвижения. Его охраняли переносные амулеты, и хотя это не было абсолютным гарантом безопасности, но пути через горы и лес и этим не обладали. Айзава считал, что Цуёши мог и не воспользоваться трактом, тем более что окрестности монахи знали как свои пять пальцев, занимаясь собирательством, но привлекать к поиску других инструкторов не хотел. Не найдя следов похитителей на тракте, Горо мог поискать в другом месте, благо способность его одзи позволяла. Присоединившийся к ним сэр Ночноглаз подтвердил, чем чревато хаотичное распространение информации. Айзава не имел права ставить под угрозу репутацию школы, к тому же до осеннего турнира отсутствие сутры можно было успешно скрывать. Правда, возникал вопрос, как это отразится на безопасности их региона. В любом случае, придется усилить патрулирование, ну а если Горо не сможет достать похитителей, то развернуть поисковую операцию, выбрав из инструкторов тех, кому можно доверить столь щекотливую и крайне опасную информацию. По всему выходило, что искать в школе мага, призвавшего диких одзи, не имело смысла, однако он всё же решил с утра проверить гору и успокоить учеников, что опасность им больше не угрожает. Впервые в жизни Айзава сожалел, что с ними нет Всемогущего. Ему бы понадобилось меньше часа, чтобы разобраться с ворами. Когда за Горо закрылись ворота, Айзава вернулся в спальный корпус, заглянул на чердак и, спустившись по лестнице до третьего этажа, не продолжил путь вниз, а свернул в левое крыло. За дверью комнаты Бакуго было тихо. С минуту постояв на месте, Айзава всё же решил не будить Кацуки, которому сегодня и так сильно досталось. Сначала он перенервничал на собрании, а затем на них с Киришимой напали дикие одзи. Им пришлось сражаться, не зная, подоспеет ли помощь. И вот сейчас, стоя перед закрытой дверью, Айзава испытывал небывалую гордость за ученика, которого любил всей душой, как родного сына. Их разговор мог подождать до утра. Айзава шепотом пожелал ему спокойной ночи и ушел к себе, так и не заглянув внутрь. *** — Тихо ты, — Бакуго шикнул на Киришиму, который запнулся о порог отдельно стоящего сарая, где находилась кладовая и хранились продуктовые запасы. — Шумишь, как медведь. Прибью, если родители проснутся. В доме было темно, в сарае тоже, а у калитки в тусклом свете оранжевых фонариков мрак только сгущался, образуя неровный полукруг. Выглядело жутковато, и Киришима поежился. Зная, что на севере, если им всё же придется туда отправиться, в это время года еще холодно, он надел штаны и рубашку, в которых пришел в школу подземного дракона. Свитер и теплую куртку ему обещал выдать Кацуки, чтобы не делать крюк до дома Киришимы в Шинджу. Когда закончили с продуктами, подсвечивая себе фонариком, найденным в углу у входа, Бакуго велел подождать его за забором, а сам юркнул в дом, возблагодарив мать за то, что не поменяла замок, хотя не раз порывалась после его поступления в школу к Айзаве. Киришима отошел в сторону и робко включил фонарь, выключил и снова включил, но через мгновение опомнился и потушил свет. Прибор работал благодаря способности одзи одного из столичных подчинителей поддерживать электрический заряд в батарейках, которые из-за своей долговечности были очень дорогими. У Киришимы фонарика не было, а отцовский большой фонарь разбился во время атаки одзи. Поэтому, добираясь до Акиты, ему приходилось полагаться на собственное зрение и звездное небо над головой, стараясь передвигаться по ночам в исключительных случаях. Как ни крути, ночь в дороге была опасна не только дикими одзи и голодным зверьем, но и потерявшими благоразумие, а то и замыслившими зло людьми. Калитка едва слышно скрипнула. Бакуго, одетый в плотные черные штаны и худи, протянул ему свитер и куртку. Свитер, который оказался очень мягким, Киришима свернул и убрал в рюкзак, стянул бечевку, а