Будда терпит трижды

За окном поезда мелькали рисовые поля, упирающиеся в далекие синеватые горы, буковые леса и снова зеленеющие поля, которых становилось всё меньше — всё больше пространства захватывало море кряжистых деревьев, всё выше поднимались горы, всё чаще на горизонте сверкали снежные шапки. Чем дальше на север, тем безжалостней была зима. Хотя Бакуго читал в толстенной географической книге, одолженной у мастера Айзавы, что были времена, когда зима приходила покладистая, длилась всего два месяца и быстро отпускала из плена землю. Отдавала теплу и солнцу мир, чтобы вернуться в декабре. Не жадничала, а порой даже скупилась на холода. Но, правда это или вымысел, Бакуго понятия не имел. Просто вспомнил отчего-то, глядя на белые пики, а затем потянулся от всей души. Киришима заворчал под боком и нехотя проснулся. — Надо повязку сменить, — сонно сказал он, зевнул и снова заснул, уткнувшись носом в плечо Бакуго. Кацуки не стал его будить. Поезд остановился на станции. В вагон вошли двое стариков, внимательно оглядели попутчиков и устроились неподалеку. Кацуки помассировал затекшие пальцы обожженной руки и принялся размышлять о том, как же так вышло, что мастера школы подземного дракона проглядели Кайоши. Странно, ведь они ежегодно ранней весной и поздней осенью обходят деревни в их регионе в поисках детей с силой подчинения. Бакуго нутром чуял неладное, и староста ему не понравился: не был он похож на жителей Шинго, выглядел чужим на их фоне. И паромщик что-то недоговорил, хотя и собирался: Акихиро, не терпя возражений, отправил его к реке, дескать, восход на носу, за дело приниматься пора, самое время рабочий люд в Акиту перевозить. До Шинджу по тракту было рукой подать, в отличие от ближайшего городка в Аомори, до которого еще на поезде доехать надо было. Вот многие и устраивались на работу в соседнюю провинцию. Кацуки зевнул. Рисовые поля за окном закончились. Теперь плотной стеной прижимались к железной дороге буковые деревья вперемешку с кленами, мерцали в солнечных лучах бесчисленные речки и озера. От непривычного мельтешения его замутило. Бакуго полез за водой в рюкзак, чем окончательно разбудил Киришиму. Киришима протер глаза и смущенно пробормотал: — Прости, я заснул. Сейчас всё сделаю. Долго нам еще ехать? — Не знаю, — буркнул Кацуки. — Но следующая остановка — конечная. Видишь тех стариков? Смотри, как расположились, обедают. И мужик с портфелем спит. Значит, время есть. Не скоро приедем. — Угу, — кивнул Киришима, попил воды и полез за бинтами. Как только с перевязкой было покончено, Эйджиро пересел на сиденье напротив, прикусил губу и замер в ожидании. — Ну чего? — огрызнулся Бакуго, когда молчаливое разглядывание затянулось. Потревоженная рука ныла, хотя уже и не так сильно, как прежде. Воспаления вроде бы не было, и ожог постепенно затягивался. — Ты обещал рассказать про боевую миссию. Ты ведь уже сражался с одзи, сам говорил. В Шинджу я много всего про тебя, Мидорию и Тодороки слышал. Про то, как вы детей спасли. В основном, о тебе говорят, конечно. При упоминании Дэку Бакуго скривился. — Да, и почему ты Мидорию недолюбливаешь? Он же хороший парень. Дружелюбный. Добрый. Чем он тебе так насолил? — Ты уж определись, про что рассказывать. Я трындеть весь остаток пути не намерен. Киришима крепко задумался. Было бы идеально узнать про всё по очереди. Но про миссию, наверное, интереснее в рёкане, в снятой на двоих комнатенке. Зарыться в одеяло и чтобы дыхание замирало в ночной, шуршащей голодной мышью темноте, а в туалет потом бежать вместе, оглядываясь по сторонам, едва заслышав шорохи и вздохи, коими полны рёканы. — Расскажи про Мидорию, — тихо попросил он. — Не хочу про этого задрота, че пристал, — цыкнул Бакуго и отвернулся к окну. — Можешь вообще ничего не рассказывать, — надулся Киришима и тоже уставился в пролетающий мимо пейзаж. Он устал, избитое тело ломила нудная, ноющая боль, а быстрый, неглубокий сон не очень-то помог отдохнуть. Еще и вредное настроение Бакуго начинало раздражать. Бакуго дремал, а Киришима решительно вознамерился на него не смотреть. Сначала рассерженно пялился на знакомые дремучие леса, затем на свои руки с ободранной в нервном порыве возле ногтей кожей и снова в окно, нет-нет да переводя взгляд на Бакуго, который даже в полудреме хмурился, скрестив руки на груди и наморщив нос. — Придурок, — прошептал Киришима. — Сам такой, — буркнул Кацуки, не открывая глаз. Дальше ехали в молчании. Лишь изредка сбоку перешептывались старики, кряхтел дед, покашливала в кулак его жена. Конечная станция встретила мальчиков сараюшкой с покатой крышей, растущей возле нее дикой сакурой и лесом по другую сторону железнодорожных путей. За сараем, где дежурил начальник станции, дорога устремлялась по пологому склону вниз в долину, в самом сердце которой бурыми паучьими лапами цеплялся за холодную землю маленький городок, в котором деревянные дома соседствовали с такими же невысокими каменными строениями. А еще дальше, за городом, полем и невысокими холмами, переливалось золотыми отблесками синее полотно. — Море, — протянул Киришима, коснувшись локтя Бакуго. Первые мгновения Бакуго не отвечал, стоял весь напрягшийся и серьезный