Будда терпит трижды

На голову бедного оливково-бурого угуйсу в эту ночь свалилось очень много испытаний. В полночь он чуть было не достался старому филину с лесных предгорий, по пути домой еле спасся от полночных воронов и теперь в относительной безопасности искал насекомых и спрятанные собратьями в дуплах прошлогодние скукожившиеся ягодки. Судьба словно напоминала ему, что куда полезнее распевать песни в родных зарослях, чем совать клюв на незнакомые территории. Оторвавшись от важных поисков, угуйсу подпрыгнул на веточке, проглотил комара, взъерошил перья и прислушался. За дуновением ветра послышалось гневное восклицание, густая лесная тьма и стелющийся внизу туман наполнились вздохами и сдерживаемым шипением, в лисиную возню в овраге вмешался успокаивающий шепот. Цапнув еще одного комарика, угуйсу перепорхнул на кряжистый дуб, а с него на терновник, закопошился среди спутанных острых веточек, перелетел к поваленному стволу дерева и, почувствовав в сантиметре от клюва что-то большое, плотное и к тому же подвижное, конвульсивно заработав крыльями, вернулся к терновому кусту. Повезло. Не хватало еще столкнуться с ногой паромщика! И хотя старик никогда не обращал на него внимания и уж тем более не делал ничего плохого ни ему, ни его братии, ни даже зловредным лисицам, кто знает, чем могла обернуться нежданная встреча. Птица удобнее устроилась на веточке, наклонила голову вбок и на пробу запела, заприметив за лесом приближающийся рассвет, негромко стрекоча между короткими щебечущими партиями. Словно в ответ, старик потянулся, расправляя ссутуленные плечи. В тот же миг на поляне появились еще двое. Один шумный, как стая проглотов-воробьев, мальчишка бросился к кусту. Видимо, для того чтобы поймать его своей страшной каменной хваткой! Так решил глупый угуйсу и забился подальше в переплетение веток. Другой паренек хмуро посмотрел на нарушителя спокойствия, дернул плечом и присел на бревно рядом со стариком. — Куда идти? — хрипловатый голос хмурого мальчика был словно укус недовольной осы — жалящий и жгущийся. Захотелось спеть ему, чтобы не слышать в гулких светлеющих сумерках призвуки отчаяния и неясной боли. И угуйсу, пересилив страх, снова запел. Громче, чем до этого. Громче даже, чем вчера, когда утро было безмолвным и пустынным. На ладони мальчишки, сидящего на бревне, вдруг затрещали, словно искорки от костра, звездочки. Птица засмотрелась на яркие огоньки. — Это сила твоего одзи? — спросил паромщик. — Да, — глухо отозвался мальчик-звездочка. — Не тяни, отведи нас в деревню, — и поднялся, придерживая перебинтованную руку. Второй мальчик тут же забыл про птицу, отлепился от куста и встал за спиной звездочки. — Зовите меня Кишимото*, — просто сказал старик. Мальчик, что навел суматоху, рассыпался в извинениях: он, дескать, так растерялся, что забыл о вежливости. Старик потрепал его по волосам, в которых навечно застряло закатное солнце, бросил взгляд на хмурую звездочку, высматривающую что-то у себя под ногами, и поманил за собой. Стремительно светало. Восток уже побледнел, одна за другой исчезали ночные тени. Сумерки больше не прятали опасность от маленького угуйсу. Когда люди ушли, он облегченно встопорщил оперение на хвосте, попрыгал из стороны в сторону и рванул к силосной яме за червяками. Страх наконец-то покинул его, и он задумался о том, что самое время искать себе подругу. *** Приближающийся рассвет выдался очень холодным. Даже Киришима, который всю ночь стойко переносил прохладу, на ходу достал куртку и, надев, тут же спрятал в карманы покрасневшие руки. На пригорок поднимались, хорошенько всматриваясь под ноги — не блеснет ли черным лужица, застывшая опасной ледяной корочкой, не заискрится ли инеем подмороженная весенняя грязь. Вот из-за леса показались сколоченные из тонких деревянных реек дома. В основном они были одноэтажные, но среди них попадались и с двухэтажной пристройкой. И даже трехэтажный дом виднелся возле небольшого сада камней, по-видимому, рёкан. В деревню в обход пригорка вела выложенная брусчаткой дорога, на которой впритирку могли разминуться две телеги. Она стрелой пронзала деревню с юга на север, разветвляясь на несколько узких боковых улочек. К некоторым домам, приютившимся на покатых склонах, вели деревянные настилы. Самый дальний дом примыкал к полю, за которым курились туманами гребни невысоких гор, покрытые лесом. С пригорка не было видно, засажено поле или ему только предстоит принять зерно. — Пришли. Это и есть деревня Шинго, — Кишимото остановился на краю спуска в долину. — Какой дом? — севшим голосом спросил Бакуго, растирая замерзшие пальцы. — Ты не заболел? — Киришима тут же очутился сбоку, обеспокоенно уткнулся носом в щеку. — Нет! — Бакуго отпихнул его лицо и уже спокойнее добавил. — Под ноги лучше смотри, а не на меня. — Хорошо, — добродушно отозвался Киришима. — Как твоя… — В каком доме случилась трагедия? — Бакуго повторил вопрос. Эйджиро сбоку заметно погрустнел и прикусил губу, заткнувшись. Пришлось ободряюще стукнуть его кулаком в плечо, чтобы не куксился почем зря. — Вон там, — Кишимото вытянул руку. — На восточной стороне, у самого леса. Покатая крыша. Я провожу. Пойдемте. Спускались вниз по довольно удобной тропе, но всё равно осторожничали: ноги то и дело проваливались в