куртку положил сверху, прижал ее крышкой и защелкнул замки. Бакуго проделал то же самое со своей курткой и поманил за собой, в соседний двор. Перемахнув через забор, он насквозь прошел его, остановившись у коновязи, рядом с которой дремало несколько лошадей. Старик, живущий по соседству, выращивал рабочих лошадок и продавал на ярмарках, которые в их регионе были целым событием. Часть лошадей спала в конюшне, а тех, что работали весь день в поле, отпустили отдохнуть и поесть в просторный загон. Заморозков уже неделю не было, и лошадям ничего не угрожало. В детстве Кацуки из неуемного любопытства иногда напрашивался помогать соседу, чтобы вечером прокатиться на любимой вороной лошадке. Повезло: сегодня она отдыхала на улице, а не спала в тесной конюшне. Звезда, прозванная им так за белое овальное пятно на шее, приветливо повела головой в его сторону. Узнала. Оттого спокойно далась в руки и позволила себя отвязать, а заодно и рыжего красавца, стоявшего поодаль и подошедшего к ним. — Вулкан, — представил его Бакуго, и конь, фыркнув, потянул носом возле головы Киришимы. — Ты на лошадях ездил когда-нибудь? Киришима утвердительно кивнул и протянул к коню руку. Тот сначала отпрянул в сторону, а затем, шумно втянув воздух, уткнулся в открытую ладонь, на которую Бакуго положил кусочек свежей лепешки. Киришима заулыбался и благодарно посмотрел на Кацуки. — Не боится, — выдохнул он. — Ай, щекотно. — Тише ты. Старик глухой и собак не держит, зато моя мать больно чуткая. Сейчас два седла притащу и погнали. Постой пока тут. Только это, способность свою не применяй, вдруг испугается, — сказал Кацуки и с недовольным выражением лица скрылся в темноте. Киришима аккуратно положил руку Вулкану на шею, ласковым движением повел вниз и прижался щекой к лошадиной морде. Заполошно билось сердце. Страшно было сквозь ночь вдвоем скакать на далекую станцию, затерявшуюся среди невысоких гор. Вулкан почему-то совсем его не боялся: то ли чувствовал растерянное детское сердце, то ли поддался приятному знакомству, начавшемуся с вкусного угощения. — Что делаешь? — услышал ворчливый голос Бакуго над ухом. — Общаюсь с Вулканом, — обернулся Киришима, улыбаясь во все тридцать два. — Придурок, — закатил глаза Бакуго, надел сначала на Звезду седло и оголовье, держа в зубах фонарик, а затем на Вулкана, который попытался взбрыкнуть, но передумал, когда Киришима стал гладить его бок и болтать всякую околесицу про то, что они едут спасать их дом от зла. Приторочил к седлам рюкзаки и проверил, удобно ли лошадям. Пока Бакуго возился с поводьями, Киришима заметил на его рюкзаке вышитого дракона, но спрашивать ничего не стал, дабы не отвлекать, а потом и вовсе забыл. Когда всё было готово, и они уже сидели верхом, Бакуго, крепко задумавшись, изменил план действий. — Если поедем на станцию, можем наткнуться на стражу, в итоге придется объясняться, а поезд ждать не будет. Я подумал, надо ехать «дорогой плача» до речной стремнины, там поезд замедляет ход и почти ползет, сможем заскочить на ходу. Если дядя Мины и тот маг решили воспользоваться поездом, мы непременно встретимся внутри. Если же нет, и они едут по тракту, опередим их и подождем в засаде. Но будь я на их месте, по тракту бы не поехал. Во-первых, крюк. Во-вторых, стражники. Переправа между Акитой и Аомори, это тоже время. Снова выход на тракт. Долго. — «Дорогой плача»? — переспросил Киришима, немного ошарашенный резкой сменой плана. — Мне отец рассказывал, что раньше на ней хозяйничали одзи. Заставляли ночных путников плакать до смерти. Не знаю как, не спрашивай. Сказки всё это, кроме одзи, которые наверняка просто жрали людей. Всемогущий расправился с ними, но дорога неудобная, большие обозы не проведешь, поэтому главной дорогой сделали другую, в обход ущелий, а эту используют как ориентир лесники да охотники. Мы