Будда терпит трижды

Под ногами призывно блестели крупные камни и корни, на которых можно было легко поскользнуться. Эти препятствия только на первый взгляд выглядели безопасно и надежно, в отличие от размякшей тропинки, превратившейся в русло для ручьев, однако именно они, как правило, становились причиной переломанных костей неаккуратных учеников, поэтому Ямада осторожно обходил их, следуя по склону за Айзавой. — Шота, прошу тебя, успокойся! И не спеши ты так, ради ками! Айзава, полуобернувшись, посмотрел на друга скептически. Устало. Но шага не замедлил. Он поспал от силы три часа, отчего в висках пульсировало и ныло, мешая сосредоточиться. Осознать. Принять жестокую реальность, что Бакуго Кацуки ушел из школы за сутрой. До сих пор перед глазами стояла его пустая комната: в ней больше не было ни рюкзака, прислоненного к ножке стола, ни черного худи, аккуратно сложенного в шкафу, ни шариковой ручки, которую Айзава подарил ему при поступлении, ни теплых перчаток, которые принесла его мать прошлой зимой. Когда Бакуго с Киришимой не появились на завтраке, Айзава подумал, что мальчишки просто проспали, ничего криминального, ведь ночью они защищали школу от нападения одзи. Когда значительно позже их не оказалось ни в додзё, ни в саду, ни в лазарете, он заподозрил неладное. Более того, под утро прошел сильный дождь, но на склоне, где змейкой вилась вниз тропа, ведущая к пещере, следов тоже не было. Это могло означать лишь одно: на рассвете по ней никто не ходил. Пришлось обратиться к сэру Ночноглазу за помощью. Амулеты подтвердили самые страшные опасения: еще ночью двое учеников покинули школу и ее окрестности. — Ты не можешь оставить школу, Шота! Да послушай ты меня… — мрачный голос мастера Ямады вторил тяжелым мыслям в голове Айзавы, что ворочались, словно чудовищные валы в узком заливе. Наконец, они добрались до поворота к пещере. Утренний ливень до отказа наполнил все ложбинки между камнями, и теперь звук водопада был слышен даже у белой стелы. Лакавшая воду лисица принюхалась и, учуяв приближение людей, юркнула в кусты. У входа в пещеру на подсыхающей земле были видны следы двух лисиц. Других следов не было. Черноту внутри окутывала почти мертвая тишина. — Выходи, — велел Айзава. Из дальнего, утопающего во мраке коридора, что уползал в гору узким, извилистым, почти непроходимым лазом, появился старец. Его можно было бы принять за игру теней, если бы не сиплое дыхание и не костлявые узловатые пальцы, перебирающие воздух. — Этой ночью на горе было много опавших листьев, — прозвучал тихий голос, словно ветер прошелестел, сквозняком забившись в щель. — Куда делись дети? — спросил Айзава, пресекая дальнейшие туманные изречения. — Почем мне знать? Ты теперь главный мастер, — старец приблизился, попав в пыльное пятно света. Его лицо было сморщенным, как залежалая слива, потемневшая от долгого пребывания в подвале, и бурым, как пепел, перемешанный с древесной трухой. Дунешь посильнее — рассыплется. Навечно побелевшие глаза, казалось, ничего не видели. Айзава даже подивился минуте осознанности, проявленной старцем. Обычно он прятался тенью, скользя бесшумно по уступам, и не позволял к себе приблизиться, а если кто-то его и видел, то не потому, что улыбнулась удача. На всё была его воля. Единственный человек в школе подземного дракона, кому были неведомы страхи, сомнения и горе. Хотя так было не всегда. — Учи… — Айзава споткнулся на полуслове, которого не собирался произносить. Старец тут же попятился. — Два птенца улетели вслед за черными листьями. Я должен вернуть их в гнездо, — выдавил он из себя, чувствуя, как подбирается к сердцу досадное раздражение. А за ним и чувство вины. — Я слежу за листьями, за своими птенцами сам следи, — прозвучал сердитый ответ. Если бы Айзаве предложили раз и навсегда избавиться от воспоминания о том, как ранним зимним утром его учитель сошел с ума, защищая школу от собственного одзи, которого обернул против него злодей с подлой способностью забирать чужих одзи себе, он бы, не раздумывая, отказался. Он предпочитал помнить всё. Через неделю после случившегося учитель отказался от еды, своего имени и должности и ушел жить на гору, не принимая подаяния, не слушая ничего из того, в чем пытались убедить его ученики. Последнее, что он сказал Айзаве, опасно стоя на обледенелой тропе у обрыва, было: «Когда нет учителя, нет ученика. Не хочешь стать листом, который упадет и сгниет в земле, стань деревом и пусть на тебе растут птицы». Иногда Айзава думал, что наконец-то уловил значение тех слов, но проходило время, и понимание терялось. Смывалось дождем сражений, проблем со столичной