глинистую почву или скользили на заледеневших участках. — Как думаешь, одзи еще там? — спросил оживившийся Киришима. — Конечно, нет, но у него здесь убежище. Осмотрим дом, выясним, где оно, выманим поганца и прибьем. Вернее всего это сделать на открытом воздухе. «Нет ничего более ненадежного, чем бой с одзи в стенах дома», — Айзава так говорил. Я понял его слова, только когда сам оказался в доме со взбесившимся одзи. Это было на моей первой боевой вылазке. — Расскажешь? — Киришима вопросительно посмотрел на Бакуго. — Потом. Когда в поезд сядем. А сейчас под ноги смотри, я твои кости по кустам собирать не собираюсь, если навернешься! — проворчал Бакуго и ушел вперед. Киришима мягко улыбнулся и, подумав, что его учителю перед охотой нужно сосредоточиться, не стал догонять, держась ровно на два шага позади. *** Деревня встретила их гробовой тишиной. Очевидно, люди ждали восхода солнца: под его яркими лучами будет не так страшно войти в жуткий дом и похоронить того, кто больше не проснется. Но тишина длилась недолго. Из массивного дома на центральной улице во главе с коренастым стариком вышло несколько мужчин, вооруженных копьями и ружьями. Они о чем-то оживленно спорили, но резко замолчали, увидев паромщика и двух его спутников. Кишимото в приветственном жесте вскинул руку. — Я привел подчинителей, — поклонился он. — Подчинителей? Но это же дети! — недоверчиво пробасил высокий мужчина в шароварах и теплой куртке с ружьем наперевес. Его лицо было широким, а глаза маленькими и близко посаженными, оттого похожими на пару булавок, воткнутых в подушку. — Еще раз так скажешь, и я… — оскалился Бакуго. На ладони непострадавшей руки вспыхнули искры. Киришима перехватил ее, не давая искрам разгореться, чтобы их не заметили люди, не обладающие магическими способностями. — Они действительно подчинители, ученики из школы на синей горе. Я встретил их у переправы и попросил о помощи в обмен на услугу, — объяснил Кишимото. — Одзи напополам разорвал опытного лесника, что могут сделать… — продолжил гнуть свою линию здоровяк. Остальные поддержали его. Все, кроме седовласого старика в длинном кимоно, который пристально разглядывал незнакомцев. В нем не было ни высокомерия, ни недоброжелательности, но и доброты тоже не было — лишь сдержанная, отточенная годами наблюдательность. Бакуго сразу же почувствовал в нем главного. Того, с кем не спорят. Однако здоровяк не унимался, и недоверие в перешептываниях за его спиной росло. — Что вообще дети делали ночью у переправы? Из дома сбежали? — обидные слова стали последней каплей. — Че ты там вякнул?! — взорвался Бакуго. — Если вам помощь на хер не сдалась, так какого я сюда перся?! Думаете, копьями его одолеете? Что ему ваши ружья? Ха! Если это и вправду одзи. Не видел я, чтобы на одзи с железками выходили! Задрав подбородок, Кацуки уже стоял прямо перед здоровяком — руки в боки, грозный пронзительный взгляд, верхняя губа нервно подрагивает, еще немного и дым из ноздрей повалит. Мужик от неожиданности аж на шаг назад отступил. — Монстра приютили, подчинителей с оружием встречаете, — слова Бакуго взвились в небо, словно невидимая плеть. Хлестнули присутствующих без усмешки, с осуждением. — Не дорос ты еще, чтобы… — лицо здоровяка потемнело, как намокшая под проливным дождем соломенная подушка. — Остынь, Хидэо! — осадил его старик. — Неужели не видишь, у него на рюкзаке знак школы подземного дракона вышит? Бордовый дракон. Да и лицо уж больно знакомое. Ты ведь тот самый мальчик, который детей спас и победил на прошлогоднем турнире? — Откуда… — оторопел Бакуго. — Староста я этой деревни, Окияма Акихиро, а старостам положено всё знать и не только, что в деревне творится. У тебя уж больно приметная внешность, да и характер тоже. На турнире говаривали, лицом не вышел, а как по мне, мальчишка и есть мальчишка. Дерзкий, самоуверенный, наглый. Такого грозного встретишь — век не забудешь. Ноздри раздуваешь пошире дракона на моей сёдзи. Бакуго цыкнул и отвернулся. Еще бы, им век не забыть его победу, закончившуюся крушением арены и угрозами в адрес Тодороки Шото, потому что тот (Бакуго мог голову дать на отсечение!) дрался в полсилы. — Всё немножко не так, Окияма-сан, — Киришима вдруг встал рядом с Бакуго, лучезарно улыбнулся и низко поклонился. Мужики тотчас обратили на него внимание, как и староста, удивленно приподнявший кустистую бровь. — Это я ученик школы подземного дракона, Киришима Эйджиро, а это — мой учитель, Бакуго Кацуки. Хотя про турнир вы всё верно сказали. С господином Кишимото мы познакомились у переправы. Мы очень спешим по важному делу и должны как можно скорее добраться до Хоккайдо. Кишимото-сан был к нам очень добр и пообещал помочь в обмен на уничтожение одзи. Мой учитель ранен, поэтому немного вспыльчив сегодня, к тому же мы больше суток не спали и сражались с тремя одзи. Здоровяк Хидэо хмыкнул, озадаченно почесав затылок, остальные мужчины переглянулись. — Ага, так и есть, — буркнул Бакуго, раздосадованный своим неуемным раздражением и непроходящей, щиплющей, надоевшей горше противных снадобий болью в руке. — Мы быстрее поможем вам, если найдем общий язык и выясним все подробности случившегося. Пока одзи не нашел себе новую жертву. — Учитель? — Окияма, задрав полы длинного кимоно, спустился с