Будда терпит трижды

У входа в инструкторский корпус Айзаву поджидал Масаки Мидзушима. — Глава, прибыла Кохаку Ито, она желает вас видеть. Сказала, что принесла очень важное послание от одного из ваших учеников. Кстати, я сегодня нигде не видел Бакуго. И Киришиму тоже. Вы отправили их в город? Вы тоже уходите? — недоуменно воскликнул он, заметив, во что одет главный мастер, но тут же в извинение за несдержанность склонил голову. На Айзаве была дорожная одежда, а на плече висел большой рюкзак. Обычно он заранее предупреждал о своем отбытии. В этот раз планировал уйти без лишнего шума. В конце концов, у главы школы могли быть свои дела в Академии: внеочередной экзамен или срочное собрание. Когда в Японии объявлялись древние одзи, Айзаву часто приглашали экспертом или просили о содействии. — Направь ее в мой кабинет, — чуть поспешно повелел он. — И пригласи Всемогущего, Ямаду, Камихару, Полночь и Кана. Вы закончили проверять склон? — Да, глава, еще утром. Дикие одзи не обнаружены, — отрапортовал Мидзушима. — Хорошо, — кивнул Айзава. — На ужине сообщи ученикам, что опасности больше нет. Атаки случаются. Я уже говорил им, что в мире не существует мест, где не могли бы появиться одзи. Ребята молодцы, не допустили паники. Если будут спрашивать про Бакуго и Киришиму, скажи, что я послал их с поручением в Шинджу. В голове вертелись неприятные, трудные мысли: «Не хватало еще, чтобы началась суматоха или нашлись энтузиасты наподобие Мидории, которым взбредет в голову отправиться на поиски. Однако с Миной и Хагакурэ надо что-то делать». Айзава посмотрел на далекие вершины гор и солнце, показывающее свой правый бок из-за большого пушистого облака. После полудня мир был необычайно красив. Казалось, нет и не бывает под этим пронзительно-голубым небом ни одзи, ни смерти, ни страха, ни горя — а только покой и счастье от каждого прожитого дня. Но Айзава знал: так обманывает человека иллюзия безопасности. Так притупляет бдительность недавняя трапеза. И боялся, что однажды и его блудные ученики столкнутся с этим, насытив жадные, оголодавшие животы по дороге на север. И молился, чтобы этого не произошло. Предложение Камихары отправить учениц на время отсутствия Бакуго и Киришимы в монастырь, якобы на помощь монахам в хозяйственных делах, представлялось не таким уж и плохим, а главное понятным: Айзава дружит с бонзой монастыря, работ с приходом весны становится вдвое больше, вот он и предложил посильную помощь. Пока же девочки сидели под домашним арестом. Но как долго это могло продолжаться? Для подобного наказания должна была быть веская причина и не только для одноклассников, которые рано или поздно начнут задавать вопросы, но и для инструкторов, не введенных в курс дела. Всё же идея с монастырем при нынешних обстоятельствах была как нельзя кстати, да и работа для учениц найдется. Новость о том, что золотой зал будут охранять исключительно инструкторы, служащие в лаборатории сэра Ночноглаза, не вызвала ажиотажа лишь потому, что решения мастера Айзавы никогда не обсуждались. Ночная атака послужила отличным щитом от ненужных сомнений: сэр Ночноглаз проверяет амулеты, усложняет защиту, а потому и сутру охраняют те, кто смыслит в магических барьерах. Мидзушима помялся, как будто хотел спросить что-то еще, но в итоге низко поклонился и побежал к додзё, возле которого его ждала Ито. *** Безусловно, это был почерк Бакуго. Его иероглифы, остроугольные, без единой ошибки, сохраняющие целостность даже будучи нарисованными на коленках второпях, Айзава узнал бы из тысячи. Бакуго стремился всё делать лучше всех, поэтому не пропустил ни одного дополнительного занятия по каллиграфии, хотя они и были необязательными. Сначала Айзава, отвернувшись к окну, сам прочитал послание, затем передал его Всемогущему и мастеру Ямаде, а когда те закончили, вернул себе, сложил листок на ровные четыре части и убрал в карман куртки, задержав в нем руку всего на мгновение, чтобы унять дрожь в пальцах. Пульсирующее чувство за грудиной, нервной шипастой ящерицей свернувшееся под сердцем, чуть ослабило хватку. Ящерица развернулась, но наутек не бросилась. — Светлые волосы… Это точно тот парень-маг, за которым я гнался, — резюмировал Всемогущий, когда Ито, ответив на вопросы, ушла отдыхать. — Бакуго жив! Догадался передать нам весточку, какой же умница! Твоя школа, Айзава! Айзава никак не отреагировал на невольную похвалу, задумчиво глядя в окно. Там, среди острых веточек терновника, прыгали два угуйсу. Час назад в школу доставили искалеченное тело инструктора Горо. Камихара несколько раз