Академией, хлопот по управлению школой. Он стал деревом для учеников и инструкторов, но ведь и деревья падают, рассыпаются в труху и гниют в земле, а птицы умирают. Некоторые очень рано. И тоже гниют в земле. Нет, учитель говорил о чем-то совершенно ином. Айзава надеялся, что однажды, со временем, понимание к нему придет, каким бы оно ни было. Даже если всё обернется пустой болтовней сумасшедшего, в которой никогда не было тайного смысла. Айзава вздохнул, разворачиваясь к солнцу, косыми лучами проникавшему в пещеру. Оно было теплым и влажным. Их с Ямадой бывший учитель сверлил его позвоночник невидящими глазами. Невидящими ли? И тут накатила такая злость, что сердце моментально очистилось от тошнотворной накипи. Она была чистой и ледяной, как водопад весной. Как подземное озеро, к которому он ребенком лазал тайком от всех. Не вполне понимая, что собирается сделать, Айзава повернулся. — Прости меня, — прошептал одними губами. В то же мгновение кольца его шарфа зашевелились, устремились к старику, обворачиваясь вокруг него и притягивая к Айзаве вплотную. Его одзи мог временно блокировать силу других одзи, просто взглянув на них. Он также мог стереть воздействие чужого одзи на человека, пусть и не навсегда, но убрать осадок сумасшествия, который снова вернется, как только зрительный контакт прервется. Нетерпеливая волна, отодвинутая вместе с осадками и донными отложениями, нахлынет громадиной, захлестнет открывшийся гладкий базальт и заново погребет рассудок под слоем ила. — Куда подевались дети? — повторил Айзава свой вопрос, глядя в прояснившиеся зеленые глаза учителя, которые больше не были ослеплены белесой пеленой. — Ушли на север, за сутрой. Могучее зло движется сюда, за ним идет Всемогущий, но ты нужен здесь. Бедный мой мальчик, я так сильно тебя подвел, — в глазах старика, как в мутнеющем зеркале, всего на миг отразились черные немигающие глаза Айзавы и стылая, как вода в застойном пруду, боль. — Это я должен просить у тебя прощения. Но ты ведь не послушаешь меня. Не сейчас — потом. Не послушаешь. Я бы хотел о многом с тобой поговорить, но у меня нет и пяти минут. Когда найдешь сына, отвесь ему хорошего леща, как однажды я тебе за то, что ты прогулял занятия, отправившись с сорванцом Ямадой на поиски птичьих яиц, а потом скажи то, о чем всегда молчишь. Чего ты так и не сказал ему здесь, когда мог. Старик зашелся хриплым, воющим кашлем. Бурная волна начала прорывать невидимую стену, и Айзава прежде, чем убрать ее, сказал: — Спасибо за всё, Учитель. Вы всегда были и будете для нас примером. Как только ленты опали, старец бесшумно выскользнул из пещеры. Так бывает, когда покажется, что по склону территориальный одзи пробежал, а на самом деле тень от терновника на ветру зашевелилась и переполошила первогодок. Всё это время Хизаши Ямада стоял в стороне и молчал. Любое неосторожное слово или действие, и Айзава, потеряв концентрацию, мог навредить учителю. Когда старца и след простыл, он выдохнул и нервно хохотнул в кулак. — Ты смотри, до сих пор помнит старый хрыч нашу выходку, — на этих словах он вытащил из кармана амулет. Тот желтовато светился. — Сэр Ночноглаз зовет. Заодно Мину с Хагакурэ повторно допросим. Нужно выяснить более-менее точный маршрут, по которому отправился ее дядя. Хотя бы, откуда он родом. Если Бакуго удалось сесть ему на хвост… — Мы его найдем, — продолжил за друга Айзава. — На Хоккайдо ведет одна переправа. Дети не невидимки, им придется покупать билеты на поезд и на паром, ночевать в рёканах, обедать в трактирах. Мы отыщем тех, кто их видел. Молодые подчинители не иголки в стоге сена. Только действовать нужно быстро. Мне очень не понравились слова учителя о надвигающемся на школу зле. — Да, но он сказал и о Всемогущем. Уверен, он поможет нам в поисках Бакуго. Айзава глубоко вдохнул, ненадолго задержал дыхание. Воздух в пещере с каждым днем становился теплее, хотя совсем скоро температура перестанет расти, застряв на отметке двенадцать градусов. Но сейчас даже в сумраке каменных сводов чувствовалось приближение поздней весны. Цветение сакур и слив постепенно сменялось цветением яблонь, а за ними своей очереди ждали персик и глициния. Камелии отцвели еще зимой. Айзава тяжело выдохнул: не такой он ждал эту весну. — Столько времени прошло, а между вами словно болотный одзи пробежал, — хмыкнул Хизаши. — Потому что кто-то привлекает внимание ко всему, к чему прикасается, — фыркнул Айзава и вышел наружу. — Пойдем, времени в обрез. Может, Всемогущий и символ мира, но пользы с этого — территориальный обхохочется. Как выбрал мою школу для преподавания, так неприятности и