крыльца. — Такой молодой и уже учитель! Похвально. Выходит, ты заслужил доверие и уважение самого мастера Айзавы. Невероятно! Впервые слышу о том, чтобы учителями становились в столь юном возрасте. Но раз так, нам нечего переживать. Не хотите ли испить чаю перед работой или позавтракать? Киришима облизнулся и бросил умоляющий взор на Бакуго. Кишимото хоть и накормил их, но завтрак был скромным, собранным наспех: пара подсохших за день булочек и немного риса с чаем. — Лучше отведите нас к дому, где произошло убийство, и расскажите всё, что знаете, — Бакуго исподлобья посмотрел сначала на старосту, потом на увальня с ружьем. Взгляд Киришимы он и вовсе проигнорировал. Ему вдруг сделалось нестерпимо стыдно, ведь правда была совершенно иной. Айзава не за заслуги назначил его учителем. Всё произошло с точностью до наоборот. Но этой информации вдруг оказалось достаточно, чтобы к ним прониклись расположением. Даже слова о трех поверженных ими одзи проглотили без лишних вопросов. Киришиме снова поверили на слово. Или сделали вид. В любом случае, прямо сейчас их провожали к злополучному дому. Даже позавтракать предложили! Поклонился, улыбнулся своей клыкастой улыбкой и вот тебе, пожалуйста?! Какого одзи, когда так же искренне улыбался Мидория, у Бакуго руки чесались подорвать его к чертям, настолько тошно было! С Киришимой всё было не так. Его руку можно было принять, не почувствовав укола гордости. Его советы воспринимались легко, а от его помощи не вонзались под кожу жгучие иглы. Что в его улыбке было такого, что располагало к себе не только посторонних людей, но и самого Бакуго? Вот уже три недели он был его учителем, но так и не разгадал дурацкий секрет дикобразьего обаяния, которое впервые испытал на себе в тот день, когда Киришима помог ему с козой. Словно вчера случилось! Бакуго встряхнулся, прогоняя отвлекающие воспоминания, и посмотрел на Окияму. Старик был непроницаем, как гора, лишь глубокая складка раздумий залегла меж его бровей. Киришима шел по левую руку, нога в ногу, оглядывался по сторонам, принюхивался как будто даже. В просветах между деревьями на востоке блеклыми кляксами розовел подбирающийся к деревне восход. Где-то надсадно плакал ребенок. Кишки тянул колючий, как его собственная сила, пьянящий азарт охоты. В голове, еще недавно тяжелой от недосыпа и боли, вдруг сделалось тихо, прохладно и чисто, как в любимом дальнем пруду за баней, так что ни один, даже самый крохотный одзи, не смог бы сейчас проскользнуть мимо Бакуго незамеченным. Это ощущение, пожалуй, было самым желанным за всё время обучения в школе. В нем его родная злость становилась неколебимой силой, способной ограждать и защищать, а не ранить и не обижать. Предчувствуя победу — никак иначе! — Бакуго надменно осклабился. «Чтобы стать мастером, клинок силы нужно постоянно начищать, иначе он не засверкает никогда», — повторял Айзава, когда кто-то из учеников пытался схалтурить или увильнуть от нудных тренировок. Бакуго всегда всё делал на совесть, потому что мечтал о том, что однажды его клинок засверкает ярче самой яркой звезды Всемогущего. *** Рассказ старосты во многом повторял рассказ Кишимото, кроме одного момента. Скорее всего, паромщик умолчал о нем не специально, а попросту не знал всего, что творилось в деревне в его отсутствие. Большую часть времени он проводил в сторожке, переправлял через реку рабочий люд, подчинителей да мелких торговцев, собирал слухи от приезжих и не участвовал в жизни односельчан. По молодости работал стражником в городе. В деревнях стражников не держали, платить было не чем. Вот и ведать не ведал всех новостей. Местные не каждый день пользовались переправой. Обычно, если уезжали, то на заработки на неделю, а то и на месяц другой, и чаще пользовались поездом, благо до станции было рукой подать. Но большая часть мужчин оставалась дома — охотились, поля возделывали, рис сажали, валили лес. Одним словом, далеко от дома не совались. Одзи появился в Шинго несколько месяцев назад. Однако, как выяснилось, не абы когда и вроде бы не случайно, а сразу после того, как отец семейства Цунода до полусмерти избил жену и сбежал. Он и раньше уезжал на подработки, долго пропадал в городах, возвращался всегда довольным и пьяным, гужбанил пару дней в трактире, а потом затихал, нехотя занимался охотой и кое-как помогал в лесничестве. Правда, до того случая никто не знал, что Цунода Иори измывается над своей тихоней-женой: голодом морит за малейшее непослушание, поколачивает, угрожает расправой над сыном. Но после последнего избиения, испугавшись за жизнь матери, девятилетний Кайоши как на духу выложил всё старосте. И про самоуправство отца, и про то, как тот заставляет его есть отходы, чтобы деньги остались и на выпивку, и на развлечения в городе. — Наверное, одзи на кровь среагировал, вот и пришел, — предположил Окияма, закончив рассказ. Поморщившись, Бакуго прошептал на ухо Киришиме: — Вот тебе и тихая деревня. Небось, мою тоже тихой считают, но я-то знаю, что это не так. — А? — глаза Киришимы округлились. — Не акай. Я, кажется, догадываюсь, в чем дело. На кровь он среагировал, как же! И кур скромно жрал по той же причине! — ехидно фыркнул Бакуго, но так, чтобы услышал только его ученик. — Мальчика этого нужно срочно найти! Остановились возле