обследовал его и пришел к выводу, что Горо сражался с тремя разными противниками, от которых получил три типа травм. Попрощаться с ним, как подобает с подчинителем, времени не было. Кан пообещал всё устроить в их отсутствие. Было решено сообщить ученикам о секретной миссии, из которой Горо не вернулся живым. Айзава устало потер переносицу. Один угуйсу задел крылом колючку, слетел с куста на землю, принялся чиститься и отряхиваться. Второй тут же спрыгнул за ним и стал помогать вытаскивать из оперения грязь и сор. — Выдвигаемся, — сказал Айзава спустя долгие минуты размышлений. В кабинете было так напряженно тихо, словно находящиеся здесь мастера вдруг задеревенели, вросли в пол, сделавшись частью интерьера. — Поедем вместе до речной переправы, проверим деревню, о которой написал Бакуго. Затем разделимся на две группы: одна с Кайоши вернется в школу, вторая продолжит путь до станции, сядет на поезд и попробует догнать учеников до переправы на Хоккайдо. Раз уж Иида вызвался помочь, он будет в первой группе, и в случае чего сможет быстро доставить мальчика сюда. С ним пойдут Камихара и Полночь. Она уже обо всем знает. Так же, как и Кан, которому я доверяю. Никто лучше него не справится со слухами, если те начнут расползаться. Я, Всемогущий, Мидория и Тодороки отправимся по следам Бакуго. Мне не по душе, что с нами будут ученики, но будет хуже, если мы покинем школу, а они рванут на самостоятельные поиски. Таков план. Есть возражения или вопросы? — Благодарю за доверие, глава, но есть одно уточнение, — Кан сурово свел брови. — За речной переправой в Аомори действительно две деревни. Одна за Волчьим холмом, там еще рёкан вдова держит. Чуть поодаль деревня Шинго, где живут в основном лесники и охотники. В ней отродясь детей со способностями к подчинению не было, сколько бы мы ни заезжали в нее. Не нравится мне это. Либо кто-то прятал ребенка с неизвестной нам целью, либо всё это одна большая иллюзия. — Верно говоришь, — подтвердил Камихара. На нем по-прежнему не было лица. Он посмотрел на Айзаву и, заручившись поддержкой, продолжил. — Мы все деревни в округе обошли, знали бы про мальчишку. Я лично был в Аомори прошлой осенью. Без мага тут явно не обошлось. Если позволите, я попрошу у сэра Ночноглаза амулет, способный снимать чары, если таковые имеются. Амулет, висевший над дверью, вспыхнул белым светом, и та отворилась. Упомянутый сэр Ночноглаз, словно болотный одзи в тумане, которого всуе помянул нерадивый охотник, возник на пороге, поманил мастера Айзаву за собой. Все присутствующие переглянулись. Мастер Айзава вышел. Уже во дворе сэр Ночноглаз шепотом сообщил, что в сёмене в главном додзё Айзаву дожидаются родители Бакуго, что мать на взводе и не соглашается говорить ни с кем, кроме него. — Этого еще не хватало, — вздохнул Айзава и, нахмурившись, пошагал к додзё: нужно было поскорее поговорить с ними и отправить домой, иначе скандала не избежать. Нетрудно было догадаться, по какому вопросу они пожаловали. Кацуки наверняка заглядывал домой, прежде чем уйти на север. Хотелось покоя, а еще, чтобы прохладный воздух охладил вспыхнувшее глубоко внутри раздражение. Но Айзава никогда не позволял себе заблуждаться: покоя не будет до тех пор, пока его ученики не войдут в ворота школы, не отмоются в бане и не придвинут к себе миску с горячим супом. *** Едва Айзава переступил порог сёмена, к нему горным ястребом подлетела госпожа Бакуго. Внешне она и Кацуки были невероятно похожи. Женщина не поклонилась, не пожелала доброго дня, как обычно делала при встрече. Волосы ее были взлохмачены, словно она весь путь до школы ворошила их. — Этот поганец был сегодня ночью дома и стащил деньги, — угрожающе сказала она. Чуть не схватила Айзаву за руки, но в последний момент передумала. Не посмела. — Он бы не стал этого делать просто так! Что-то случилось! Наш сын вляпался в очередную неприятность?! Что он натворил, и зачем… Айзава положил ладони на ее узкие плечи, заставил выдохнуть и вдохнуть несколько раз, пока она не задышала ровно, пока ее пунцовое, всё в пятнах лицо не приобрело нормальный оттенок. — Я сам с ним разберусь. Благодарю вас за бдительность и что сообщили о случившемся. Теперь можете идти домой, — твердо сказал он, искоса взглянув на отца Бакуго, который, как всегда, держался в стороне. — Нет. Я хочу его видеть, — отрезала Мицуки, вздрогнув всем телом и отступив на пару шагов назад. И уже не так уверенно добавила. — Я мать и имею право волноваться. Тем более, вы, как никто другой, знаете, насколько он может быть непослушным. Вечно во что-нибудь