и сосредоточенно смотрел вдаль. Из-за сараюшки выбежала собака. Не потревожив густых цепких кустов, растущих неподалеку от сакуры, она прошмыгнула мимо них, хвостом задела Бакуго и стремглав понеслась к воротам города. — Только на картинках его видел, — очнувшись, признался Кацуки. — Оно суровое, но красивое. Сильное. Гневное. Но бывает дружелюбным. Прям как ты, — улыбнулся Киришима и вовремя отскочил в сторону: плечу досталось, но не так сильно, как могло бы. — Посмотрим, — ухмыльнулся Бакуго. — Сначала город проверим. Если монаха и мага здесь не найдем, спросим на переправе. Они же по воде ходить не умеют, билеты на паром возьмут, а это значит, их им продадут и наверняка запомнят. Монахов обычно все помнят. — Может, перекусим сначала? — решил всё же уточнить Киришима. — Потом перекусим, как поймем, в городе они или уже плывут на Хоккайдо. Потерпи, дикобраз. Голод очищает не только желудок, но и мозги, — сказал Бакуго и, пропустив стариков вперед, стал спускаться в долину. — Ага-ага, как же, — проворчал Киришима. — Это кому как. Бакуго сделал вид, что не расслышал недовольную болтовню своего ученика и злорадно ухмыльнулся: а вот нечего было задавать в поезде неудобные вопросы, еще и тогда, когда чертовски хотелось слиться с сиденьем, поглядывать в окно и дремать, не думая ни о чем. Имя Дэку разбередило не только детские воспоминания, но и тревожные мысли об Айзаве. Первые были раздраженными, но как-то уж совсем лениво, а вторые — мучительными, тяжелыми, как валуны по дороге к их пещере. — Если не найдем похитителей и придется плыть на Хоккайдо, сможем поесть в одном трактире, там недорого и вкусно, всё равно следующий паром только вечером, — Киришима догнал Бакуго, когда они уже спустились с холма и шли по направлению к городской улице. В Аомори города были открыты в любое время суток, в отличие от городов Акиты и тем более центральных регионов. Пост на воротах пустовал, хотя стражники тут и были: патрулировали дружинами по два-три человека. Всё же море под боком, а море не только кормит, но и приносит на волнах опасность. — С чего ты взял, что паром теперь только вечером? — спросил Бакуго, осматриваясь. Город как город, похож на Шинджу, только прохладнее, и цветущих сакур здесь было меньше. В основном, по обочинам росли клены. — Солнце на западной стороне. Значит, паром, уходящий в полдень, мы пропустили. Следующий будет вечером. Я был тут. Не думаю, что расписание поменялось. — Ясно, — фыркнул Бакуго. — Не расслабляйся, дикобразище, по сторонам смотри. Нам нельзя их упустить. Хотя эти твари наверняка в полдень уплыли: на ночной поезд-то они успели, в отличие от нас. Вряд ли они задержались, чтобы отожраться в дорогу. Вон как спешили: утреннего поезда дожидаться не стали. Киришима согласно хмыкнул, тряхнул лохматой головой и сосредоточился на лицах людей, спешащих по делам, приоткрытых окнах и сёдзи. Город тихо дремал в весенней солнечной дымке, урывками переругиваясь торговцами, ворчащими рыбаками и негодующими матерями, которые никак не могли загнать домой детей после окончания занятий в школе. *** У открытого очага, дышащего жаром, повар и его помощники нанизывали на бамбуковые палочки кусочки курицы и внутренностей, чтобы затем поджарить их на углях, лепили удон* и наполняли горшочки, которые впоследствии отправлялись прямиком в хибачи. Хозяин заведения следил за порядком из-за невысокой стойки, на которую выставлял наполненные пенной брагой чашки. Идзакая* постепенно заполнялась людьми, которых безмолвно зазывал на поздний обед потрепанный красный бумажный фонарь у входа. — Ну что, подведем итог, — облизнувшись, Бакуго придвинул к себе горшочек с матаги-мэси*: кроликом, приготовленным с грибами маитакэ, бамбуком, корнем лопуха, горной морковкой и ростками сои и помещенным поверх белого риса. Пахло сногсшибательно. — Я же говорил, билетер монаха запомнил. Итак, как я и думал: они уплыли на дневном пароме. Я бы на их месте поступил точно так же. Через веревочную занавеску в половину высоты входа в трактир ввалилась группа рыбаков в провонявших солью и рыбой одеждах. Они с грохотом стали двигать стулья, рассаживаться за соседним низким столом и первым делом заказывать пиво. Киришима, сидящий к ним спиной, обернулся. — Угу, — крякнул он, дождавшись, пока те устроятся, и зачавкал своей порцией, жадно облизывая сок с пальцев, которыми вытирал подбородок. — Ты ешь лучше, пока горячее, потом обсудим. Скажи — вкусно? У нас тогда совсем мало денег было, и мы с сестрой один горшочек напополам навернули в ожидании поезда. Какое же объедение! Ты не представляешь, как я мечтал о целом горшочке! Дома в Шинджу мы самое простое едим: рис, овощи с зеленью, такое вот. Да и в местном трактире в меню ничего подобного я не видел. — Вкусно. Смотри не подавись, заглатываешь кусками. Потом ныть будешь, что живот болит, — усмехнулся Бакуго. Блюдо действительно оказалось очень вкусным, хотя и совсем не острым, и стоило на удивление недорого. А то, что Киришима тему перевел, так и не страшно: идзакая не лучшее место для подобных разговоров. В рёкане за закрытыми дверями всё безопаснее: лишних ушей нет. — Это ж всего однажды было! — скорее для виду возмутился