пруда. В траве повсюду мерцали светлячки. Сойдя с улицы к кромке воды, Бакуго задержал дыхание. Нос защекотала прозрачная нить тумана. «Воздушный», — стремительной мыслью промелькнуло предчувствие, и Бакуго на пробу натянул связь. Внутри потеплело, заскрежетало, кости привычно заломило. По-видимому, Киришима тоже почувствовал присутствие одзи, потому что его пальцы, дотронувшиеся до локтя Бакуго, были затвердевшими. Заквакали лягушки. — Пришли, — возвестил Хидэо, указывая на зловещий дом за прудом. В окнах не горел свет. Разило кровью, стоило поближе подойти. — С вами не пойдем, — сказал Окияма, жестом повелев односельчанам держаться в стороне, но не расходиться. — И не надо, мешать будете, — Бакуго твердым шагом поднялся на крыльцо и отодвинул сёдзи. — Мы всё проверим и скажем, что делать, — бодро отрапортовал Киришима и исчез в темноте вслед за Бакуго. *** Воздух в васицу* не был спертым лишь потому, что ночной ветер проникал в помещение через приоткрытое окно, но даже он не смог бы прогнать отчетливый запах крови, еще не смешавшийся с гнилостной вонью. На полу у жаровни лежало то, что осталось от человека. Это были даже не части тела, а огромные куски иссохшего мяса, как будто из них высосали все соки. Ни медведю, ни простому человеку не под силу совершить что-либо подобное. Киришима зажал ладонью рот. Перед глазами по снежным склонам бежали реки крови, разливающиеся между корнями деревьев, отчетливо видимые на искрящейся белой корке снега. Мучительно накатывала тошнота. На плечо внезапно легла рука Бакуго. Киришима выдохнул и овладел собой. Тем временем Бакуго осматривал комнату: выдранные кое-где циновки, широченные царапины на стенах, измочаленная фусума, сквозь которую была видна нетронутая спальня. — Одзи проник в дом не через главный вход, иначе бы сёдзи не была так аккуратно прикрыта, учитывая весь остальной погром, — Киришима задумчиво почесал макушку. — Что думаешь, Бакуго? — Думаю, ты до хера наблюдательный для ученика, который в школе подчинителей всего три недели, — с легкой гордостью заметил Бакуго и тут же посуровел. — Всё верно. А это значит, в дом он вошел через нить призыва. Сечешь? — Тот мальчик? — шепотом спросил Киришима, словно его мог здесь кто-нибудь услышать. Бакуго коротко кивнул. — Туманом пахнет, — Киришима запрокинул голову к потолку. — И дождем. — Угу. Воздушный. Терпеть их не могу, — скривился Бакуго и направился ко второй комнате. — Почему? — Киришима последовал за ним. — Мороки много, — фыркнул он. Нить тумана привела их сначала к неприметной сёдзи, ведущей во внутренний дворик, а затем и к дому на соседней улице. До него можно было добраться напрямую через сад, перемахнув низкий забор, что они и сделали. Отправив Киришиму за старостой и остальными, Кацуки стянул с себя худи, оставшись в одной черной футболке, положил на землю рюкзак, закрыл глаза и выключил мысли. Вот прошуршала под кустом мышь, зазвенел над ухом комар, скрипнула циновка, шоркнула фусума, повеяло холодом, хотя мгновение назад настолько холодно не было. В доме семьи Цунода не спали. — В этом доме живет Кайоши? — не оборачиваясь, спросил Бакуго, почувствовав присутствие людей за спиной. — Да, — крякнул староста и хорошенько откашлялся. — Ты откуда знаешь? — Плохо же вы присматриваете за своими жителями, — дернул плечом Бакуго. — А ну не смей дерзить Окияма-сану! — заскрежетал зубами Хидэо. В яростном взгляде алых глаз не было ни сочувствия, ни страха. И желания объяснять свой выпад тоже. Кацуки отвернулся и постучал в дом. Дверь открыла изможденная нескладная женщина с нервным лицом и синими кругами под глазами. — Господин Окияма, — она удивленно посмотрела на старосту. — Еще что-то случилось? — Да, — вместо него ответил Кацуки. — Вы не могли бы выйти? Пожалуйста. — Выйти? — ее искусанные пальцы крепко сжали ткань темного кимоно, в которое она была одета. — Но зачем? — Действительно, зачем? — повторил за ней Хидэо. — Затем, что в этом доме прячется одзи, а мы — подчинители, — отрезал Бакуго. — Там же мой сын… — начала причитать она, когда староста, поняв всё без слов, приказал двум мужчинам взять ее под руки и отвести к нему домой. Она не хотела идти, ежесекундно оборачивалась, порываясь броситься назад, к сыну, ее мышиный голосок умолял отпустить ее, дать возможность забрать Кайоши, пока один из мужчин не зажал ей рот, когда просьбы и причитания стали перерастать в вопли ужаса и отчаяния. Бакуго нахмурился, верхняя губа приподнялась с коротким цыканьем. Женские слезы были отвратительны, они мешали сосредоточиться. Пришлось приложить усилие, чтобы заглушить в себе всё постороннее. Выученные у Айзавы приемы всегда срабатывали безотказно. Выдох до нехватки воздуха, искры под кожу, еще более резкий выдох без вдоха до оглушения. В абсолютной тишине без мыслей, звуков и воспоминаний связь натянулась легко и непринужденно, разлилась лавовыми потоками по крови. Воздух затвердел — в нем ощущались сразу два одзи: уже знакомый каменный и пока неизвестный воздушный. Вскрикнул ребенок, и, более не медля, Кацуки бросился внутрь. За мгновения, пока Кацуки делал дыхательные упражнения, Киришима успел стянуть с себя куртку и рубашку и бросить их вместе с рюкзаком рядом с вещами Кацуки. *** Густые сумерки непроницаемой тканью обтянули дом