ввязывается. Мало я его воспитывала! Вырос такой занозой в заднице, спасу нет! — Вы хотите сказать, что мало его били? — жестко спросил Айзава. Мицуки побледнела. В ее алых, как у сына, глазах блеснул лед, словно разлитая на морозе кровь покрылась заиндевевшей корочкой. — Я сказала то, что сказала, — зло произнесла она. — Мицуки, перестань, пожалуйста, — попытался вмешаться Масару. — Замолчи и не вмешивайся! — прорычала женщина, даже не посмотрев на мужа. — Не смейте повышать голос в моей школе! — осадил ее Айзава. — Вы не у себя дома. Существуют определенные дни, в которые вы можете навещать сына. Сколько денег он у вас взял? Я сейчас же вам их верну. — Что вы о себе возомнили… — захлебнулась она злобой. Ее лицо исказилось. — Сколько? — строго повторил Айзава. — Семьдесят три монеты серебром и восемнадцать монет железом, — ответил Масару и сразу же получил от жены локтем в бок, но ойкнуть не посмел. — Хорошо. Подождите здесь, — сказав это, Айзава вышел из додзё. Когда он вернулся, родители Бакуго переругивались между собой. Вернее, ругалась Мицуки, а Масару что-то невнятно бормотал себе под нос. Айзава сухо протянул позвякивающий льняной мешочек. Масару, растерявшись, принял его без лишних слов, зато Мицуки, обвинив Айзаву в подкупе, потребовала сейчас же привести Кацуки, чтобы она могла поговорить с ним. Терпение Айзавы закончилось, когда она, задыхаясь и краснея, заговорила о подачках от того, кто не способен уследить за сложным учеником. — Уходите, — проглотив застрявший в горле ком, прервал ее мастер Айзава. — Госпожа Бакуго, вам напомнить, почему ваш сын здесь и как вы благодарили меня за его спасение? Как вы не хотели огласки и скандала и потому решили пожертвовать им, чтобы никто в деревне не узнал о сумасшествии вашего брата и не перестал обращаться в вашу семью за лечением? Как вы переживали, потому что в глубине души всё же любите своего сына? В школе действуют неукоснительные правила. Я не разрешал ему покидать гору, и он понесет за самовольный уход наказание. Вы сможете увидеть его во время летнего праздника. А пока уймитесь и возвращайтесь домой. Ребенок, ставший учеником школы подчинителей, перестает быть частью своей семьи. С момента поступления в школу он посвящает себя миссии подчинения, служению и защите общества от одзи. Ему не запрещено видеться с родителями, но отныне его жизнь навеки отделена от жизни его семьи. Смиритесь с тем, что более не имеете над ним власти, и уходите по-доброму, пока я не запретил вам пребывать на территории школы. Своих решений я не меняю, и, если сделаю это, вы не переступите порог додзё ни завтра, ни на праздники, никогда. Мицуки опустила голову, взяла мужа под руку, прошептала неожиданно глухо и смиренно: «Пойдем», и потащила Масару за собой. Лишь у ворот она обернулась, посмотрела на Айзаву долгим потухшим взглядом и тихо проговорила: — Я знаю, я плохая мать. Да и из Масару не вышел хороший отец. Надеюсь, вы стали для нашего мальчика лучшим отцом, которого он заслуживает. Однажды он уже спас нас от пожара. Спасите и вы его от того огня, что не дает ему покоя. Всё его детство я только и делала, что подбрасывала хворост в костер его сердца, а искр в нем и так всегда было предостаточно. Если он попал в беду, защитите его, ведь вы его учитель, он доверяет вам, как никому и никогда. Я же не слепая, я видела, что он, когда маленьким бегал тайком от нас на гору, уже тогда относился к вам, как к отцу. Я чувствую, наш мальчик в беде. Ее лицо вдруг окаменело, губы побелели, а из глаз потекли крупные слезы. Айзаве стало не по себе. Он еще не видел, чтобы люди так плакали: сдержанно и горько, без единого всхлипа, как будто умер кто-то близкий, а громко, надсадно реветь нельзя, чтобы не нарушить тишину. Нельзя подать виду ни голосом, ни взглядом. Материнское сердце чуяло беду. — Я защищу его, — пообещал Айзава и пошел закрывать за четой Бакуго ворота. Они медленно удалялись вниз по тропе, пока совсем не исчезли за горным выступом: ссутулившаяся маленькая женщина и высокий мужчина, бережно поддерживающий ее под локоть. *** Выехали на лошадях, позаимствованных в деревне, где прошло детство Бакуго. Оказалось, что прошлой ночью из загона пропали две лошади, причем одна из них — любимица Кацуки. Айзава пообещал старику, что непременно вернет лошадок или, если что-то случится, заплатит полную стоимость. Старик никогда не отказывал главе школы подчинителей и в этот раз согласно угукнул, хотя лицо его было мрачным. То ли чувствовал надвигающуюся грозу, то ли переживал из-за пропажи, а, возможно, попросту