посыпались, как яблоки из порванного мешка. — Спорно, — задумчиво произнес Ямада. — Наша школа ближе всех к северу, ты про это не забывай. — Хизаши, нельзя всё вечно списывать на север. А вот то, что Всемогущий — рисовая сладость для всяких сумасшедших магов и диких одзи, с этим не поспоришь. К тому же, ученики с него пример берут, в бой рвутся, а у самих еще связь не окрепла. Вспомни хотя бы Мидорию, Тодороки и Бакуго. Понятия не имею, кто кого надоумил, но они могли погибнуть. Наше счастье, что все трое одаренные ребята и смогли дать отпор стихийному, хотя у Мидории проблемы с контролем подчинения, у Бакуго — с гневом, а у Тодороки — с тем, как легко он соглашается с идеями Мидории. У стелы тропа резко сменила направление и начала взбираться по крутому склону. Айзава замолчал, но, стоило им выбраться на пологий участок и свернуть к огородам, Хизаши остановил друга. — У Тодороки никогда не было друзей, Мидория — его первый друг, логично, что он пойдет за ним хоть в проклятый лес, хоть к одзи в пасть. Послушай. И я тоже пойду с тобой до самого конца, потому что ты мой единственный близкий друг. Даже если придется понести наказание. Даже если придется отдать жизнь. Куда ты — туда и я. И не смей принимать необдуманные решения без меня. Если уж лезть в снежный ад, так вместе. Понял меня? — Хизаши сурово сдвинул брови. Айзава знал, что каждое сказанное им слово — сущая правда. Ямаду никогда не тянуло помирать, и уж тем более он не был одним из тех безумцев, что жили после выпуска от силы лет пять. Он продумывал каждый свой шаг. Точно так же однажды он продумал свою дорогу рядом с Айзавой, и не было ничего, что заставило бы его сойти с выбранного пути. — Да понял я, понял. Ты ж меня живьем съешь и костями похрустишь, чтоб больше не хотелось. Мне одного раза хватило, — Айзава улыбнулся краешком губ, вспоминая, как на заре их инструкторской карьеры в столице Ямада целых полгода пилил его за то, что он в одиночку отправился ловить водного одзи, увлекшегося потоплением чужой роскоши, а заодно и ее хозяев. Но что еще хуже — не позвал лучшего друга с собой! Ками свидетели, проще было утопиться, чем выслушивать ворчание Ямады изо дня в день. — Ну, раз понял, двигай к Ночноглазу, а то наслушаемся про непунктуальность и какой пример подаем ученикам, — Ямада закатил глаза и поспешил к одинокому строению, светлеющему в стороне, мимо грядок, на которых уже колосилась зеленушка, призывно дразня вкусными свежими ароматами. С того самого дня, как они потеряли учителя и главного мастера, Айзава еще не чувствовал себя так паршиво, как сегодня. Но быть слабым и беспомощным было нельзя ни тогда, ни теперь. Он посмотрел на свою широкую ладонь, всю в мозолях и трещинах, пальцы сами собой сжались в кулак. В глазах помутилось. Выходит, недалеко ушла злость, но Айзава давным давно научился справляться с нею. От бесплодной злости на мага, которого он даже в глаза не видел, пользы не было никакой — один вред. На Бакуго Айзава вообще не злился. Безусловно, мальчик нарушил обещание, но в этом было столько же вины Айзавы, сколько и самого Кацуки. Пополам на двоих страха, отчаяния и горя. Айзава и без слов Камихары знал, как сильно тот к нему привязан. Каким умным он всегда был. Как умел оценивать обстановку, не боясь делать выводы. Вполне закономерно, что Кацуки сложил одно к одному и понял, чем угрожает Айзаве пропажа сутры. Его неугомонный, гордый, агрессивный ребенок пытался его спасти, зная, чем грозит ему подобный шаг: не только наказанием или изгнанием из школы, страшнее того — смертью. — Знаешь, — бесцветно произнес Айзава. — Говорят, что, как только ученики начинают защищать своих учителей, учителя стареют, а ученики превосходят их. А ведь мне его еще учить и учить, работы непочатый край с его-то характером и способностью одзи, да вот выходит и мне есть чему у него поучиться, и вчера в одном он меня превзошел. Ямада вопросительно обернулся через плечо. — Он не побоялся сделать то, что однажды не решился сделать я. Спасти своего учителя наперекор ему, — Айзава разжал кулак и посмотрел на красные следы от вдавленных в кожу ногтей. — Если бы ты попытался спасти его рассудок, окончательно стерев связь, наш учитель бы с высокой вероятностью умер. Он запретил тебе действовать, и ты доверился его силе и выбору. Поверил в то, что он сам сможет побороть сумасшествие. Вот что тогда произошло, — Ямада, желая подбодрить друга, легонько коснулся его локтя. Айзава помимо воли вздрогнул и остановился. — Он запретил тебе, это был его выбор, — настойчиво повторил Ямада, но, заметив вышедшего на крыльцо сэра Ночноглаза, умолк. — Всё