Киришима. — Сам же разрешил добавку взять, а потом на тренировку погнал, даже получаса не прошло! — Это потому что ты, обжора, должен сам своей дурной башкой думать! Какая добавка на обед?! Ты что, в начальной школе? Ха! Однажды, говоришь? А как ты полночи стонал после добавки на ужин?! Я еле поднял тебя на утреннюю разминку! Забыл, дикобразище?! Киришима с виноватым видом уткнулся в горшочек. — Так это же другое! Тут овощей много и нежирно! Кролик — легкое мясо и усваивается быстро. Опять же бульон для хорошего пищеварения, — смущенно ответил Эйджиро и отпил из небольшой круглой мисочки, в которой в прозрачной, слегка маслянистой душистой жидкости плавал мелко порезанный зеленый лук. — Вот ты не можешь без спора с учителем, да? — Кацуки сердито свел брови. — Ешь и пойдем на паром. Хочу у борта сидеть! Сейчас все лучшие места разберут, пока мы тут лясы точим. — Ты же сам сказал не заглатывать пищу, а теперь торопишь? — хихикнул Киришима. — Ты придурок, дикобразина! Я сказал жрать нормально, не спеша, а не трындеть и не спорить с учителем. Разницу догоняешь? Спокойно поесть — пойти на паром. А не отвлекать меня, терпеть не могу, когда меня от еды отвлекают. Остынет всё, пока ты со мной спорить будешь. Послушал учителя, поел спокойно, пошел место хорошее для учителя занял. Всё! Выполняй! Киришима улыбнулся, поднял большой палец вверх и, получив палочками по лбу, вернулся к матаги-мэси. *** Паром, длинный и широкий, с высокими бортами и отдельным местом для перевозки грузов, которое было защищено от снега и дождя плотным темно-зеленым тентом, неустанно принимал коробки с товарами. Невнятным гулом откуда-то из железного нутра он то и дело отзывался на резкие порывы ветра. Поднялась одинокая волна, и судно припало левым боком к воде, вознося правый, а потом выровнялось, издавая при этом такие звуки, что можно было подумать, что в нем заперта сотня не меньше мелких злобных древесных одзи, изводящих путников, заночевавших в лесу, треском и перешептываниями. Как и обещал, Киришима прибежал к началу посадки и занял место у борта, подальше от потенциально любопытных ушей. Бакуго задержался у мостков, рассматривая изобретение человечества, которое раньше видел только на картинках, а, когда ступил на палубу, сунул руки в карманы и несколько раз топнул ботинком, как будто пытался прощупать доски на прочность. — Давай сюда! — помахал ему Киришима. — Мне в первый раз тоже не по себе было. Быстро привыкнешь, если морской болезни не будет. — Чего? — переспросил Бакуго, устраиваясь рядом и заглядывая за борт. Там, в зеленой глубине, мелькнула стайка проворных рыбок. — Некоторых укачивает, и их тошнит, — пояснил Киришима. — Не ссы, после наших тренировок тебя нигде не укачает, — фыркнул Бакуго, отметая саму мысль о подобном в отношении себя. В это время тепло одетые мужчины с суровыми лицами образовывали небольшие группы: не дожидаясь отплытия, сдвигали скамьи, раскладывали еду, разливали в крохотные плошки саке, доставали сёги*. Партию играли по двое, остальные обсуждали ход игры, подбадривали и попросту делились новостями прошедших будней. Кто-то ехал на подработки в Хакодате, кто-то наоборот — возвращался домой, отработав оговоренный с работодателем в Аомори срок. Прозвучал свисток, и в центр палубы вышел помощник капитана, крепенький мужичок со щетиной недельной давности. — Меня зовут Мицуо, добро пожаловать на паром «Кит». Я знаю, что для многих из вас это рутинное мероприятие, но в мои обязанности входит ежедневно повторять правила. Через пять минут мы отходим, и приблизимся к Хакодате, когда начнет смеркаться. Это опасное время суток, поэтому рекомендую не задерживаться в порту и сразу идти в один из трех рёканов. Так сложилось, что в этом месте начинается старая железная дорога, которая ведет на север. Поезд-призрак давно никто не видел, однако сегодня утром я получил известие от капитана «Метели» о том, что нечто похожее на гудок призрачного поезда слышали пассажиры, когда паром швартовался. Я не вправе диктовать вам, что делать, но, ради ками, держитесь подальше от железнодорожной станции в ночное время. В случае нападения морских одзи спускайтесь в трюм и ждите дальнейших указаний. Амулеты развешены вдоль бортов, в хвостовой и носовой частях, снимать их строго запрещено и наказывается арестом. На этом всё. Паром загудел, дощатый пол завибрировал, двое матросов побежали отвязывать швартовые канаты. Сизо-синяя даль дрогнула. Солнце спряталось за облаками еще до наступления сумерек. Погода портилась на глазах, ветер усиливался, с моря надвигалась метель. Отчетливо запахло снегом. — Чувствуешь? — спросил под боком Киришима. — Не пойму, иллюзия это или нет, — нахмурился Бакуго, принюхиваясь. — Не иллюзия, — вздохнул Киришима, вытаскивая из рюкзака куртку. — На море холодно, лучше тоже надень. В Хакодате снега, возможно, уже нет, но, чем дальше на север, тем его больше. Там, где мой дом, он до конца никогда не тает. Так, слегка уходит в землю, оставляя черные прогалины, и лес из-за этого кажется пятнистым, как больной в лишаях пес. Жил один такой на помойке, мы его с сестрой подкармливали, а потом сдох от холода. Замерз как-то ночью. — Хреново! Мой одзи не