догадался, чьих это рук дело, и теперь волновался за нерадивого мальчишку, к которому с детства относился, как к внуку. Айзава не стал уточнять, дабы избежать неудобных вопросов. Слухи о появлении в школе диких одзи за день расползлись по округе, и теперь и стар, и млад обсуждали, что случилось на Синей горе. Монахи постарались, этим только дай слух пустить — распространится пуще лесного пожара. Слухи по деревням разбегались еще быстрее. Пришлось убедить старика, что угрозы никакой нет, а тот уже, видят ками, успокоит остальных жителей. Время, проведенное в седле, летело незаметно. Изумрудные поля сменяли поля голубые, дорога огибала темный лес, прыгала от холма к холму, спускалась в прохладные теснины, выныривала из них к солнцу и звенящим насекомым, пока не уперлась в самое глубокое и длинное на пути к реке ущелье. Ученики заметно нервничали. Всё же детские сердца хрупки и доверчивы. Даже шорох полевки способен сбить их с толку, тем более, если все мысли заняты дикими одзи, да еще тем, каково их друзьям одним, без учителей, вдали от школы. Тут даже бесстрастный Тодороки Шото нет-нет да оглядывался назад, втягивал голову в плечи, бросал настороженный взгляд на нагромождения валунов. — Здесь был бой, — Всемогущий указал рукой на каменную насыпь. — Судя по трещинам, кого-то с чудовищной силой впечатали вон туда, но крови нет. Это не мог быть Бакуго. Обычное тело не способно выдержать такой удар. Тот мальчик, который с ним — какой у него одзи? — Я хотел спросить об этом Бакуго, — недовольно проворчал Айзава, кляня себя за нерасторопность. — В ту ночь на склоне он обмолвился, что Киришима спас его. Я собирался узнать как, но оставил разговор до утра. Зря… — Да какой бы ни был одзи, без полного слияния он не может изменить тело подчинителя, — проговорил Камихара. — Значит, либо юный Киришима владеет полным слиянием, либо он сам одзи, — предположил Всемогущий. — Исключено! Он через день бегал к Айзаве и никаких особых способностей, кроме упорства, не проявлял, поэтому раз за разом уходил несолоно хлебавши. Если бы это был одзи, амулеты бы среагировали, да и мы все почувствовали бы тоже. Так, Айзава? — всегда спокойный голос Камихары вдруг зазвучал непривычно напряженно. — Ты же поэтому не принимал его? Айзава отпустил поводья, подошел к камням, коснулся ладонью самой внушительной вмятины с паутиной трещин внутри. — Я сказал ему, что не беру в ученики самоубийц, вообразивших себя воинами. Я дал ему оплеуху, но он не упал. Ту самую, от которой каждый ученик теряет равновесие и падает. У меня было подозрение, что он каким-то образом связан с Чисаки. Всем мастерам известно, какие опыты тот проводил на собственном ребенке. Сначала я думал, что это его сын, но потом, когда мастер Ямада поговорил с сестрой Киришимы, я понял, что это не так. Однако Киришима, судя по всему, знал Чисаки лично или, по крайней мере, видел его. Возможно, он знал и его сына. Я собирался поговорить с ним, но не в лоб, а подвести к разговору так, чтобы мальчишка не закрылся и не напридумывал отговорок. Еще я подумал, что если опыты завершились успехом, и Чисаки испытал свое средство на нем, то перед нами, возможно, ребенок, который наполовину человек, а наполовину одзи. Это объяснило бы, почему ему так долго не давался призыв, ведь отчасти он сам был одзи. Я собирался принять его, но прежде мне нужно было понаблюдать за ним издалека. Он был на виду в Шинджу, а потом случилась неприятная история на празднике, и я всё переиграл. Но я не жалею об этом. Кем бы ни был Киришима, он хороший мальчик, и Ямада уже вызвался взять над ним шефство, когда наказание Бакуго завершится. Я не отдам одзи ребенка, спасшего моего… ученика. Откровение, словно задушенное, повисло в прохладном воздухе. Больше мастер Айзава не проронил ни слова до самой стремнины. Остальные молчали, думая каждый о своем. Осмотрев камень, обвязанный тряпицей, Айзава подтвердил, что ткань очень похожа на ту, из которой сшита рубашка Киришимы. — Выходит, они пытались ему помочь… — пробормотал мастер Камихара, разглядывая остатки пепла на земле и выжженные черные проплешины. Некоторые подпалины были вытянутыми, словно следы от когтистых лап, а по сторонам от них располагались углубления, как будто землю в гневе лупил чей-то заостренный хвост. — Глава, взгляни! Айзава уже видел подобные следы в их собственном школьном саду. С кем же пришлось столкнуться Бакуго, что он пошел на этот отчаянный, смертельно опасный поступок — слияние со своим одзи? С одним из самых страшных, самых непокорных стихийных! С тем типом одзи, что