так, Хизаши, всё так, но кто знает. Теперь это никак не проверить. Я не знаю, жалею ли о том, что дал нашему учителю шанс самому спасти себя, как он того и желал, а не нарушил запрет и не попытался спасти его сам. Но, клянусь тебе, когда Кацуки вернется, я надеру ему уши, а потом сяду в догэдза, чтобы он простил меня за то, что ему, еще неопытному ученику, пришлось защищать своего глупого учителя, — переведя дух, Айзава стремительным шагом направился к сэру Ночноглазу. Будто пытался втоптать в землю переполнявшие его чувства, как это делал Бакуго, когда злился или волновался. «Лишь бы вернулся со своим дикобразом, так ведь он его называет, остальное не имеет значения», — в этой мысли, отчаянно вертевшейся по кругу, словно домашний одзи, застрявший в крыле мельницы, было столько потаенной мольбы и надежды, что, заслышав знакомый голос, Айзава, кивнув сэру Ночноглазу, поспешил внутрь, чуть не запнувшись о порог. Полдня прошло с пропажи сутры, а в округе ничего не изменилось: по-прежнему на горизонте высились горы, сверкала в солнечных лучах водная гладь прудов, проводили тренировки инструкторы, падали и поднимались ученики, беззаботно работали монахи, ухаживали за рисовыми полями жители Шинджу и деревень, прижавшихся огородами к городу и спасительной горе. Лишь где-то там, за горизонтом школьных будней и зримой горной гряды, за похитителями, осмелившимися бросить вызов подчинителям, шел Бакуго и его ученик. Будь на то воля Будды, Айзава бы, не раздумывая, отрекся от своей должности в пользу другого мастера, если бы тотчас оказался рядом с Бакуго и Киришимой. В конце концов, достойных мастеров было много. Но Будда молчал. *** — Где юный Бакуго?! — без ритуальных приветствий воскликнул Всемогущий, вытянув руки вперед, словно хотел обнять вошедшего. Но тут же их опустил, столкнувшись с Айзавой взглядом. Ну, хоть в чем-то они совпадали — сразу переходили к делу. За это Айзава был ему искренне благодарен. Но дружественного жеста не оценил, нахмурившись. — Я отвечу на твой вопрос, но прежде мы поговорим. Расскажу тебе, что случилось в школе вчера, а ты расскажешь, с кем столкнулся по дороге сюда. Это может быть взаимосвязано. Хизаши, будь другом, сделай нам чаю, — попросил Айзава. — Тогда можно я понаглею и попрошу белый чай? В мастерстве его заваривания мало кто может сравниться с тобой, — широко улыбнулся Всемогущий. — Без проблем, — сухо ответствовал Ямада, посмотрел на Айзаву, склонил голову в левую сторону, протяжно шмыгнул носом и ушел за чайником и чаем в свой кабинет. Еще в школе подчинителей они выработали на троих систему жестов. Третьего давно не было в живых — того, кто этот секретный язык жестов и придумал. Между тем, сигнал Ямады был однозначным: что-то случилось; если Всемогущий станет отмалчиваться, вытяни из него сведения любой ценой. *** Расселись полукругом прямо на полу: Айзава, Ямада, Всемогущий, сэр Ночноглаз, Камихара и Исцеляющая девочка. Всемогущий маленькими глотками пил горячий белый чай и рассказывал о том, как преследовал юношу с пепельно-голубыми волосами, способного одним прикосновением обращать в прах кости, об его исчезновениях в черном провале портала и лице с потрескавшейся, словно сухой песчаник, кожей. О том, как повстречал в Аомори Полночь. Как, возвращаясь в школу подземного дракона, они столкнулись с тем юношей в лесу, но тот, увидев, что героев двое, в схватку не вступил, зато представился Томурой Шигараки и похвастался сражением у переправы, в котором убил инструктора и двух учеников школы подчинителей. Всемогущий поведал о том, как потратил последние силы, чтобы сначала доставить их с Полночью к стремнине реки, а затем, оставив ее разбираться с телом Горо, поспешил сюда, так как, по описанию Шигараки, одним из мальчиков был Бакуго Кацуки. — На опушке леса в горной долине неподалеку от стремнины мы нашли двух привязанных лошадей. Еще Шигараки сказал, что знает, как проникнуть в школу, и что теперь ее, кроме мастеров, ничто не охраняет. Как это понимать, Айзава? — закончил свою речь Всемогущий. Камихара обеспокоенно посмотрел на главу. Они сообщили Всемогущему об атаке одзи, но ни словом не обмолвились о сутре. Найденные лошади, судя по всему, принадлежали похитителям. — Сутру украли, а Кацуки без разрешения ушел из школы, чтобы ее вернуть, — спустя непродолжительное молчание ответил Айзава, неосознанно коснувшись пальцами виска. У него адски болела голова. Принесенное Исцеляющей девочкой снадобье, помогавшее при затяжных мигренях, на этот раз действовать отказывалось. Путая мысли, виски ломила нудная, тошнотворная боль. Так же нудно, как головная боль, в тревожной