любит холод, — пробормотал Бакуго, почему-то ясно представив себе картину: окоченевшего пса и мелкого Киришиму с полной миской еды в руках. Наверняка этот придурок плакал. Бакуго тряхнул головой, прогоняя наваждение. — И часто одзи нападают на паромы? — Не знаю, — пожал плечами Киришима. — Но такое случается, и кто-то выживает. Я общался с человеком, который выжил. Он помог нам переправиться в Аомори. Так вот, он рассказал мне, что Всемогущий что-то сделал, и нападений стало меньше. Чаще всего они происходят осенью в период ледяных дождей и в сильную метель. — Расслабляться всё равно нельзя, а правила безопасности тут — что они есть, что их нет. От разъяренных одзи в трюме не спрячешься. Так что смотри в оба, дикобразина, а не на меня, — с незлою насмешкой проворчал Бакуго, ерзая на жесткой доске. Под грязно-молочным небом один за другим шагали приземистые холмы зелено-синей воды. Всё в Бакуго от волнения пружинило подобно тонкой бамбуковой палке, и тошнота то подступала, то отбегала прочь. Бакуго подавался вперед, вглядываясь в полчище волн, а когда какая-нибудь особо резвая плескала брызгами в лицо, вжимался спиной в скамью, крепко стискивая сиденье пальцами. Морской воздух прочищал нос, иногда из-за свежести становилось больно дышать. Привычное к нагрузкам тело постепенно адаптировалось, но всё же горный воздух был роднее и приятнее. Киришима полудремал в обнимку с рюкзаком. Приходилось несильно пихать его локтем в бок, чтобы не засыпал. Мужики, прерываясь лишь на выпивку и перекус, играли в сёги, но вскоре и они превратились в белый шум. В очередном мини-походе по палубе, чтобы размять ноги и справить нужду в отведенном для этого месте, Бакуго заметил вдали берег, вытянутой подковой обрамляющий далекие горы. Смеркалось. Вот зажглись огни, по которым можно было распознать расположение домов. Слева, на взгорке, угадывались очертания замка, но было не разглядеть, ведет ли к нему хотя бы козья тропа или все подступы давным давно заросли бурьяном. Железную дорогу от взора закрывали собой холмы. — Как думаешь, тот поезд, который слышали недавно, как-то связан с похитителями? — Киришима остановился рядом, развязал шнуровку штанов. Бакуго дождался, пока тот помочится, и потащил Киришиму в хвостовую часть парома. — Возможно, — заговорил он быстро и тихо. — Но бьюсь об заклад, что воспользоваться поездом они не решатся. — Это чистое самоубийство, — прошептал Киришима. — Вот именно! А их цель — добраться до проклятого леса. Скорее всего, они разжились лошадьми и движутся по открытым дорогам. Им тут некого опасаться, кроме одзи. Они смогли переправиться на Хоккайдо, избежать встречи с подчинителями. Зуб даю, они расслабились и теперь не торопятся. Сколько тут от Хакодате до проклятого леса? — Если на обычном поезде, то за неделю можно. Сначала до центральной префектуры, а оттуда на лошадях на север. Или пешком, но это очень долго, — Киришима смотрел в сгущающиеся сумерки. Берег плавно приближался: холмистый, гладкий, почти без деревьев. Ветер поутих, как будто передумал тревожить море. — Подожди, — Бакуго почесал щеку. — Если здесь есть обычные поезда, как тогда пассажиры отличили обычный поезд от поезда-призрака? — Говорят, в призрачном поезде всего три вагона и гудок чудной. Я не слышал, но мне рассказывали, что звук похож на карканье воронья: резкий, отрывистый, лающий, словно живой. Может, потом про проезд поговорим, а? — Киришима поежился и застегнул куртку до самого подбородка. Бакуго оскалился, хитро взглянув на ученика: — Что, трусишь? Ты ж никогда его не видел. Вдруг это выдумки, легенды местные. Чего только люди не придумают. У страха глаза велики, знаешь поговорку? — А вот и знаю! Но на Хоккайдо столько всего необъяснимого и жуткого, сам увидишь. Легенды в учебниках детской сказкой покажутся. Вот такой у нас север. И подчинителей за весь путь можно вообще не встретить. Уж как повезет. — Мы сами подчинители, — отрезал Бакуго. — Ты мне зубы не заговаривай. Выйдем и сразу пойдем на станцию ночного поезда ждать. — Не получится, — покачал взлохмаченной головой Киришима. — Ночной поезд тут только один и тот призрак. Обычные поезда ходят ранним утром и до обеда, чтобы самое позднее к вечеру прибыть в Фурано, и по другой железной дороге, которая за городом. Ехать всего четыре часа, но поезд долго стоит на станциях, собирает людей, поэтому выходит больше времени. Иногда поезда отменяют из-за происшествий. Если идти пешком, то, зная дорогу, можно добраться до Фурано за пять дней. Еще столько же до моей родной деревни, но дальше путь сложнее, нет широких, обустроенных троп. С мамой и Сэцуко мы преодолели его за месяц, но мы передвигались очень медленно. Мама заболела, и нам приходилось ждать улучшения ее самочувствия в рёканах по несколько дней, стараясь не попадаться никому на глаза. От моей деревни до проклятого леса день пути, но можно добираться неделю, а то и дольше, если в блудные места залезешь. Если вообще из них выберешься. Отец сестры так и замерз. Мама говорила ему не охотиться в лесу, что от проклятого леса разделяет лишь полоса кустарников, а он не послушал. — Выходит, у вас с ней разные отцы? — Да, — ответил Киришима. Бакуго задумался. Ощутимо