обычно выбирал себе либо сильнейшего в будущем подчинителя, либо черного мага. С тем типом, слияние с которым грозило смертью, если не контролировать каждый этап, вплоть до дыхания. Он был мало того что огненным, так еще и подземным. Одним из древнейших. Он чуть не погубил Кацуки в школе. И он же спас его от неравных вражеских сил. Позволил неопытному мальчишке слиться с ним и оставил в живых. Или это Кацуки каким-то чудом договорился с ним? Сколько же всего им нужно было обсудить, как учителю и ученику! Айзава понурил плечи. Ему было чем гордиться, и было чего бояться. Полноценное слияние должно было проходить под его присмотром, и то, что его ученик был вынужден учиться сложнейшему из искусств в одиночестве, неимоверно печалило. И пугало. Как назло, Всемогущий сочувственно коснулся ладонью его плеча. Молча. Потому что всё понял без слов. Взяв себя в руки, Айзава низко поклонился Камихаре. — Прими мои соболезнования. Я высоко ценил инструктора Горо, он был одним из лучших учеников нашей школы. Он отдал жизнь ради детей, это поступок настоящего подчинителя. Каждый год смерть забирает лучших из нас, но мы сами выбрали этот путь. Кажется, он никогда не закончится, сколько бы одзи мы ни уничтожили, — Айзава посмотрел на могильный камень и добавил. — Если бы мы, старики, правильно наладили этот мир — в нем не было бы столько смертей, горя и несправедливости. Говорим другим, как жить, а сами сбиваемся с пути. Ладно, чего уж теперь. Поехали, время не ждет. — Тут ты прав, — глухо отозвался Всемогущий. — Полностью прав, мой старый друг. На этих словах он первым пошел дальше по тропе. Зашелестели под ногами камушки, а мир, несмотря на грохот воды и суету насекомых, сделался вдруг на мгновение безмолвным. Айзава подал знак продолжать путь. — Какая же в горах тишина… — невпопад прошептал мастер Камихара, задержавшись возле памятного камня. — Пойдемте, учитель, — Мидория протянул Камихаре неровный кусочек ткани, оторванный от тряпки, привязанной к могильному камню. В глазах Изуку блестели слезы, и не склонный к нежностям Камихара потрепал его по волосам, взял протянутую тряпицу и спрятал в складках кимоно. — Мы найдем твоего друга, — тихо ответил он, пропустил Мидорию с Тодороки вперед и пошел замыкающим в их группе, растянувшейся вдоль реки. *** Бывало, по горной долине в Аомори разносились вести, что в деревне за Волчьим холмом мертвая жена вернулась ночью, дабы избить сковородкой пьяного мужа, который потратил на выпивку последние гроши. А в деревне Шинго один охотник, порванный волком на смерть, залез на крышу, стал ее разбирать, срывая солому, увидел в образовавшееся отверстие жену, которая в тот момент веселилась с его другом, и стал голосить так страшно, что оба изменника сошли с ума от ужаса прямо на месте в чем мать родила. В те дни всё списывали на одзи, что в изобилии водились в лесах и наводили морок. С появлением Всемогущего количество таких новостей резко сократилось, пока и вовсе не перестали болтать всякую ерунду. Теперь народ обсуждал предстоящие праздники и ярмарки, за редким исключением неудачные встречи охотников с медведями и волками. Но про одзи никто не забывал. Справедливости ради нужно сказать, что в Аомори были и такие деревни, где никакие покойники не чудились добропорядочным жителям и никакими криками не лишали их рассудка, не вваливались в дома и не наводили шороху. А сейчас, когда подчинители очистили горы от самых опасных из чудовищ, жизнь стала не то чтобы легче, но определенно спокойнее, и мерещилась всякая небывальщина только самым отъявленным пьяницам. Хотя несчастия всё равно случались, но какие-то обыденные, что ли. Вот и деревня Шинго мало чем отличалась от таких же деревень за пограничной рекой. Казалось, жизнь в ней шла своим чередом, без происшествий. Всё было тихо в сгущающихся вечерних сумерках. Однажды на занятии по медитации Айзава услышал от своего учителя, что иных миров гораздо больше, чем принято считать. Что, помимо параллельных миров с мертвецами и духами, небесных с богами и подземных с одзи, миров столько, сколько людей на земле. Что каждый человек живет в своем собственном мире, на своей горе. У одних гора до звезд, у других — не выше терновника. У одних — на горе дом построен, огород цветет, рис зеленеет, дети резвятся в солнечных лужах. У других к горе примыкают озера, долина и соседний край. У третьих — не только долина, но и земли за перевалом, реки и далекие леса на юге, степи далеко за густыми лесами и море до водной преграды далеко за степями, а еще люди, живущие за перевалом в тех