тишине, повисшей в доме после его слов, стрекотал кузнечик, спрятавшийся за длинными рядами полок с книгами. Айзава бросил взгляд на Камихару: тот сидел, как всегда, с прямой спиной, но голова его была непривычно опущена. Ничего не поделаешь: случившегося не воротишь. Айзаве было бесконечно жаль человека, попытавшегося отговорить того, кто был ему дорог, от совершения страшной ошибки и не усомнившегося, когда тот для виду согласился. Айзава как никто другой знал, что это такое: платить за собственное доверие. Будто деревянное, лицо учителя до сих пор стояло перед его глазами. — Мы все были слепы, — покачал головой Айзава. — Позволили ученику проводить расследование. И я хуже всех. Я обязан был понять, что Бакуго не станет сидеть на месте и ждать, но я понадеялся на его усталость после сражения с одзи. На благоразумие Киришимы, которое разглядел в нем за три недели, что он провел у нас. На то, что у меня есть ночь собраться с мыслями для непростого разговора. Но Кацуки… поступил так, как всегда поступал: без сомнений ринулся исправлять случившееся. Уверен, в душе он взвалил всю вину на себя. — Ты не прав, Шота, ты не хуже всех, — вздохнул Ямада. — Мы с сэром Ночноглазом тоже были беспечны, продолжив разговор о сутре на улице. Мирай, помнишь ту летучую мышь, что чуть не врезалась в тебя? Я еще подумал, чего это она так резко поменяла траекторию полета? К тому же, по ночам они летают над прудами и огородами, а под козырьки суются ближе к утру. Верно, Бакуго с Киришимой вспугнули ее. Больше некому. Остальные проверяли склон и успокаивали учеников. — Согласен, мы повели себя непрофессионально и беспечно, — сэр Ночноглаз виновато посмотрел на мастера Айзаву. — Довольно! Каждый из нас хорош, наворотили дел. Кроме Исцеляющей девочки. Наш долг найти учеников и вернуть их в школу в целости и сохранности. Это наша первоочередная задача! А после займемся сутрой, — Айзава поднялся, услышав шорох, идущий с улицы. За дверью никого не оказалось, и он, потерев ноющие от переутомления глаза, захлопнул ее, закрыв на щеколду. «Почудилось что ли?» — подумал он и сел на место. — Подведем итог. Кто-то должен остаться и защищать школу, учеников и местных жителей от угрозы, с которой столкнулся Всемогущий, а кто-то отправится искать Бакуго и Киришиму. Нет никакого смысла доверять словам злодея! Будем исходить из лучшего сценария, что они живы. Бакуго упрямый и везучий. Кто-то же накрыл Горо ветками, а кто это мог сделать ночью, кроме них? И камень, повязанный в четыре обхвата тканью! Только подчинители знают этот знак! Все мои ученики его знают! Итак, нам известно, куда направляются похитители — в проклятый лес. Скорее всего, это известно и Бакуго, судя по тому, где их встретил Шигараки. Полагаю, ребята успели на утренний поезд, который отходит из Аомори к северной границе. Это значит, что скоро они прибудут на конечную станцию. Паром ходит три раза в день: в семь утра, после обеда и поздно вечером. На один из них они точно успеют. Среди нас нет подчинителя, способного мгновенно перемещаться на большие расстояния. Иида Тенья не в счет, он еще ученик. Всемогущего тоже в расчет не берем, мы не имеем права тратить его силы. Ты до сих пор не восстановился, так что ничего не говори мне об этом! — Айзава осадил Всемогущего, попытавшегося возразить. — Нам понадобится твоя сила. Если ты опоздаешь, а вероятность этого велика из-за ограниченного времени, в которое ты можешь использовать силу одного из своих одзи на максимуме, ты только зря израсходуешь ее. Когда же нам понадобятся другие твои одзи, ты попросту не сможешь управлять ими и будешь бесполезен. Пойми ты уже, наконец! Всемогущий грустно улыбнулся. Все в импровизированном полукруге притихли. Еще никто не осмеливался говорить так с символом мира. Даже в столичной Академии. — Как ни прискорбно признавать, но ты прав, мой старый друг, — неожиданно тихо произнес он. — Я давно не могу пользоваться силой своих одзи на сто процентов, поэтому нам нужен четкий план. Да уж, действительно пришло мое время переходить в лигу командных игроков. Но послушай хотя бы вот что. Ты зря винишь себя в случившемся, Айзава. Каждый допускает ошибки, и на моем веку их было немерено. Но что страшнее — о многих из них я сожалею до сих пор, потому что не могу исправить последствия. Мне жутко представить, что сейчас чувствует юный Бакуго. Ведь я уверен, что он жив! Однако каким бы сильным ни был Бакуго, он всё еще ребенок. Но я рад, что мы вместе и готовы действовать, и что Бакуго не один. Что рядом с ним мальчик, который принял его таким, какой он есть, если я правильно понял ваш рассказ. Заслышав