с отцом тоже по ней ходили, когда мать к родственникам уезжала, и никаких одзи ни разу не встречали. Волка один раз видели, но он поглядел на нас со склона горы и скрылся в лесу. Бакуго замолчал и, разозлившись на самого себя за дурацкую, слишком длинную и совсем не нужную историю-откровенность, без предупреждения пустил Звезду в галоп, легко перескочив невысокий забор. Обернулся — Киришима уже был позади него. С Вулканом он управлялся умело, как умеют многие деревенские. Одежда, правда, была не деревенской, особенно рубашка с вышитым на спине гербом, но об этом можно было расспросить и позднее. Бакуго как-то совсем забыл про нее, выдав Киришиме ученическую форму и приняв на веру, что тот родом из глухой деревни на севере. Добрались до «дороги плача» быстро и без приключений. Бакуго остановился, спрыгнул с лошади, достал из рюкзака фонарик и посветил им на дорогу. В мягком свете кривобокими пятнами чернело несколько следов там, где земля размякла от частых застойных луж. — Повезло, — Бакуго снова вскочил на лошадь. — Следы свежие. Достанем их у стремнины. Нельзя допустить, чтобы они сели на поезд. А старик не промах, или это ему маг насоветовал. За бешеной скачкой Киришима и думать забыл об опасности. Он уже мало что различал вокруг себя. Дорога, ветер, дорога, широкое ущелье, а за ним еще одно, накрапывающий мелкий дождь, а где-то далеко за горной грядой начиналась гроза. Упавшим на небесную твердь деревом вспыхнула ветвистая молния. В груди слева сжималось и разжималось, из надсаженных, забывших о том, что такое скачка, мышц поднималась боль. Впереди замаячила совсем уж непроглядная чернота, с одной стороны обрамленная сбегающим вниз полем, а с другой лесом, взбирающимся вверх на гору. Спешившись, Бакуго взял Звезду под уздцы. Киришима спрыгнул следом, чувствуя мимолетное облегчение в ногах. — В этом ущелье на лошадях не проехать, — хмуро объяснил Бакуго и включил фонарь. — Пешком пойдем. Киришима сделал шаг, но тут же замер. Из ущелья донесся приглушенный расстоянием крик, врезался в уши невнятным беспокойством. — Звери, — бросил Бакуго и стал спускаться, крепко держа Звезду. — Так мелочь орет. Скорее всего, лисенок, их плач на человеческий крик похож. Сказал, а у самого мурашки по пузу поползли, и нехорошее предчувствие в груди зашевелилось. — Смотри в оба, — бросил он, когда они спустились с каменистой горки. — Может, и не звери, кто его разберет в такую-то ночь. Киришима коснулся плеча Бакуго, и тот вздрогнул. На удачу им обоим, облака над ними истончились, мутный свет луны облил растущие впереди кусты и каменную насыпь. Шли, пробираясь меж камней и редких корней, в полной тишине. Больше криков слышно не было. Над головами пролетела летучая мышь, ухнул филин, из-под колючего куста юркнула под ноги полевка, вздохнул порывом ветер. Гроза решила обойти ущелье стороной. Бакуго шел, нахмурившись, небрежно сунув левую руку в карман штанов, храбрился, но инстинктивно втягивал голову в плечи, чувствуя, как в ожидании неизвестности напрягается тело, готовится обороняться. Как только повернули за высокую скалу, белым изогнутым посохом подпирающую небо, дорога вновь запетляла вниз, а по правую руку, за узкой долиной сваленных как попало камней, почудилось, как на последнем издыхании вспыхнул костер. Как будто угли прогоревшего кострища зарделись ярко и вдруг погасли, залитые водой. — Одзи, — на выдохе сказал Бакуго, призывая силу в ладони. Киришима остановился, как вкопанный, врезавшись в спину Бакуго. Внутри всё оборвалось ледовым обвалом от одного единственного слова. — Ба… — севшим голосом позвал Киришима. — Идем. У нас преимущество по высоте: сейчас мы выше, поэтому обзор лучше. Опаснее будет на дне ущелья, — и, молча кляня на чем свет стоит проклятых одзи, Бакуго начал спускаться. Когда тропа немного расширилась, Киришима