похолодало. Морской ветер пробирал до костей, несмотря на плотно запахнутую куртку. В горле першило. — А чего вы помощи ни у кого не просили? К чему такая скрытность? — шмыгнув носом, спросил Бакуго. Вероятно, при других обстоятельствах море впечатлило бы его сильнее — бескрайнее, пахнущее солью и водорослями, необузданное, прекрасное, как и детская мечта о нем. Именно таким он представлял его себе не по книгам, а по рассказам мастера Айзавы. На пожелтевших страницах оно было синим и теплым, в словах учителя — неумолимой стихией, способной при желании побороться мощью и с их горой. Киришима молчал долго, и Бакуго уже не надеялся на ответ, когда до слуха донеслось: — Из-за моих волос. Мама стала думать, что я чудовище, что я убил настоящего Киришиму и занял его место, и, бывало, кричала об этом, стоило нам войти в рёкан или в трактир. Приходилось Сэцуко ее успокаивать. Я уже говорил, что люди на Хоккайдо суеверные, особенно в северной его части. Знаешь, почему рядом с нами никто не сел? — Киришима указательным пальцем ткнул себя в волосы. — Красный — цвет несчастья и опасности. — Угу, — поддакнул Бакуго. — У нас в школе красный — плохая примета. — Ты поэтому мне красные штаны выдал? — рассмеялся Эйджиро, ни капли не обидевшись. — Чтобы не забыть, как мы с тобой познакомились? — Я и без твоих штанов этого не забуду! — фыркнул Бакуго и примирительно добавил. — Знаешь что, не такой уж это и плохой цвет. Люди всякое болтают, лишь бы чувствовать себя увереннее. Иногда за чужой счет. Киришима благодарно улыбнулся и спрятал замерзший нос в воротник. Берег неуклонно приближался. Но когда стало возможно рассмотреть на причале готовящихся к прибытию парома служащих, с носовой части, где недавно играли в сёги мужики, раздался душераздирающий вопль, а за ним треск ломающегося дерева. — Какого?! — взревел Кацуки, бросаясь на крик и тут же натягивая связь. Он не почувствовал приближения одзи, как не почувствовал его и Киришима! Он, будущий подчинитель, не уловил даже отзвука приближающейся беды! Никогда еще Бакуго не видел ничего подобного. Огромная тварь без разбору хватала кроваво-алыми щупальцами пассажиров, подбрасывала в воздух и лупила их так, что в воду падали уже не люди, а измочаленные бездушные тела. Еще минуту назад относительно спокойное море бурлило воронками, заглатывая мертвых. Цвет шкуры монстра перемешался с цветом стекающей по нему крови и каких-то светлых ошметков. Помощник капитана, срывая голос, призывал людей следовать за ним и матросами в трюм, крича что-то про амулеты, которые спасут всех, кто его послушается, но люди в панике не реагировали, пытаясь выжить — кто прыжком за борт, кто, прячась под уцелевшими лавками. К чести сказать, были и те, кто не потерял рассудок, а успокаивал других, заставляя действовать более-менее слаженно по инструкции. Прикинув варианты, Бакуго понял, что его слияние равнозначно уничтожению парома. Тот просто вспыхнет и сгорит дотла. Тогда люди окончательно потеряют шанс на спасение. Тем временем, тварь заклекотала и развернулась в их с Киришимой сторону, как будто только и ждала их и ради них выползла из морских пучин. Ждала и, наконец, дождалась. — Мы подчинители, — успел прокричать Бакуго, но задохнулся от удара концом щупальца под дых, тут же подорвав его с двух ладоней. Слова увязли в диком скрежете. Травмированная рука вспыхнула болью, и Кацуки истошно заорал, сжавшись в комок на полу. В следующее мгновение он увидел, как другое щупальце схватило Киришиму, собралось размозжить его об воду, но тот рубанул по нему затвердевшей рукой, сумел сгруппироваться и нырнул. Бакуго подскочил, бросился на помощь, но палуба заворочалась под ним, норовя уйти из-под ног. Вдруг вскинулась волна, ударила в спину, Бакуго проехался по скользким доскам и, кувыркнувшись, рухнул в воду, больно ударившись животом. Морской одзи больше не обращал внимания на тех, кто остался на пароме. Человекоподобный осьминог пытался поймать Киришиму, что крутился меж его щупальцами и то погружался в воду, то всплывал, чтобы тут же нырнуть. Пару раз он крикнул: «Мамочки!» и «Кацуки!», но безжалостные волны и ветер в брызги раздробили его крик о помощи. В воде натянутая связь работала чудовищно плохо. Намокшая куртка и рюкзак тянули на глубину. И это было по-настоящему страшно. Чувство бессилия топило Бакуго похлеще бурых волн: связь скользила и не удерживалась в руках, она обмякла и проваливалась сквозь удары сердца, а из-за холодной воды температура не могла подняться до нужной отметки. Взрывы выходили слабыми, а лава, хоть и не застывала, коснувшись соленой поверхности, но не причиняла осьминогу видимых повреждений. Как и Хисуми, с которым чудовище чуть не расправилось, так что пришлось экстренно отзывать своего помощника. Паром отдалился, скрипя изувеченным боком. Вдруг неистовая сила заставила Бакуго погрузиться под воду: один из пассажиров залез на него, используя как опору. Рывком Бакуго спихнул его с себя, вынырнул, схватил ртом воздух пополам с водой и снова ушел под воду. Неимоверным усилием Бакуго выдрался из тисков цепких рук, закашлялся. Он должен был помочь ошалевшему от страха человеку, но, как это сделать, он хоть убей, не