очередной шорох, Айзава не выдержал. Прыткой кошкой подскочил к окну, распахнул его и схватил за шкирку того, кто прятался в кустах сливы. Вырвать их, что ли, с корнем, чтобы соблазна не было?! Внизу тихо пискнули, а затем в окне показалась кучерявая голова Мидории. — И много же услышал ты и твой более резвый друг? — строго спросил мастер Айзава. — Что вы за класс-то такой?! Вечно суете нос, куда не просят! — Мидория, мальчик мой! — воскликнул Всемогущий, но Айзава и бровью не повел, продолжая удерживать ученика на весу. — Достаточно услышали! — честно ответили снизу. — Какая прелесть, достойно уважения — не сбежал и не бросил друга, в чем я ни капли не сомневался. А теперь, Тодороки, войди, как приличный ученик, через дверь, — Айзава втащил пыхтящего Мидорию в окно, отодвинул щеколду и впустил Шото, чье лицо не выражало ни страха перед наказанием, ни раскаяния. Мидория, в отличие от друга, густо покраснел до корней волос и виновато улыбался, поглядывая то на Всемогущего, то на мастера Айзаву, и явно еле удерживал себя на месте, чтобы не броситься к своему наставнику, за которого переживал. Всемогущий, словно между ними тоже был секретный язык жестов, поднял большой палец вверх. — Вот и все нарушители на месте, — хохотнул Ямада, пытаясь разрядить обстановку. — Хотя не все, двоих нам точно нужно вернуть. Для полного комплекта, так сказать. Будете к летнему празднику звездопада додзё отдраивать, а заодно и поляны с прудами чистить. — Я хочу помочь! — выпалил Изуку, подходя к сидящим на полу мастерам. — Я знаю Каччана с детства, знаю его привычки. Может, мы и не очень с ним ладим, но он мой друг, и один раз мы уже сражались вместе. Я не останусь в стороне, не просите! — Полный класс дураков, не зря обезьянами зоветесь, — пробормотал Камихара. — Лучший класс, что я видел! — воскликнул Всемогущий. — Только так и становятся настоящими подчинителями! Айзава, ну ты хоть вспомни наше обучение в Академии. Разве мы не были такими же? Никогда не оставались в стороне! Брови Айзавы страдальчески поползли вверх, он помрачнел и потер переносицу. В том-то и дело, что ученики класса каменной обезьяны были слишком на них похожи — молодых, наивных и безбашенных инструкторов класса нефритового дракона. И чем это обернулось для некоторых?! Навсегда ушел дорогой, заросшей лисьей травой*, не только их с Ямадой лучший друг. Из их параллели, насчитывавшей двадцать три подчинителя, до сегодняшнего дня дожили лишь шестнадцать. Может, поэтому они с Ямадой так привязались к этому непростому классу. А ведь когда-то пообещали друг другу быть беспристрастными к ученикам. — И что мне с вами делать? — простонал Айзава, садясь на место и глядя исподлобья на храбрящегося Мидорию, который, вне всякого сомнения, собирался сдержать свое слово. Хоть запирай их в комнатах и охрану приставляй из числа инструкторов, так не поможет ведь всё равно! Придется из двух зол выбирать меньшее. Да только между трясиной с одзи-пересмешником и пропастью с разъяренным огненным разве выберешь? *** Возле статуи Будды было ошеломительно тихо, как будто инструкторы и ученики на весь день ушли в город на ярмарку. По небу неспешно плыли пушистые, словно заячьи хвосты, облака. На языке таяла весенняя прохлада. Мялись и истекали соком под рукою Изуку ломкие стебельки лавандово-голубой травы, что буйно росла вокруг статуи. От кончиков пальцев теперь тянуло свежим горьковато-пряным запахом. Ласковое, осмелевшее солнце оглаживало веснушчатое лицо теплыми лучами-волнами. Всемогущий стоял, подставив солнцу утомленное, осунувшееся, давно потерявшее красоту лицо. — Учитель, я… — слова Изуку вывели Всемогущего из состояния прострации, куда вверг его спор об участии Мидории в миссии. К удивлению последнего, Всемогущий непривычно резко отправил его на занятия, а сам уединился с мастером Айзавой. Всю тренировку Изуку промаялся нетерпением и тревогой, а под конец не выдержал и отпросился в лазарет, впервые обманув инструктора. — Сбежал всё-таки. Хотел бы я запретить тебе, да что проку, — не оборачиваясь, сказал Всемогущий. — Как давно ты перестал меня слушаться, мальчик мой? Еще год назад… — Учитель, — Изуку встал напротив него. Посыпались на землю обломанные стебельки. Крепкими зубами он прикусил еще одну травинку, сорванную в нервном порыве, и заговорил, потупившись, словно и не со Всемогущим, а с самим собой. — Я слушаюсь вас, но это же Каччан! Я знаю его с детства. Знаю, как он поведет себя. Я всё равно пойду его искать! Он, может, и злится на меня постоянно, но на той миссии в деревне он спас мне жизнь. Он бы меня не бросил! Потом, может, избил бы или наорал, но