поравнялся с ним и теперь шел, касаясь плечом. От этого прикосновения почему-то стало спокойнее. Но стоило Киришиме позвать его хриплым шепотом, и Бакуго, попытавшись подбодрить его, отчетливо ощутил, как на самом деле тесно сжимается его горло, и ноют зубы. Презрительно скривив губы, он велел самому себе перестать бояться. Он ведь не трус какой-нибудь, а будущий подчинитель. — Будь начеку и не ссы, — бросил он Киришиме, когда долина камней уперлась в каменную насыпь. Киришима резко дернул его на себя, не давая ступить ни шагу. За насыпью беззвучно копошился кто-то внушительный и явно недовольный. Но Киришима чувствовал его, как самого себя. Кажется, Бакуго тоже что-то почувствовал, потому что даже не обругал его, а лишь сильнее помрачнел, глухо матернулся сквозь зубы и призвал Хисуми. Ладони Бакуго сделались неприятно скользкими, искры, спрятанные в кулак, больно укололи кожу, а Звезда, замершая на месте и прядущая в страхе ушами, шарахнулась в сторону. Вулкан от неожиданности присел на задние ноги, визгливо заржал, и Киришиме пришлось отвлечься на него. В это же мгновение из черноты дорогу им преградил силуэт, похожий на костлявое дерево. Это его семь глаз, разбросанных по всей морде, Бакуго ошибочно принял за глаза нескольких одзи. Они действительно горели, словно рдеющие угли. В ветвистой руке чудовище держало человека. Вернее, то, что от него осталось. Когда же страшное существо вступило в мутное пятно лунного света, стало понятно, что волочит оно и не человека вовсе, а будто размокшую глиняную куклу, тягучей жижей стекающую на землю. Бакуго ахнул, но, не дожидаясь реакции со стороны дикого одзи, сбросил рюкзак и атаковал первым. Его руки в ту же секунду оказались скручены высоко над головой стянувшими их корнями, а шею сдавили костяные, сучковатые пальцы. Луна померкла за тучами, или это притупилось зрение? А когда забрезжила снова, нюх подчинителя остерег Бакуго от резких движений, связь с Хисуми натянулась, зазвенела, перенося в помощника мысленный приказ. Но позади страшилища из лунного света вдруг бесшумно выткался каменный монстр. Глаза у него горели, как два освещенных костром рубина. Язык Бакуго высох в гортани, а в следующее мгновение руки оказались свободны — монстр в прыжке перерубил удерживающие их корни. Немедля с ладоней Бакуго вонзился в одзи густой лавовый поток. Чудовище зашаталось и отпустило его горло. Кацуки шмякнулся об землю, задницей на вросший в дорогу камень. В глазах помутилось, но он поднял себя на ноги одним отработанным движением, краем глаза уловив, что одзи потерял к нему интерес и, развернувшись, словно пылинку, поднял Киришиму в воздух, впечатал сначала в груду камней, а затем в тропу, наступив на него своей костлявой лапищей. Каменная грудь Киришимы издала скрежещущий звук и пошла трещинами, невидимыми под одеждой. Бакуго подбросил себя вверх и, приказав Хисуми растянуть одзи рот, всадил в него ведущий правый кулак, из которого лавовым дождем полились в нутро врага искры, взрывающие всё на своем пути. От частых взрывных отдач и жара от запястья до плеча заболела рука. По коже расползался ожог, но Бакуго не думал ни о чем, кроме Киришимы, который хрипел под ногой одзи и из последних сил удерживал окаменение. — Да сдохни ты уже! — заорал Бакуго, свободной левой рукой взрывая башку чудовища. Одзи покачнулся, отступил назад и рассыпался горсткой пепла. Киришима — живой и невредимый — глотал открытым ртом воздух. Окаменение почти исчезло в момент взрыва, и Эйджиро успел подумать, что это конец. Тяжести одзи не выдержала бы его человеческая грудная клетка. Но монстр пошатнулся и убрал лапищу тогда, когда Киришима окончательно потерял контроль над способностью. — Дебил! — рявкнул на него Бакуго, падая рядом. — Какого одзи ты полез на него? Хисуми искал его слабое место, пока эта тварь