изнутри. Это было чем-то похоже на жуткую сказку Киришимы про мальчика, которого убили домашние одзи, и совсем не похоже на то место, где Кацуки впервые принял бой, закрывая собой перепуганную малышню. Но как бы ни менялись декорации, события и люди, во всем этом присутствовала одна единственная константа: из глубин сердца и тогда, и сейчас поднималась жгучая, беспощадная ярость перед силой, играючи забирающей человеческие жизни. Бакуго обожал своего одзи и ненавидел тех, кто по прихоти приносил в когтях лишь смерть и разрушения. Одзи, вихрящегося перед ним облачным хоботом, он мог убить без сожалений. Дикий, необузданный, он пришел вместо того, кого так хотел призвать на помощь Кайоши, но по неопытности не смог дозваться. Он не был связан с мальчишкой, а потому его смерть не могла навредить ему. — Не шевелись, — приказал Кацуки, и Кайоши замер с побелевшим от ужаса лицом. В воздушной воронке дикий одзи удерживал Кайоши туманным, но оттого не менее острым когтем за ворот его ночной пижамы. Действовать следовало незамедлительно, пока одзи не решит сбежать и учинить расправу в другом месте, ведь в убежище он больше не нуждался, будучи разоблаченным. Если Бакуго всё правильно понял, этот довольствовался малым, а значит, был слабым и предпочитал не выделяться — не нарываться на подчинителей и не попадаться на зуб стихийным. А еще он был до жути трусливым, потому что прикрывался ребенком. И неповоротливым, судя по тому, с каким трудом менял форму смерча с воронки на спираль или цилиндр с вырывающимися из него в разные стороны ветряными рукавами. Запугивал в надежде, что подчинители отступят. — Сейчас! — заорал Бакуго. Голый по пояс каменный монстр уже обходил смерч сбоку. Вероятно, одзи решил, что стоящий перед ним подчинитель отдал приказ второму, и развернулся так, чтобы не выпускать обоих из виду, но просчитался. Сквозь вихрь в центр воронки влилась вязкая черная масса. Знакомый динозаврик обхватил ахнувшего ребенка со спины, дыхнул пламенем и прошмыгнул в пустоту, на миг образовавшуюся из-за столкновения холода и жара. Как только Хисуми с Кайоши скрылись из поля зрения, Бакуго и Киришима атаковали одзи с двух сторон. Одзи заголосил так, что порывом ветра сорвало входную сёдзи. Расшвыряв воздушным потоком караулящих у дома мужчин, он попытался ускользнуть в промозглое утро, унестись высоко в горы, затаиться, залечить пробитый скелетный остов, чтобы потом отыграться на проходящих мимо охотниках и лесниках. Киришима не дал ему этого сделать, вцепившись зазубренными затвердевшими пальцами в длинный, изворотливый костяной хвост, которым одзи крушил всё подряд. Его паучий скелет теперь был отчетливо виден среди облачных рукавов: центральный, четыре боковых по количеству лап и один узкий, изогнутый хвост. Коснись его обычная человеческая рука, и ее тут же раскрошила бы режущая сила ветра. Но Киришима больше не был обычным человеком: каменными были даже его глаза. Настоящие рубины, которые так потрясли Бакуго сегодня ночью, сверкали в полутьме. Бакуго в прыжке ударил сверху взрывающимися всполохами, наградив позвоночник твари и центральную воронку лавовым потоком, с проворством кошки оказавшись внутри смерча, недостижимый для хлестких, секущих потоков, в зоне абсолютной тишины и спокойствия. Задержал дыхание, усиливая связь, и, удостоверившись, что ребенок в соседней комнате находится под защитой Хисуми, с двух рук поджег вихрь. К несчастью для одзи, в нем было, что гореть. Циновки вспыхнули моментально. Пробив взрывом себе путь наружу, Бакуго велел Киришиме отпустить одзи. Уже ничто не могло остановить пожирающий его костер. Дикий, пытаясь спастись от смертоносного огня, начал сжиматься. Он понадеялся на то, что монстр, удерживающий его, послушается. Тогда он сможет крохотным паучком выскользнуть наружу. Но Киришима, раскусив его хитрость, намертво стиснул его руками и, прижав к полу, не дал ни продолжить сжатие, ни пошевелиться. Бакуго сглотнул. Руки, живот, грудь Киришимы раскалились, подобно жерлу вулкана, но на спине пламя уже потухло и лишь пульсировало красным между ребристыми гранями. Стремительно гаснущий снаружи огонь не причинял ему вреда. Прямо как там, на склоне за школой. Киришима расцепил хватку, и скукожившийся черный скелет осыпался горсткой пепла. Оставшиеся после взрыва огненные язычки Эйджиро без труда затушил каменными ладонями. Стены воспламениться не успели, но пол и сёдзи придется поменять. В доме тяжелым мешком с рисовой мукой повисла тишина, перемежаемая учащенным дыханием Бакуго и шипящим звуком остывающего камня по мере того, как Киришима отпускал связь. Они нашли Кайоши плачущим навзрыд в углу крохотной спаленки. Хисуми ушел, как только исчезла опасность. — Больше он не причинит никому вреда, — успокаивающе сказал Киришима, присаживаясь рядом на корточки. Погладил мальчишку по спутанным черным волосам. — И твой отец тоже, — неохотно добавил Кацуки. — Староста об этом позаботится, и я тоже. Скажу жандарму, чтобы передал в городскую стражу и в школу подземного дракона. Он не был уверен, что на станции встретит кого-либо из хранителей правопорядка, но что-то обязан был придумать, чтобы мразь, из-за которой всё и случилось, объявили в розыск. — В школу подземного дракона? — заикаясь, переспросил Кайоши. Кажется, он