понимал. К тому же волна оттащила бедолагу в море, и дотянуться до него он уже не мог. Снова послышался сдавленный крик, и тогда Бакуго отважился на рискованный, безумный план. Поймав восходящее щупальце и оказавшись в воздухе, Бакуго оттолкнулся от него, используя взрывы, надеясь на то, что Киришима заметит его или хотя бы услышит знакомый грохот и протянет руку. Заметил! Скорректировав взрывами траекторию, Бакуго схватил протянутую каменную ладонь, сжав ее настолько сильно, насколько позволила раненая рука, благо повезло, и его ученик находился недалеко от него и сориентировался быстро, переплетя их пальцы, стиснув каменным хватом в ответ. Выдернув Киришиму из воды, Бакуго ухватился за устремившееся к ним еще одно окровавленное скользкое щупальце, пролетел над головами людей и в последний раз использовал серию взрывов с одной руки, чтобы оказаться максимально близко к берегу. Мальчики плюхнулись в воду и вынырнули, когда увидели перед собой расплывающиеся контуры свай. Паром спешно швартовался в стороне. Выжившие, не дожидаясь швартовки, похватав вещи, выпрыгивали на причал и, спотыкаясь, со всех ног бежали по каменистой тропе вверх пережидать ночь подальше от страшного зрелища. В воде еще кто-то кричал и звал на помощь. Кацуки обернулся, рванул назад, вспомнив про мужика, который чуть не утопил его, но Киришима крепко вцепился в его локоть, крича не своим голосом: — Вылезай! Ты им уже ничем не поможешь! Тебе с ним не справиться! И мне тоже! Бакуго завыл страшно, горько, отчаянно. Он понимал, ками свидетели, он прекрасно понимал, что Киришима прав. Что им просто напросто повезло. Что был шанс всего на две-три серии взрывов, после чего отказала бы раненая рука, и он воспользовался им, чтобы спасти Киришиму, забыв в тот момент про других людей. Не думая о них вообще. Не думая ни о ком, кроме Киришимы, который метался из стороны в сторону, спасаясь от смертоносных щупалец. И почему-то Бакуго был уверен, что его окаменение не выдержало бы силы их сдавливания. Он выбрал Киришиму и ни капли не сожалел о сделанном выборе, но, несмотря на это, душу мучительно выгибало, выламывало вместе с легкими из грудной клетки незнакомое чувство. — Вылезай! — продолжал орать Киришима, таща Бакуго за собой. Море стихло так же внезапно, как и взбесилось: одзи исчез в пучине, с досады подняв щупальцами волну, которая окатила учеников школы подземного дракона, паром и не успевших уйти с причала людей. — Ребята, вы в порядке? — рядом материализовался помощник капитана. Он пытался подсчитать оставшихся в живых людей. — Бегите скорее в город, пока не стемнело. Там, где один одзи, обязательно найдутся десять. Хороший рёкан сразу за трактиром справа от центральной улицы, чуть подальше по левой стороне города неподалеку от старой железнодорожной станции рёкан попроще. И там и там сможете поужинать и помыться, комнат должно хватить. — Спасибо, мы в порядке, — пробормотал Киришима, осматриваясь, пока Бакуго проверял намокший рюкзак, предварительно вылив из него воду, как будто ему срочно надо было чем-то себя занять. Мицуо убежал. С разных сторон к причалу начали стягиваться люди. Среди них был доктор и старый подчинитель: первый оказывал помощь и координировал действия, а второй длинными руками своего одзи помогал матросам вытаскивать из воды бездыханные тела и тех, кому повезло укрыться за паромом или в волнах. — Хорошо, что ты запретил мне оставлять рюкзак на лавке, иначе, кто знает, что бы с ним стало. А так промок, и всего-то. Высохнет. Представляешь, когда тело окаменело, я мог нырять и выныривать вместе с ним, почти не ощущая его тяжести, — попытался улыбнуться Киришима, но не вышло. — Зато я ощутил, поднимайся, — Бакуго грузно встал на ноги, еле-еле закинул на плечи рюкзак. Судя по тому, как слаженно работали в порту люди, их с Киришимой помощь не требовалась, да и чем бы они могли помочь? Только мешались бы под ногами. Вспомнив слова учителя о том, что в некоторых случаях важно не проявить себя, а не мешать, Бакуго, прихрамывая, двинулся в город, прижав к груди больную руку. Он шмыгал носом и время от времени вытирал глаза, бурча о том, что во всем виновата соленая вода. У Киришимы они тоже были на мокром месте. Эйджиро шел на шаг позади, чувствуя, что так будет правильно. Случившееся не было поражением в бою, потому что и боя-то никакого не было. Им попросту нечего было противопоставить страшному врагу в его родной стихии, и они оба смертельно перепугались. *** В тесной комнатенке под самой крышей пахло грибами и сыростью. Бакуго лег на пожелтевший футон, который был весь испещрен мелкими дырочками, бережно прижал к себе перебинтованную руку и отвернулся к стене. Хозяйка рёкана пожалела промокших до трусов мальчишек и поделилась сухими чистыми бинтами. Только начавший заживать ожог снова кровоточил, а вокруг него появилось несколько новых: они были небольшими и неопасными, но всё равно надоедливо ныли. Киришима смазал каждый из них, предварительно промыв водой с мылом. Кожу драло нещадно, хотелось лезть на стену и выть волком. В неподвижности рука чувствовала себя гораздо лучше. — Может, всё-таки поешь? — Киришима поставил рядом с футоном миску с овощной