держала меня. Мы бы спалили его вдвоем! Черт, я подумал, ты сдох! Тупой дикобразище! — Прости, — Киришима уткнулся носом в плечо Бакуго. — Я испугался, что он задушит тебя. Бакуго раздраженно цыкнул, но в очередной раз почему-то не отстранился. Хотя хотелось ввалить ему по первое число, чтобы не подставлялся без его ведома. — Некогда рассиживаться, вставай, — буркнул он через пару минут. — Лошадей успокоим и двигаем дальше. Киришима поправил чудом не порвавшуюся рубашку и поднялся. За насыпью ущелье постепенно превращалось в неглубокий, вытянутый, поросший редкими невзрачными деревьями котлован, так что можно было не тратить силы и передвигаться верхом. Небо на востоке понемногу синело, но до рассвета было еще далеко. Жалеть себя Кацуки не умел, поэтому, как только удалось утихомирить Звезду, упирающуюся на каждом шагу, взобрался на нее, игнорируя разрастающуюся боль в руке и ноющую в ягодице, убеждая себя, что несколько лет тренировок выручат его, и он вытерпит, непременно вытерпит и вернет сутру. Вскоре запахло водой, а тропа расширилась настолько, что стало возможно ехать рядышком. Киришима сразу же поравнялся с ним. Звезда дернулась в сторону Вулкана, и Бакуго скривился, хватаясь за пострадавшую конечность. Запястье выкрутила лютая боль, но перелома не было: руку терзали растяжение и пузырями вздувшийся ожог. — Болит? — спросил Киришима и аккуратно положил свою прохладную каменную ладонь поверх ожога. Стало ненамного, но легче. — Перевязать надо. — Потерплю, — процедил сквозь зубы Бакуго. — Доберемся до реки и перевяжешь. Ты задрал уже переживать из-за меня. И взвыл, пришпорив Звезду, когда по долине прокрался пока еще далекий рокочущий звук. Ночной поезд, едущий из Киото в Аомори. Стремнина была уже близко. Однако на выходе из ущелья, в которое снова сузился котлован, ему померещился запах густеющей крови. — Будь осторожен, — рыкнул он Киришиме. — Я за тебя отвечаю, понял, дикобразище? И чуть не слетел с лошади, когда та резко затормозила, вспахав копытами крепкую землю. Киришима удержаться не смог, но успел применить окаменение, с глухим стуком приземлившись на твердую задницу. Кацуки даже позавидовал его способности, потому что его собственная задница до сих пор ныла от неудачной встречи с камнем. — Сказал же, — взвился Бакуго и осекся, потому что порыв ветра донес до него смрадную вонь. Как будто впереди билось не меньше сотни подчинителей, половина из которых была ранена или мертва. Такой же запах стоял в доме, в который он заглянул вместе с Дэку и двумордым на их первой настоящей миссии. Там вповалку среди сена, рассыпанного прямо на пол, и разбитой посуды лежала убитая одзи семья. Восемь человек: дед с бабкой, отец с матерью, трое детей и брат отца. Только в этот раз тел нигде видно не было. Ночь оглушала бурная стремнина, пряча за грохотом воды и звук ползущего вдоль ущелья поезда, и голоса ночных сверчков, и чужое вражеское присутствие. Но оглушительней стремнины взлетел ввысь полный невыносимой боли крик. Не сговариваясь, оба ученика школы подземного дракона бросились ему навстречу. А затем сделалось вдруг светло. Вынырнув из-за гряды, к стремнине медленно шел поезд. В конусе яркого света его единственной фары Бакуго заметил двух людей на мосту, а в стороне от них, внизу, у подножия крутого берега стремительной реки, подчинителя, сражающегося с двумя здоровенными одзи и странным юношей, который двигался будто поломанная механическая кукла. — Не успеем! — в отчаянии заорал Бакуго, не зная, что предпринять и что выбрать: приближающийся поезд и похитителей сутры или явно сдающего позиции инструктора Горо, которого узнал по костюму. — Надо помочь ему! Черт! Черт! ЧЕРТ! Кири, надо помочь ему!!! Примечание: Название главы – это стихотворение Кавахигаси Хэкигодо: Маленький паучок прогрыз материнскую сумку и выползает…