потихоньку приходил в себя. — Это ведь твоих рук дело, можешь не отпираться, я обо всем догадался, — Бакуго присел рядом. — Хотел защитить мать или отомстить — неважно, звал одного, а пришел другой. Если мой учитель не возьмет тебя в ученики, ты рано или поздно погибнешь, потому что ни черта не понимаешь, как работает подчинение. Еще хуже — загубишь мать и соседей! — Бакуго! — воскликнул Киришима. – Будь добрее к людям! — Что, Бакуго?! Он должен понимать, чем опасна связь с одзи! — примирительно цыкнул Бакуго. — Научишься ее контролировать, и всё будет в порядке, — он не собирался церемониться с мальцом, который вполне мог угробить полдеревни. — Это ведь из-за меня погиб… Отца долго не было, и одзи рассвирепел, я так испугался, что спрятался в соседнем доме… и… Зачем? Он ведь мне деревянный кораблик подарил и на деревья научил лазать, а его… — Кайоши захлебнулся слезами и завыл. Киришима обнял его трясущиеся плечики, прижал к себе, успокаивая. — Ты такой смелый, — шептал он. А у самого глаза на мокром месте! — Ты маму защитить хотел, верно? Судорожный кивок в плечо Киришимы. — Ты очень мужественный и смелый, — продолжил Киришима. — И обязательно вырастешь крутым подчинителем! — Я плохой. Я пообещал ему папу, а вместо него… — шмыгнул Кайоши. — Думал, он раньше вернется. А он сбежал. Испугался. Ненавижу его, ненавижу. Бакуго закатил глаза. Ему было стыдно и за себя, потому что он понятия не имел, как усмирять детские истерики (слушать захлебывающийся рев было невыносимо), и за жителей деревни, которые просмотрели, но, вероятнее всего, проигнорировали чужое горе. За мать, которая не обратилась за помощью. Даже не почувствовала приближение беды! Как же ему это всё было знакомо. Совсем иначе и в то же время неуловимо, постыдно, раздражающе знакомо! Он ненавидел это чувство. От него хотелось бежать подальше, да хоть в проклятый лес! Резко выдохнув, Бакуго взял себя в руки, потому что от приступа ненависти закружилась голова. — Не реви, — сказал он, смягчаясь. — Ничего уже не исправить, зато ты сможешь стать сильным и спасти жизни других людей. Подумай об этом, — и направился прочь, оставив Кайоши наедине с Киришимой. Уж его дикобразище точно найдет нужные слова, чтобы убедить мальчишку пойти с подчинителем, которого Айзава, Бакуго был уверен, непременно пришлет. Во взглядах мужчин, толкущихся у пруда, Бакуго прочитал страх и отвращение вперемешку с робкой надеждой. Это неимоверно бесило. Закинув на плечо два рюкзака и подхватив с земли еще и вещи Эйджиро, чтобы не отсырели, Бакуго направился прямиком к ним. — Этот ваш Цунода издевался над семьей и прятал ребенка со способностями к подчинению, — не дожидаясь благодарственных слов, с вызовом бросил он. — Он вынудил Кайоши защищаться, и тот сделал то, на что способен человек, припертый страхом к стенке. Завтра же отправьте кого-нибудь в школу подземного дракона. Назовите мое имя и скажите, чтобы передали мастеру Айзаве, что я нашел талантливого ребенка, который очень быстро сдохнет, если его не взять под опеку. Всё ясно? Здоровяк недоверчиво посмотрел на старосту, который, кажется, начал понимать, что к чему. — Выходит, в нашей деревне ребенок со способностью к подчинению? Это его одзи учинил такое? — на лице Окиямы еще читался страх от увиденного мельком через вырванную из пазов сёдзи. — Нет, не его. Здесь был низший дикий. Но это никак не оправдывает то, что сделали вы и чего не сделали. Вы вздумали платить дань одзи, ничего не сказав подчинителям. Смерть того мужчины на вашей совести, а не на совести парня, который всего лишь защищался от ублюдка-отца. В ваших интересах создать комфортные условия для него до прихода мастера. Надеюсь, не надо объяснять почему? А его отца должны найти и наказать по всей строгости. Что еще? А, дом придется подлатать. На этом всё. Теперь ваша очередь помогать нам. Ну и завтраком накормите, жрать охота, — сплюнув на землю, закончил Бакуго. За время сражения на улице ощутимо потеплело, так что худи можно было не надевать, и Бакуго спрятал его в рюкзак. По правде говоря, хотелось ополоснуться, но времени на это не было. — Так с одзи покончено? — и увидев утвердительный кивок, Окияма облегченно вздохнул и поклонился. Последовав его примеру, поклонились и остальные мужчины. — Спасибо вам. Боюсь представить, чем бы всё обернулось, если бы не вы. Кишимото нам всё рассказал. Посадим вас на утренний поезд, не переживайте. И завтрак с обедом в дорогу снарядим. А за лошадьми присмотрим. Удружили вы нам, ничего не скажешь, хотя и юные совсем, а какие сильные. Не мудрено. Что не мудрено, Бакуго уточнять не стал, поплелся обратно к злосчастному дому, поддерживая обожженную руку. Боль, поджавшая хвост в битве, снова вернулась. Если не поторопить дикобразище, он всё утро на Кайоши растратит. Хотя и жалко было мальца. Но до станции еще доехать надо. Окияма пообещал подсобить, однако время-то, что лапша, бесконечно на палочки не накручивается. Да и сменить повязку перед дорогой не лишним было. *** Уже сидя в телеге, Бакуго аккуратно убрал в рюкзак средство от жара, чистые повязки и бинты, выданные им в подарок местным знахарем. Солнце припекало, и Киришима, расположившись под боком с тряпичной сумкой в обнимку, в которую жена старосты сложила нехитрый завтрак