похлебкой. — Я уже свою половину съел. — Дай побыть в тишине, — огрызнулся Бакуго. — Хочу подумать. — Ладно, — Киришима полез в рюкзак перебирать вещи. Их нужно было хорошенько просушить, но как это сделать при такой сырости? Использовать силу Бакуго было бы бесчеловечно, поэтому он аккуратно разложил их рядом с уже разложенными у окна вещами Бакуго. Поначалу снизу доносился людской гомон: постояльцы обсуждали случившееся, спорили, ругались. Объявились выжившие и очевидцы. Они делились пережитым страхом, пили пиво и каждые десять минут просили хозяйку с хозяином проверить амулеты. Потом многоголосье пропало, сменившись звоном посуды и пьяным кряхтением этажом ниже. Бакуго всё никак не мог заснуть. Перламутрово-белый серпик месяца робко маячил в треугольном окошке, светя прямо ему в лицо. — Как думаешь, морское чудище — это случайность или наше присутствие его привлекло? — вдруг ни с того ни с сего спросил Киришима. — Одзи реагируют на подчинителей. Так было, есть и будет всегда, — Бакуго медленно сел, уставившись на Киришиму тяжелым взглядом. — Айзава об этом каждый урок твердит, и я тебе тоже говорил! Может, так оно и есть, а может, всё дело в похитителях. Не удивлюсь, если это их рук дело! Бакуго поперхнулся воздухом. В глазах помутилось от резко прострелившей руку боли, а ещё от полного осознания. Да, он спас Киришиму из щупалец одзи-осьминога, но это произошло, скорее, по чистому везению. Чувство страха за друга смешалось со страхом смерти, а еще с чувством родной, всепоглощающей злости. Это и придало ему сил, но было всего лишь удачным стечением обстоятельств. Мысли о причинах появления одзи и о собственной беспомощности в море сменились мыслями об Айзаве. Тот бы не допустил столько смертей. Не растерялся бы и непременно победил монстра. Спас если не всех, то хотя бы часть из погибших сегодня пассажиров. Бакуго спас одного — самого важного для него на борту. Но, несмотря на облегчение, которое он испытал, когда выдернул Киришиму из щупалец неминуемой смерти, хотелось плакать навзрыд, уткнувшись в плечо учителя. Любые слова в данную минуту были бы излишни. Поэтому, отодвинув миску в сторону, Киришима устроился рядом и приобнял Бакуго за плечи. Они просидели так какое-то время, а потом сдвинули два футона и забрались под одеяло, которое в комнате было почему-то одно. Бакуго повернулся спиной, а Киришима устроил нос между его горячих лопаток и закрыл глаза, чувствуя, как сбившееся дыхание учителя постепенно успокаивается. Сквозь полудрему Киришима слышал, как Бакуго пару раз вставал: один раз, чтобы помочиться в горшок в углу, а второй — чтобы доесть похлебку, к которой даже риса не подали. Остывшее варево было не особо вкусным, но Бакуго стоически съел всё до последней капли, почти не ругаясь себе под нос и зажевывая остатками размокшей лепешки, которую им дали в Шинго. Море подарило соленому тесту горьковатый привкус. В третий раз они открыли глаза почти синхронно, потому что за окном протяжно закаркало воронье, рваный звук ворвался внутрь, забился в дальний угол, сменившись низким, дребезжащим гудением, а из дверной щели потянуло ледяным холодом. Этажом ниже хрустнула циновка: видимо, кто-то из постояльцев проснулся, разбуженный внезапным шумом. Послышались характерный стук плотно закрытых рам и хлопанье беспокойными крыльями. Каркающий вой-гудок всполошил птиц в кроне невысоких деревьев, что росли во дворе рёкана. — Мы должны его увидеть, — Кацуки уже был на ногах, стремительно натягивая на себя штаны и худи. Сохнущие на полу вещи начали отправляться одна за другой в рюкзак. — Бакуго… мы же не… — Ты сказал, что будешь слушаться меня во всем, — Бакуго плюхнулся на футон рядом с Киришимой, взял его за плечи и заглянул в глаза, которые в темноте казались бездонными черными блюдцами. — И ты же мне сказал, что поезд-призрак идет прямиком до проклятого леса. Или хотя бы в его направлении. Ты видел подчинителя в порту? — Киришима слабо кивнул, и Бакуго продолжил. — Я не хочу попадаться ему на глаза. Не знаю, кто он и откуда, но вел он себя не так, как обычно ведут себя подчинители. Я, может, и был немного не в себе, но кое-что заметил. Он явился под самый конец и даже не попытался вступить в бой. Осмотрел нас с ног до головы, но при этом не подошел и ничего не спросил, хотя наверняка понял, кто мы. Вдруг он из Столичной Академии?! Не поверю, что он меня не узнал. После того турнира каждый пятый знает мою рожу. Если он захочет задержать нас, нам что, драться с ним прикажешь? Так мы еще больше подставим мастера Айзаву. — И что ты предлагаешь? — Киришима мотнул головой, прогоняя остатки сна. Судя по густым сумеркам за окном, стояла середина ночи. — Я предлагаю сесть на поезд-призрак и проехать столько, сколько позволит везение. В случае чего выпрыгнем на ходу и дадим отпор, — быстро-быстро зашептал Бакуго. — Вдруг тому подчинителю тоже нужно на обычный поезд, что тогда? В поезде больно не спрячешься. Шея Киришимы покрылась мурашками от одной лишь мысли о призрачном составе. Он растер кулаком глаза, борясь с подступившей тошнотой, и не выдержал: — Не хочу, нет. Ты не представляешь, что про него рассказывают! — Киришима… Эйджиро, — Бакуго мягко уткнулся