лесах, степях и на берегу моря. Бывает так, что у одних гора хоть маленькая и тесная, зато прочная и не знает ни оползней, ни обвалов. А у иных гора велика, и мир, примыкающий к горе, велик, да только ломается на части, проваливается под землю от одного порыва ураганного ветра. И на этой горе находится всё, что человек когда-либо видел, слышал и узнал, во что верит и чего боится. Что гора может расти до самого неба, а может уменьшаться в размерах, превращаясь в холм, и всё это зависит от того, сидит ли человек на одном месте или путешествует, живет ли одним днем или мечтает, думает, учится новому. И что одзи, словно опавшие листья, падают с высоченных деревьев, которые горам не принадлежат, разносятся ветром, шелестят под ногами, вплетаются в жизнь бесчисленных гор, а иные пытаются горы эти низвергнуть, себе подчинить, чтобы не было на свете никаких гор. Чтобы простиралась до горизонта одна равнина, на которой людям негде было бы укрыться от них. Теперь, глядя на деревню перед собой, Айзава вспоминал слова своего старого учителя и думал о том, что Бакуго пропал, потому что спустился со своей горы. Потому что за перевалом разглядел то, что могло бы спасти гору мастера Айзавы от надвигающегося землетрясения, и решил вдоль и поперек пройти эти земли, но дотянуться до призрачной надежды. А деревня жила своей жизнью. По деревянным настилам от дома к дому с криком и смехом носилась ребятня. Возвращались с охоты мужчины. Вкусно пахло тушеными овощами и мясной похлебкой. У входа в рёкан было шумно. На синеющем небе появлялись первые неяркие звезды. До ночного поезда было еще много времени. Что-то в Шинго с первого взгляда не понравилось Айзаве, чего не было, когда он был здесь проездом много лет назад. Что-то, что не заметили другие мастера, когда искали детей со способностями к подчинению, потому что было оно не материальным. Иллюзорным. Просто, как и Всемогущий, Айзава несколько раз ездил на север, в его далекие деревни, и знал, что бывает неуловимое чувство присутствия не одзи даже, а как будто его духа. Поземки, запорошившей когтистые следы. Так в бане пахнет кошкой, проспавшей в ней всю ночь — вроде бы не нассала в углах, а всё равно запах влажной шерсти мерещится всё утро и весь день. — Пора навестить старосту, — Айзава посмотрел на Камихару. — Будь готов активировать амулет. Проверим, что тут творится. Полночь, подожди нас с учениками возле пруда. Всемогущий, а тебя я прошу осмотреться, ты сделаешь это лучше и быстрее всех. Всемогущий кивнул и свернул на соседнюю улочку, быстро скрывшись за поворотом. *** Староста Окияма Акихиро пригласил их в дом, гостеприимно предложил красного чаю, согревающего с дороги, но Айзава отказался. По словам Акихиро, никакого мальчика со способностями к подчинению в Шинго никогда не было, что, видимо, ученик школы подземного дракона что-то перепутал, а паромщик часто путникам байки травит да чепуху всякую. Да, были ребята, пришли, помогли с одзи, их проводили до станции, посадили на поезд. — Можете посмотреть сами, господа подчинители, мы ничего не скрываем. Хоть все дома обойдите, я не против, подчинителям всегда помогаю. Вот и ученикам вашим помогли. Они нам, мы — им, — с обидой в голосе сказал он. Айзава с Камихарой переглянулись. О паромщике они и словом не обмолвились. Старик всю дорогу был молчалив. Поведал только, что подсобил двум мальчикам, а те помогли изгнать одзи. С чего бы старосте вспоминать о нем? Поведение Окиямы с каждой минутой выглядело всё более подозрительным. Да и последовал он за ними с какой-то уж абсолютно не старческой прытью, перед уходом что-то прошептав на ухо помощнику. Айзава подал знак мастеру Камихаре. Амулет вспыхнул опасно-алым цветом, и в то же мгновение с боковой улицы раздался грохот, как будто в дерево угодила молния, оно не выдержало, треснуло и повалилось наземь. И сразу же за шумом рассеялась магическая пелена. Чистое небо затянуло серой облачностью, аккуратные дома покосились, а из ближайших к ним окон моргнули два огненных глаза. — Суки… — зашипел идущий позади староста Акихиро. Его очертания дрогнули, и из старика он превратился в стройного высокого мужчину лет сорока. Кольца шарфа Айзавы метнулись к нему, но промахнулись. Акихиро в восходящем потоке воздуха взмыл в небо. Вокруг него искажала пространство, дрожала, переливаясь прозрачными тугими волнами, магия. Порыв ветра — и он уже был высоко, недостижимый для шарфа. А вокруг приходили в себя впавшие в оцепенение люди: оглядывались удивленно по сторонам, как будто не они только что возвращались домой с