и более плотный обед, довольно жмурился, витая где-то в облаках. Отобрав сумку у разомлевшего ученика, Бакуго клацнул зубами на неуклюжую попытку ее вернуть и прикрыл глаза. — Почему Окияма-сан назвал нашу гору синей? — вяло поинтересовался Киришима и зевнул. — Прудов много и лаванды на склонах, вот летом она и кажется синей, особенно если с северной стороны смотреть, — пожал плечами Бакуго и легонько треснул Киришиму по носу, чтобы не зевал. Иначе он и сам начнет. Просыпались одиночные насекомые, поскрипывали колеса на грунтовке. Какое-то время ехали в тишине, болтать совсем не хотелось. Озноб больше не возвращался, зато навалилась усталость, Бакуго неумолимо клонило в сон, побороть который можно было только завтраком. Поэтому он достал лепешку, разломил ее на две части, одну, не глядя, протянул своему ученику. От соленого теста защипало губы. Это было то, что надо. Бакуго наслаждался приятным вкусом, ласковым солнцем, согревающим продрогшее за ночь тело, расслабляющим стрекотанием стрекоз, носящихся вокруг телеги. — Люди такие глупые, — вдруг Эйджиро снова заговорил. — Думают, заплатили дань одзи и могут жить спокойно. Я понимаю, когда это происходит на Хоккайдо. В маленьких деревушках подчинители останавливаются редко, а одзи делят территории, вот они и убеждены, что, если прикормить одного, другие не сунутся. Но чтобы делать это здесь, да еще и в дне пути от школы, если через перевал… — Айзава рассказывал, что, чем ближе к северу, тем меньше люди доверяют подчинителям. Творить такое в Аомори несусветная тупость. Понятия не имею, что у них на уме и знать не хочу. Взрослые иногда такие идиоты! А это разве не герб аристократического рода? — резко сменил тему Бакуго. Пальцы обвели контур вышитого на спине Киришимы рисунка. От неожиданно щекотного прикосновения Эйджиро поежился и звонко рассмеялся. — Не знаю, — он придвинулся, чтобы Бакуго смог получше рассмотреть узор. — Возможно. Я вышил его по памяти, да и неровно, если присмотреться. У моей сестры красивее выходит. Мне такую рубашку Хирю подарил. Помнишь, я говорил тебе про него? Во время атаки она вся изорвалась и была в крови — не отстирать. Пришлось выбросить. А жаль, удобная была, из очень мягкой ткани. Эта простенькая. Я в Шинджу портному помогал за деньги и еду, и он разрешил сшить себе что-нибудь из остатков ткани, ну я и сделал. Материал только другой, да и ладно. Но тот, наверное, очень дорогой. Его отец знаменитым ученым был, из города. Мой тоже ученый, но он теоретик, так это вроде называется, мы никогда богато не жили. Папа собирал материал об одзи, книгу писал, жаль, я не смог ее с собой забрать, да и сгорела она, наверное. Он в ней про проклятые места рассказывал. А когда узнал, кто отец Хирю, запретил мне к ним ходить, а я не послушал, — замялся Эйджиро и замолчал. Бакуго задумчиво почесал кончик носа. Ворон с широко раскрытыми крыльями и растопыренными когтями, дрейфующий перед атакой на фоне незамкнутого круга и с полумесяцем на голове, и вправду был вышит старательно, хотя местами и кривовато. Кое-где из узора торчали нитки. — Неплохо у тебя получилось, — фыркнул Бакуго и отсел на скамье подальше. Горы и лес остались по правую руку, отдав плодородную землю полям, на которых в лучах восходящего солнца голубыми бликами сверкали мелкие цветы. — Почему твой отец запретил тебе ходить к Хирю? — полюбопытствовал Бакуго. Молчание затянулось, и он решил не выпытывать, но Киришима внезапно обернулся и серьезно ответил: — Потому что тот проводил опыты на собственном ребенке. Хотел сделать из него ручного одзи. Рука сама собою сжалась в кулак, и Бакуго с досадой посмотрел на сплющенный кусок недоеденной лепешки. — Вот же мудак! — он резко подскочил и плюхнулся обратно на скамейку. — Надеюсь, он сдох! — Нет, не сдох, его арестовал подчинитель. Погибли почти все жители деревни, Хирю и… мой отец. — Прости, — прошептал Бакуго, взглянув в потускневшее лицо Эйджиро. — Ты… Их разговор прервала выросшая из-за поворота железнодорожная станция, к которой медленно подползал поезд. На дощатом перроне, вопреки ожиданиям, было не так много людей. Ждать пришлось недолго, совсем скоро в руку Бакуго легли два билета, принесенные извозчиком от смотрителя станции. Бесплатно, хотя Бакуго, помня уговор, честно полез в рюкзак за половиной стоимости. Приземистый широкоплечий извозчик поклонился, от денег наотрез отказался, пробормотал неловкие слова благодарности за спасение деревни, пожелал доброй дороги и скорейшего возвращения назад. Смотритель, бодрый пожилой весельчак с родимым пятном в половину левой щеки, еще раз проверил билеты и проинструктировал, как вести себя, если на поезд нападут одзи. Сначала пройти в первый вагон и заблокировать дверь, выжать красный рычаг, который передаст SOS на ближайшую станцию, сообщить через специальное окошко машинисту о проблеме и ждать подчинителей, надеясь на лучшее. Разумеется, в первый вагон набилось больше всего народу, в итоге решили сесть во второй — и посвободнее, и воздух почище. Киришима уже ступил на подножку, когда Бакуго, до этого несколько раз обернувшийся, неожиданно обратился к смотрителю с вопросом, сколько времени осталось до отправления поезда. И, услышав, что еще десять минут есть в запасе, опрометью побежал в конец перрона. Там