лбом в лоб своего ученика, физически ощущая чужой страх: Киришима часто сглатывал, а его лоб покрылся прохладной испариной. — Но ведь рассказчики живы, а это значит, половина легенд — брехня, иначе они были бы мертвы и не смогли бы ничего рассказать. Согласен? Столько ужасов написано про этот поезд в учебниках по географии, но, бьюсь об заклад, теми, кто даже в глаза его не видел, а может, и вовсе не был на севере. Если он настолько кошмарен, откуда столько слухов? Ну? Понимаешь, о чем я? Киришима закрыл глаза и, собравшись с духом, кивнул, хотя его пальцы не сразу перестали комкать футон. — Куда ты — туда и я, — мужественно ответил он. — Тогда нам пора. Слышишь? — Бакуго посмотрел в окно. Где-то там, за холмами, подкрадывался к спящему городку поезд. — Собирайся и не забудь ничего, дикобразище. Киришима потянулся за штанами. Ему потребовалось около десяти минут, чтобы одеться, переупаковать вещи и всё проверить. Он даже умудрился свернуть футоны и прислонить их к крохотному комоду. В коридоре было тихо. Пару раз скрипнули рассохшиеся циновки, зашуршала под лестницей мышь. Бакуго на цыпочках проскользнул на кухню мимо спящих за столами людей, которым не хватило сил добраться до постелей, махнул Киришиме — мол, тащи свою задницу сюда. Забрал с большого противня несколько лепешек, а из деревянного короба на полу картофеля, который можно будет испечь на костре в лесу, немного огурцов, кусок ветчины и сколько было вареных яиц, оставил деньги за взятую без разрешения еду на перевернутой крышке кастрюли, всучил половину добытого Киришиме и вышел на улицу. Ночной воздух, прохладный и сладкий, звенел одинокими комарами. Распогодилось, в небе ярко мерцали звезды. — Слышишь? — обеспокоенно спросил Кацуки. — Нет, — откликнулся Киришима, застегивая куртку. — Но это нормально. Поэтому он и призрак. Сначала слышишь гудок, потом его приближение, а потом — ничего. Говорят, никто никогда не видел, как он подъезжает к станции. Не было ничего и вдруг поезд уже на перроне стоит, двери закрыты и только чернеет провал на месте выбитой дверной створки в первом вагоне. — Говорю же, ерунда всё это, — вполголоса произнес Бакуго, с облегчением думая о том, что мазь наконец-то подействовала, и боль отступила. — Если поезд видели, значит, он реален, и нужно просто во всем разобраться. Возможно, на Хоккайдо есть кольцевая железная дорога. Ты не думал об этом? У нас есть электричество, благодаря одзи одного из столичных подчинителей. Люди научились сохранять его, хотя в деревнях им не пользуются, слишком дорого. Вдруг в этом поезде живет кто-то наподобие Хисуми, только электрический, из-за чего поезд бесконечно курсирует по кольцу? — Ты гений, — восхищенно выдохнул Киришима, а затем махнул рукой в сторону холма, за которым пряталась во тьме станция. — Ладно, давай проверим. Там, кажется, тропинка есть. Знаешь, Бакуго, если бы не ты, я бы ни в жизнь не пошел смотреть на поезд-призрак и, уж тем более, не сунулся бы внутрь. — Да погоди ты, мы еще ничего не сделали. Если возникнет плохое предчувствие, просто посмотрим на него и всё, а завтра пойдем до другой станции и сядем на человеческий поезд. Кто знает, может, тому подчинителю и дела до нас нет, и я зря беспокоюсь, — Бакуго схватил Киришиму за локоть и потащил за собой. Интуиция подсказывала, что нужно торопиться. Шанс опередить похитителей всё еще был, правда, такой же безумный, как и сегодняшнее спасение Киришимы. Но еще безумнее была мысль о том, что с одзи на призрачном поезде он способен договориться. Густой едкий запах горящих каменных углей, появившийся в воздухе и распугавший редких комаров, вселил в него эту уверенность. Примечания: Название главы — это часть стихотворения неизвестного автора: Поездка В древнюю столицу Нара: Все эти руины — Шелест ветра В кроне сосны. Удон — один из видов лапши из пшеничной муки, характерных для японской кухни, как и соба. При приготовлении удона используется самая толстая лапша — от 2 до 4 мм в диаметре. Цвет лапши может быть от белого до грязно-белого, а консистенция мягкая и эластичная. Удон, как правило, подается как суп с лапшой в бульоне. Идзакая — это японский трактир. При входе висит красный бумажный фонарь тётин, который привлекает посетителей, это своеобразный опознавательный знак такого заведения. В зависимости от типа идзакая, посетители сидят на матах татами или едят за низкими столиками в традиционном японском стиле, сидя на стульях. Матаги-мэси — переводится как «охотничья еда». Вот как выглядит это блюдо — https://a0.cdn.japantravel.com/photo/62214-213546/800/aomori-food-guide-213546.jpg Корень лопуха («гобо») имеет сладковатый вкус, который многие сравнивают с корнем лотоса. Как и корень лотоса, он обладает хрустящей текстурой, которая не становится мягче после приготовления. Этот овощ считается отличным средством от простуды. В Японии побеги бамбука являются типичной едой для весеннего сезона. Нежные и вкусные «такэ-но ко» обладают восхитительным вкусом после тушения или варки с другими овощами и мясом, а также являются хорошим источником белка и клетчатки. Кусияки — мясо на гриле или шашлычки из овощей. Сёги — японская настольная логическая игра шахматного типа.