не бросил. И я его не брошу! И Шото тоже! Всемогущий, не перебивая, выслушал Изуку. Его взгляд был серьезным и печальным, но в черной непроницаемой глубине пламенела гордость. На самом деле он не был столь уж удивлен его словами — и не потому, что разучился удивляться по любому поводу. Просто он ожидал чего-либо подобного еще тогда, когда нынешний монолог Изуку не то что не начался, но даже не был сформулирован в его голове. Когда во время собрания мастера спорили, стоит ли подключать к поиску Бакуго и Киришимы вызвавшихся помочь учеников, Изуку смиренно молчал. Сколько же сил он приложил для этого? Чтобы не сорваться, не наговорить того, что раз и навсегда определило бы решение учителей не в его пользу. Как же быстро взрослел его подопечный! — Вот поэтому-то я и выбрал тебя, чего же теперь страдаю, — усмехнулся Всемогущий и тяжело опустился на землю, прислонившись спиной к прохладному постаменту статуи. — Тот, кто, не задумываясь, рвется на помощь, станет великим подчинителем. Я отвечаю за тебя перед твоей матерью, помнишь? Мы пойдем вместе, но ты должен во всем меня слушаться. Айзава предлагает разделиться. Если не успеем к переправе на Хоккайдо, придется идти в проклятые места, а к ним ведет несколько дорог. К тому же, Изуку, я не знаю, что задумал Шигараки. Чует мое сердце, мы скоро о нем услышим. Скажу только тебе: я впервые не уверен, где должен быть — здесь, в стенах школы, или там, где Бакуго и сутра. — Всемогущий… — Изуку сел перед ним на колени. Стиснул зубы, чтобы не разреветься от оказанного ему доверия. От чувств, что всегда переполняли его, когда он общался с наставником о чем-то важном. — Какой же ты у меня еще плакса, — Всемогущий ласково потрепал его по волосам. — Мы не сможем передвигаться быстро, ведь я отдал главную нить связи тебе. Я чувствую, как она истончается во мне, но не хмурься, я этому рад, ведь это значит, что ты, мой мальчик, набираешься сил. Ты всё еще юн, и тебе недостает опыта, но ты больше не тот беспомощный ребенок, который не мог управляться с нитями подчинения. Сейчас ты крепко держишь их в руках. Мы с тобой на правильном пути. — Я сделаю всё, чтобы не подвести вас. Мы найдем Каччана и Киришиму, вернем сутру и защитим школу и весь наш регион от зла! — Изуку решительно сжал губы и поднялся. Стянул с ног тапочки для единоборств. Утоптанная, теплая земля шершаво ластилась к босым ногам. Еще неделя, и можно будет купаться в пруду. Пока недолго: окунуться после бани и сразу на берег. Под рубашку нефритового цвета пробрался ветер, приятный и ласковый. Изуку запрокинул голову: в вышине среди облаков летал горный сокол, искал себе добычу. Высмотрит высокогорную мышь и камнем рухнет на нее с небес, не успеет юркнуть в норку хвостатая, затрепыхается в острых когтях — всё бестолку. Выходит, так же кружил по окрестностям странный юноша из рассказов Всемогущего, да только ученики школы подземного дракона не мышки. В этом Мидория ни капли не сомневался. Вместе с тем его преследовало смутное ощущение, что и приближающееся зло не совсем сокол. Изуку рассеянно потер скулу. — О чем задумался, мальчик мой? Что тебя беспокоит? — Не знаю, учитель, сложно сказать, — правдиво ответил тот. Почувствовав на языке металлический привкус, Изуку сорвал толстый стебелек, надкусил его: рот обожгла вяжущая горечь. Представилось опрокинутое небо и поле ярко-алой земляники, на которой ничком лежал Каччан. Да только земляника была незрелой, а цвет… Изуку тряхнул головой, избавляясь от тревожного видения. «Это потому что я боюсь за него», — решил он и ничего не сказал учителю. — Ты меня пугаешь иногда, особенно когда смотришь вот так, — как именно, Всемогущий не уточнил, а Изуку не стал спрашивать. Ответить на это было нечего. — Отдохнули, и хватит! — Всемогущий внезапно бодро вскочил на ноги, размял руки, спину и шею, похрустев позвонками. — Пора за работу. Собирайтесь, буду ждать тебя и Шото в кабинете Айзавы ровно через полтора часа. И никому ни слова! Изуку снова посмотрел на небо. Оно казалось похожим на ярко-голубую пиалу, в которую налили льдистой прозрачной воды, бросили белых клецок, а потом кто-то не удержал ее в руках. Треснула пиала, и в трещине вспыхнула зарница, а за ней еще одна и еще. Сокола больше не было в вышине. Изуку не верил в приметы, но первым делом, добравшись до своей комнаты, положил в рюкзак не теплый худи, и не фонарик, и даже не средства личной гигиены, а оберег — крохотный мешочек с красно-коричневым полупрозрачным кусочком янтаря внутри, который подарила ему мама на день рождения. В янтаре навечно застыло крохотное шестикрылое насекомое. О подарке знал только