у перил стояла стройная девушка в бежевом пальто, ее длинные волосы перламутром переливались на ветру. Бакуго что-то быстро сказал ей, потом достал лист бумаги и спешно стал записывать, присев на корточки и используя рюкзак в качестве импровизированного столика, затем сложил лист вчетверо и отдал ей. Поклонился и тут же помчался обратно, едва заревел паровозный гудок. Киришима ждал его у дверей, высунувшись наружу и обеспокоенно теребя пуговицу на рубашке. — Повезло, — коротко бросил Кацуки, ворвавшись в вагон, и устроился возле окна по ходу движения поезда. Киришима сел напротив. Но когда загремели сцепления вагонов, и завизжали рельсы, пересел на место рядом с Бакуго. — Кто это был? — Эйджиро машинально потянулся к пакету с едой, но вместо еды получил шлепок по руке. — Наш шанс, — Кацуки почесал шею, закинул ногу на ногу, убрал ручку в рюкзак и, наконец, сжалился над озадаченным учеником. — Кохаку Ито. Подчинитель, она когда-то училась в нашей школе. Работает в Аомори, но изредка навещает мастера Айзаву. Во-первых, она точно передаст послание, и Кайоши помогут, на случай если староста решит всё-таки умолчать о нем. Я ему не доверяю. Не похоже, чтобы он стражников вызывал после того, как тот ублюдок смылся. А во-вторых, я дал Айзаве знать, куда мы направляемся. — Здорово! Как же удачно получилось, — настроение Киришимы явно улучшилось после этой новости. За Кайоши он переживал не меньше, чем за поиск сутры. «Взбодрился дикобразище», — удовлетворенно хмыкнул про себя Кацуки. Нечего им обоим раскисать. Какое-то время уплетали разделенный напополам завтрак: лепешки, онигири и рулетики из омлета с огурцом. Покончив с едой, Бакуго спрятал мешок под сиденье, достал куртку, подложил ее как подушку к стеклу, прислонился головой и, аккуратно пристроив раненую руку на подлокотнике, задремал. Кроме них, в вагоне ехала женщина с маленькой девочкой, низкорослый старик, трое рабочих и парень с толстенным портфелем. Люди как люди, ничего необычного. Осторожно убрав омлетную крошку с щеки Бакуго, Киришима невольно улыбнулся и последовал его примеру: прижался сбоку потеснее и положил голову ему на плечо. Широко зевнув, Кацуки обозвал его приставучим дикобразом, от которого спасу нет, но отталкивать не стал. Всё же в поезде было прохладно. В окно ласково светило солнце, согревая замерзшие носы и обветрившиеся за страшную, сумасшедшую ночь губы. Станция без следа растаяла за поворотом. Начинался новый день. Бакуго приоткрыл один глаз и запретил себе бояться. Почему-то его волновали не предстоящие опасности, и не возможность нападения одзи на поезд, и даже не проклятые места, куда они направлялись, а то, что почувствует и как с ним поступит мастер Айзава, когда узнает, что он снова нарушил обещание. Перед глазами стояло наскоро написанное послание: «Два одзи (уничтожены) и молодой маг белые волосы убили Горо у стремнины за перевалом Посох Старика. В деревне Шинго мальчик Цунода Кайоши 9 лет с силой подчинения, явился дикий (уничтожен), мальчику нужна помощь. Я знаю, что нарушил обещание и готов понести наказание. Медлить было нельзя. Вы для меня больше, чем учитель, и должны им оставаться. С монахом маг (не тот, что напал на Горо у стремнины), он может создавать свои клоны, и еще, я думаю, он может выглядеть как другой человек. Хоккайдо, проклятый лес. Киришима со мной». И ненаписанное: «Я всегда хотел быть таким, как вы». И ни разу не сказанное: «Я вас очень люблю, Учитель». Было тоскливо, но длительное отсутствие сна сделало свое дело. Сон поглотил и тоску по мастеру Айзаве, и белый лист, перепачканный грязными отпечатками его пальцев, с которого так и норовили сбежать иероглифы, и неприятное, поедающее изнутри чувство. Слева сопел в его плечо Эйджиро, и от этого пусть и ненамного, но было легче. Наступал новый день. Первый день в школе подземного дракона без сутры. И без инструктора Горо. Примечания: Название главы — это часть высказывания Такахаси Дэйсю, государственного деятеля, одного из столпов учения дзэн: «Если прекрасный меч не начищать постоянно, он не засверкает никогда. Если вы не упражняетесь, то никогда не сможете овладеть общим и частным. Многие могут рассуждать о дзэн, но немногие могут жить им. За дело!» *Фамилия паромщика Кишимото означает «(тот, кто живет) недалеко от берега». В ней сочетаются японские кандзи 岸 «киши» (берег) и 本 «мото» (происхождение / основа / корень). В наше время Кишимото ассоциируется с художником манги, создавшим «Наруто», Масаши Кишимото. *Деревня Шинго — такая деревушка действительно есть в префектуре Аомори. Но это название выбрано для истории неспроста. Шинго — это еще и имя моего любимого японского исполнителя, который к тому же снялся в огромном количестве фильмов и дорам (Катори Шинго). Название деревушки отсылает к дораме «Будь добрее к людям», в которой Катори Шинго сыграл главную роль. Суть отсылки в общей атмосфере дорамы, в характере главного героя (Киришима восклицает эту фразу, когда Бакуго, не стесняясь в выражениях, обрисовывает ситуацию перепуганному Кайоши) и в мальчике, которому хоть и по другому поводу, но тоже нужна была помощь. Кому любопытно, посмотреть дораму можно здесь, классная вещь — https://doramatv.live/be_nice_to_people *Васицу — комната в японском национальном стиле.