охоты, зелень на площади продавали, деревянные игрушки выставляли у входа в лавки. А за линией невзрачных домов Всемогущий уже сражался с дикими одзи. Крышу одного из строений сорвало, и ввысь взметнулся поток мутного черного пепла. Камихара рванул ему наперерез, призвав своего одзи, который в ту же секунду проник в живой пепел. — Ну что, дознались? Радуйтесь, подчинители: еще одна деревня из радостно живущей превратится в руины, забытые всеми богами! Радуйтесь, пока можете! — истерично захохотал Акихиро. И вдруг совершенно неожиданно зазвучал густым басом, свинцовым, скрипучим, спокойным. Каждое произнесенное им слово как будто расходилось трещинами, сыпалось осколками на землю. — Жила была деревня, никому не мешала, никто ведать не ведал, что забыли о ней давно, что бросили ее, оставили на растерзание беспощадному времени. Кому нужна развалюха с десятком домов? Я! Я сделал ее счастливой, вернул ей прежний облик! Никого одзи не трогали, до этого сраного мальчишки! Подчинителей всегда ровно столько, сколько согласны кормить рисоводы. Большинство из вас даже не знает, как сложен этот мир, и не желает знать! Мир — это сложное театральное представление. Недоглядел я за паромщиком. И за мальчишкой с его сучьим отцом не доглядел. Театр разрушен, сам виноват, но скоро в округе не останется ничего, и вашей горы тоже не будет. Шигараки к чертям разнесет ее, не оставит на ней ни камушка, ни пруда! Потому что вы вечно лезете туда, где вас не ждут. Решаете, что лучше для людей, как будто вас кто-то просит. Сражаетесь там, где можно найти компромисс, потому что вас кормят за это — кто-то от невежества, кто-то по глупости. Тянете за собой беду! Как те дрянные мелкие подчинители! Зря я их отпустил. Решил не вмешиваться, подумал: «И так сдохнут». Передали весточку, сученыши… Даже если догонят Твайса, он с ними мигом разделается. Хриплый надменно-радостный хохот бесплотным дождем опустился на разбитую деревню. Растаял в густой облачности вместе с Акихиро, а следом за ним и его помощник с незапоминающимся лицом: стоял на пороге дома и исчез. В недоумении бродили по улицам люди, потерянные, озадаченные, опечаленные представшей перед ними разрухой. Мальчишка со способностями нашелся быстро: сам выскочил на дорогу. Он вытирал кулачком слезы и всё твердил, что его защитил каменный монстр, который почему-то был к нему очень добр, в отличие от отца. — Что думаешь, глава? — спросила Полночь. Она вместе с Мидорией, Тодороки и Иидой только что расправилась с четырьмя одзи. Ученики тяжело дышали, стоя за ее спиной. Мидория потирал ушибленное бедро, а Тодороки удивленно смотрел на оттаивающие пальцы, задетые оледенением его стихийного. Всё произошло слишком быстро. Деревня была обычной, как вдруг пошла рябью, пропуская в мир жутких воздушных чудовищ, почувствовавших лакомую добычу — подчинителей. Мидория среагировал первым, скрутил зелеными жгутами алое чудище, что ветром меняло форму своего колючего, покрытого изморозью тела. Тодороки достался грозовой верзила. Он заморозил его, чтобы затем разбить вдребезги, огнем развеять остатки грозового тумана. Иида с Полночью на пару сражались с двумя похожими друг на друга монстрами, превращавшими воздух в ледяной смерч. Она усыпила их, подобравшись к шипастым мордам, а Иида, ворвавшись в вихрь на бешеной скорости, одним ударом расколол их похожие на заснеженные корни тела. Амулет больше не светился алым, перейдя на ласковое золотое сияние — ни следов магии, ни одзи в деревне не осталось. Айзава дал всем перевести дух и, дождавшись полного внимания, заговорил: — Несомненно, староста — маг. Придал полуразрушенной деревне красивый вид, затуманил сознание жителям, а может, просто убедил их, что так лучше, а те поверили и приняли магию и всё, что с ней связано. Он же спрятал мальчика со способностями, держал поблизости одзи или приманивал их, жителей жрать не давал, но зачем и почему, нам еще предстоит выяснить. И так продолжалось, как минимум, несколько лет. Возможно, Кайоши использовали, и ключ в его стихийном одзи. — Похоже на то, — Всемогущий неожиданно возник рядом, вытирая пот со лба. Он запыхался. Было видно, что сражение далось ему с трудом. — Все уничтоженные нами одзи — воздушные. Это явно неспроста. Что-то тут готовилось — что-то очень страшное. Один чересчур резвый одзи чуть не сбежал от меня. Я догнал его на могильниках, а там столько наспех насыпанных холмов, поросших бурьяном... Ни в одной деревне такого не видел. — Думаю, это дело рук не одного старосты, — пробормотал Камихара. — Мы ведь были здесь и ничего не