Каччан и однажды чуть не выбросил его в колодец, когда они подрались из-за соседской лошади, да отчего-то в последний момент передумал: швырнул в кусты и ушел домой, а Изуку еще битый час искал его в траве, ладони в кровь разодрал, но нашел заветный камушек. Брось его Каччан в колодец, и пропал бы подарок. Однако же что-то удержало его тогда, и Изуку верил, что это была та самая доброта, которую Каччан от самого себя прятал, потому что считал унизительной и недостойной. Да еще честность, ведь в пылу ссоры Изуку успел прокричать: «Не смей, это подарок мамы!» Оберег мягко лег в ладонь. Янтарь был теплым, шероховатым на ощупь, и Изуку пообещал самому себе: — Каччан, я найду тебя и спасу, чего бы мне это ни стоило! Тебя и Киришиму! И точно по волшебству в такт помыслам раздался стук в дверь. В коридоре с рюкзаком за плечами его ждал Шото. Рядом с ним почему-то стоял староста их класса — Иида Тенья. Примечания: Название главы — это часть стихотворения Сётэцу: Светлеют вершины, Но в самых низинах гор, На дне тумана, Как, сердце, тебе проясниться? Деревеньки вразброд. *Лисья трава — одна из японских метафор к «цветку смерти». Невысокий хрупкий цветок с закрученными лепестками и длинными тычинками стал в Японии символом смерти. Как сакуру принято считать предвестником весны, так и хиганбану, или паучью лилию, принято отождествлять с приходом осени и увяданием природы. Но не только из-за поры цветения ликорис (лат. Lycoris) стал известен в Японии как «цветок смерти». Вплоть до середины XX века японские художники не изображали хиганбану. Даже в разговоре его старались назвать другим именем. Считалось, что само упоминание цветка смерти может привлечь беду в семью говорящего. Так у этого необычного растения возникли 900 имен. Осенью в Японии целую неделю справляют буддийский праздник Хиган. В эти дни принято поминать ушедших в мир иной и убираться на кладбищах. Тогда же у надгробий высаживают цветок смерти. Японцы издавна отождествляют образ этого растения с загробным миром. Название цветка произошло от слова Хиган, что означает «другой берег» или «рай чистой земли», в противовес Сиган — «земному миру» или «этому берегу». Достигшие просветления в буддизме обитают в раю, поэтому и уникальное растение называют также «цветком Будды» (сякабана). Иное звучание — гокуракубана или «цветок западного рая Будды». Луковицы красной паучьей лилии ядовиты, поэтому японцы сажают ее по краям рисовых полей, чтобы отпугнуть хищников. Для человека луковицы также ядовиты. При попадании внутрь могут вызвать тошноту, рвоту и диарею. В японском и китайском переводах «Лотосовой сутры» эти алые цветы описаны устрашающими цветами, растущими в Диюй (загробный мир, ад), или Хуанцюань, что направляют мертвых к следующей реинкарнации. Стебли хиганбаны появляются из земли осенью и на них расцветают цветы. Потом цветы увядают и появляются листья, которые остаются до начала лета. Так цветы и листья никогда нельзя увидеть вместе. Эта особенность породила различные легенды, популярнейшей из которых является японская легенда о двух духах: Мандзю, который заботился о цветке, и Сака, который заботился о листьях. Им было запрещено встречаться друг с другом, но любопытства ради они бросили вызов судьбе и, встретившись, полюбили друг друга с первого взгляда. Тогда разгневанная их непокорством богиня солнца Аматэрасу разделила несчастную пару и в качестве наказания наложила на ликорис проклятие — цветы Мандзю больше никогда не могли встретиться с листьями Сака. После смерти влюбленные встретилась в загробном мире, где и поклялась найти друг друга в следующей реинкарнации. Но они так и не смогли выполнить эту клятву: увидеть друг друга им было не суждено. А роковому цветку дали еще одно имя — Мандзюсака. В Корее хиганбане дали название «san cho» – «цветы, скучающие по листьям, а листья по цветам». Японская мифология очень богата на образы потусторонних существ, некоторые из которых подарили еще больше имен цветку смерти. Его связывают с демонической лисицей-оборотнем, имеющей магические способности и способной превратиться в человека. Производными от кицунэ (яп. лиса) пошли такие названия цветка, как: • кицунэгуса — лисья трава; • кицунэханаби — лисий фейерверк; • кицунэнотаймацу — лисий факел. Известно, что цветы смерти часто произрастали на полях сражений, где было пролито немало крови. Хотя народная молва и гласит, что растение лучше себя чувствует в таких жутких местах, скорее всего, японцы специально высаживали хиганбану в местах неглубоких захоронений, чтобы воспрепятствовать разграблению могил разбойниками и поеданию трупов дикими животными.