почувствовали. Как такое может быть? — Разберемся. Вас я ни в чем не виню. Сейчас важно то, что на школу подземного дракона готовится нападение, — произнес Айзава. — Что? — синхронно воскликнули Мидория и Иида. — Староста Акихиро бросил в сердцах. Однако… Он не церемонился, поняв, что его тайна раскрыта. И либо сказал правду, будучи уверенным в превосходстве своих соучастников, либо решил спровоцировать нас на возвращение в школу. Полагаю, он понял, зачем Бакуго с Киришимой идут на север, помог им для отвода глаз, убежденный, что они все равно погибнут. Значит так. План меняется. Всемогущий, угроза для школы не мифическая. Как мастер, я обязан вернуться. Как учитель, я должен продолжить поиски Бакуго. Ты найдешь его быстрее. Используй всё, что у тебя есть, чтобы догнать учеников, забрать у врагов сутру и защитить наши земли. Камихара, Мидория и Тодороки пойдут с тобой. Я вместе с Полночью и Иидой вернусь на гору. Айзава прислушался: птицы молчали, а еще совсем недавно пели песни, прячась в лесных зарослях. На лужайках перед домами, где росли дикий щавель и какая-то сорная трава, гудели насекомые. В пруду громко квакали разбуженные лягушки. За деревней над полем низко летали два ястреба. Воздух резко потеплел, сомкнулся тяжелым душным покрывалом, и Айзава потряс головой, прогоняя наваждение. Столько ошибок подряд он еще ни разу не совершал! Несколько лет, проведенных в относительной безопасности на горе, расслабили его. Вот уж действительно, кроме самого себя, винить было некого. Кайоши испуганно жался к Всемогущему, неподалеку стояла мать мальчика. Она еще не знала, что сегодня лишится помощи сына навсегда. Ругалась черными словами старуха, обнаружившая вместо уютной лавки накренившийся сарай. Озиралась по сторонам, но как будто соображала чуть больше остальных растерявшихся людей. Может, потому что тоже когда-то была со способностями. Несколько мужчин, среди которых был горластый приметный здоровяк, потрясая руками, шли к ним со стороны рёкана, но остановились на полпути — то ли решили не связываться с подчинителями, быстро расправившимися с одзи, то ли осознали, что за связь с магом могут быть наказаны по всей строгости. А потом небо на юге озарилось синим пламенем. Закричал далеко в лесу филин. Его гулкий, протяжный крик, пробирающий до костей, казалось, был слышен по всей деревне. — Одзи раздери этих магов, — нахмурился Айзава. Его взгляд стал железным и непроницаемым. Он ненавидел, когда планы приходилось менять трижды на дню. — Всемогущий, возвращаемся. Вдвоем. Иида, выйдешь на тракт и, не сворачивая, побежишь в Шинджу к старосте, оставишь ребенка у него и сам останешься, скажешь: «Мастер Айзава передает: сигнал алый». Камихара… — Не трать время, глава, я понял. Мы пойдем за Бакуго Кацуки, — сказал Камихара. — Не лезьте на рожон. Особенно ты, проблемный ребенок, — Айзава строго обратился к Мидории и Тодороки, присев на корточки перед первым, долгим взглядом посмотрев ему в глаза. — Слова Камихары и Полночи для вас закон. Всё поняли? Ученики, сглотнув, кивнули, но Айзава им не поверил. Ни глазам их, ни тихим: «Слушаюсь». Знал, что совершаются поступки не просто так, и оба ученика его давно всё обдумали, решились — и теперь делают то, на что решились. Без сомнений, не безвольно, не как младенцы или безумцы, а как взрослые люди, которых он, как мог, успел воспитать. Да только взрослые поступки всё равно исходили от детей: решительности и воли в обоих с прошлого года прибавилось, а вот прибавилось ли рассудительности, Айзава не знал, поэтому-то и не торопил Всемогущего, когда тот делал прощальные наставления ученикам. И ничего не сказал на обещание найти их, как только все дела в школе будут улажены, потому что верил ему, хотя они и не были закадычными друзьями. Небо озарил еще один огненно-голубой всполох, который вспыхнул значительно дальше, чем предыдущий. Дальше от деревни Шинго, ближе к их Синей горе. Он залил неестественной сияющей лазурью весь горизонт за стремительно темнеющим лесом. Всемогущий призвал одзи, способного прыжками преодолевать большие расстояния по воздуху, и жестом позвал Айзаву ухватиться за его плечи сзади. Неуверенный, наивный вопрос Мидории, понимали ли жители Шинго, кто всё это время жил с ними обок, так и остался без ответа. Примечание: Название главы — это часть стихотворения, которое было написано на одном из сорока тысяч вееров, расписанных Тэссю в последние пять месяцев его жизни, чтобы достать деньги для зала кэндо: Храмовый колокол — Его чистый звон Рассеивает облака иллюзий Всех тех, кто Внемлет ему.