Будда терпит трижды

Проторчали на богами забытой станции до самого рассвета. Сначала мерили шагами перрон, а потом Бакуго устроился на более-менее целой скамейке, засунув замерзающие руки в карманы. Неподалеку через трещины в асфальте пробивалась трава, покрытая серебристым инеем. — Ты бы куртку надел, — тихо посоветовал Киришима, переминаясь с ноги на ногу. Бакуго словно не слышал, всё его внимание было приковано к шелушащимся ржавчиной рельсам. Его шея была вытянута, плечи напряжены, а глаза внимательно рыскали, оглядывая станцию и холмы на противоположной стороне путей. В воздухе не было ни ветерка. Казалось, весь мир застыл в ожидании поезда. От молчания насекомых и птиц тишина ощущалась мертвой. Догорали последние звезды, месяц растворился в стремительно бледнеющем небе. — Мы его пропустили, — резюмировал Бакуго, когда первые лучи солнца осветили верхушки холмов. — Я же говорил… — начал Киришима, но был тут же прерван. — Никаких призраков нет! — Бакуго вскочил со скрипучей лавки. Одна доска в сиденье провалилась, еще одна грозила разломиться пополам или подарить с десяток заноз, так что приходилось сидеть на самом краю. Со злости Бакуго ударил ногой по надтреснувшей доске, и та окончательно рухнула на землю. Киришима даже не успел возмутиться. — Нет никаких призраков! Поезд просто не остановился на станции, а мы слишком долго возились в рёкане. Вот и всё! Хватит повторять за всеми идиотскую чепуху! Мы слышали поезд, следовательно, он реален! А еще был запах! Он пах углем! Разве призраки могут пахнуть? Пошли, а то и второй пропустим. Спорить Киришима не стал, сжал в кулаках лямки рюкзака и поспешил следом. У рёкана Бакуго остановился, пропуская ученика вперед, а когда Киришима спросил, что случилось, закатил глаза: — Дорогу показывай! По какой-то необъяснимой причине Эйджиро чувствовал себя виноватым, но боялся даже заикнуться об этом: чего доброго Бакуго по голове настучит, твердил ведь ему уже, чтобы глупостями не занимался и мысли дурацкие вслух не озвучивал. Шли торопливо, почти бегом, стараясь добраться до станции до того, как со всего городка к первому поезду потянутся люди. Когда же дом смотрителя вынырнул из-за поворота, в глаза бросились ухоженные деревья и цветущие кустарники, чистая дорожка, ведущая к лестнице на перрон, новые деревянные скамейки. Никаких прошлогодних листьев и трухлявых веток, разваливающихся лавок и песка, принесенного ветром и хрустящего под ногами — ничего такого, на что Бакуго успел насмотреться этой ночью. *** — Вот незадача, — неопределенно крякнул старик-смотритель. — Я бы и рад вам помочь, молодые люди, но попросту не знаю, когда сообщение возобновится. Вчера всё было в порядке, а сегодня поезд опаздывает. Ждем. Почему задержка, не говорят. Старик поджег трубку, отогнал вертевшуюся под ногами собаку и закурил, пуская широкие кольца дыма. Предрассветный холод еще не сменился утренним теплом, но солнечный свет выглядел золотисто-розовым, теплым, и дымок, поднимавшийся от дома, тоже поблескивал золотом. А в лесу, в низине за станцией, стлался туман. Стояли на выкрашенном в серую краску крыльце. Кацуки, ленясь доставать куртку, подтянул ворот худи до самого носа. Поежился. Того странного подчинителя на перроне не было. — Где в вашем городе лошадей арендовать можно? — спросил Бакуго, накинув на всякий случай на голову капюшон. От ткани пахло морем и йодом. — Лошадей? — переспросил старик. — Ох, свободных вы нигде не найдете: все на хозяйстве заняты. Это вам в поселок Нанаэ нужно. Если сейчас пойдете, к вечеру окажетесь на месте. Только опасно вдвоем-то, хотя дорога одна, не заблудитесь, но людей недобрых много и одзи, сами вчера видели. Лучше бы поезда дождались. — А сколько ждать-то? — Бакуго нетерпеливо повел плечом, его внимание не отпускал туман. С пригорка, на котором располагалась станция, открывался прекрасный обзор на окрестности: на лес, убегающий прочь от моря к восходящему солнцу, на изогнутый мост над речкой, к которому вела асфальтированная дорога, на цветущие деревья у подножья далеких холмов. Создавалось впечатление, что у тех холмов был свой собственный туман — розовый, ползущий по склонам вверх. Бакуго любил лес. В дневные часы, собирая вместе с отцом шимеджи, он радовался пятнистым теням на земле, в которых прятались грибы, яркой зелени мха, что легко умещался в карманах, а потом становился домом для жуков в коробке. Птицы шуршали в буках, склевывая припрятанные в дуплах ягоды. Но, глядя на лес впереди, Бакуго испытывал безотчетное чувство: этот не похож на тот, что он знал с детства. Этот лес с восходом солнца менялся, терял угрожающие черты, которые Бакуго успел приметить, пока они шли до станции. А значит, менялся и в сумерках. Не терпел чужаков. Сгущающимися тенями прогонял незваных гостей. А кто мог прятаться в тех тенях? Известное дело — одзи. Старик ответил не сразу, будто почувствовал, что его собеседник задумался и витает где-то далеко. — Поди угадай с этими поездами. Может, к полудню придет — может, к вечеру, но тогда будет стоять до утра. Бывает, народ по несколько дней ждет. Говорите, вы ученики подчинителей, но лучше бы старших дождались. По свету еще ничего идти, однако, если замешкаетесь и не доберетесь до рёкана к сумеркам, всякое может случиться. Проклятых мест на юге Хоккайдо нет, но с одзи повстречаться, что с собакой бездомной. Вам, конечно, не страшно, в последнее время опасных стихийных только в море и видели, а с мелочью справитесь, раз учителя вас одних отпустили. Но всё же, народ тут разный шляется. Полгода назад даже до убийства дошло. — Не каркай, старик, — Бакуго повернулся к смотрителю. Наконец-то туман потерял молочную непроглядность и отпустил его внимание восвояси. Раз хозяин рёкана не прибежал за ними, значит, оставленная сумма денег за еду его вполне устроила. Или же его уже оповестили о задержке поезда, и он не сомневался, что мальчишки вернутся. Куда им еще деваться-то было?! Но возвращаться Бакуго не собирался. — Дело у нас, не требующее отлагательств. Покажете дорогу на Нанаэ? — Друг твой покажет, — кивнул на Киришиму старик. — Тебя, мальчик, сложно не запомнить. Правда, если память мне не изменяет, ты был не один, а с семьей. Киришима нахмурился, точно вчера произошло: мать встала поперек путей, грохнулась на колени и голосила о помощи, Сэцуко крутилась вокруг нее, но никак не могла уговорить подняться, а Киришима, растерянный и смущенный, неловко стоял в стороне, боясь в глаза посмотреть бросившемуся на помощь смотрителю. Киришима покраснел: было необъяснимо стыдно и горько. Бакуго недоуменно повернулся к Киришиме: тот словно воды в рот набрал. И снова этот взгляд, полный тоски. Так уже бывало между ними. Киришима таился, скрывал свои страхи и боль, а потом в какое-то мгновение, как тогда в пещере или в теплом сумраке его комнаты, что-то вдруг приоткрывалось в нем, срывалось с уст, и можно было заглянуть внутрь и уловить суть прежде, чем дверь с треском захлопывалась. Это было сродни видению. Легкая дрожь горного склона под ногами. И снова тишина. «Он же такой же, как я, — неожиданно подумал Кацуки. — Скрывается за улыбкой, как я за злостью. Бесит, потому что не раздражает». — Пойдем, нам нужно спуститься и через лес выйти на дорогу. Она хоть и в колдобинах, и асфальт местами вздыбился, но идти удобнее, чем по лесным тропам. А через пару часов привал сделаем, позавтракаем, — Киришима взял Бакуго за локоть и солнечно улыбнулся. Дверь в душу Эйджиро с каменным стуком захлопнулась. В алых глазах плясали солнечные зайчики, а один, лукавый и игривый, запутался в волосах. Кацуки ничего не ответил, позволив себя увлечь через железнодорожные пути, вниз по насыпи, в обход застойной лужи, в которой уже проснулись лягушки и сновали водомерки, к почти растворившемуся в утренней дымке туману и лесу, что больше не прятал в тенях угрозу. — Спасибо, — крикнул Бакуго смотрителю. Старик безотрывно смотрел им вслед, и Кацуки не мог отделаться от ощущения, что за спиной навсегда остается его прежняя, знакомая жизнь, а впереди… Бакуго сплюнул на землю, представляя, как горят дотла злые одзи, как заполняются карманы золой, чтобы другим неповадно было с ними связываться. Увлекшись воображаемым испепелением одзи, он, казалось, ничего не видел, что делается по сторонам. Бакуго очнулся в лесу, Киришима дергал его за рукав. Вокруг густо рос папоротник, его закрученные побеги тянулись к солнечным лучам и разворачивались широкими перистыми листьями. — С тобой всё хорошо? — наверное, уже в третий раз спрашивал Эйджиро, сдвинув алые брови. — Не знаю. У тебя никогда такого не было, что ты о чем-то думаешь, а мысли как будто не твои? Киришима задумался, покачал головой. — Может быть, это как-то связано со слиянием… — шепотом произнес он. — Ками его разберет, — Бакуго покосился на затвердевшие пальцы ученика. — У тебя тоже проблема, в курсе? — А? — открыл рот Киришима. Бакуго схватил его за руку. — Вот, полюбуйся. Они каменные, а ты этого даже не заметил! И это не впервые, я всю дорогу глаз с тебя не спускал. — Я… — Киришима растерянно посмотрел на окаменевшую кожу, на которой, чередуясь с солнечными пятнами, лежали резные тени от листьев деревьев, возвышающихся над ними. — Разберемся, — прервал его Бакуго. — Айзава рассказывал про полное слияние, но в общих чертах. Выше нос, мы во всем разберемся, а когда вернемся, поговорим с учителем, он подскажет, что и как, — и двинулся дальше, раздвигая папоротники руками. Совсем скоро папоротник и подлесок поредели, расступились перед асфальтированной дорогой. Слева ее обрамляли голые холмы, справа подпирал ярко-зеленый лес. Журчала река. Холодный ветер дул с севера, где над лесом висели тяжелые облака. Где-то там, за этой зеленью и холмами на горизонте, должно быть, шел дождь. Киришима даже верхнюю пуговицу на воротнике застегнул, поправляя надетый поверх рубашки свитер. Подтянув разболтавшиеся лямки рюкзаков, они бодро зашагали по дороге. По расположению солнца на небе и мха на деревьях Бакуго определил, что дорога, огибая холмы и речку, бежит на северо-запад. Поначалу идти по асфальту было непривычно: в Аките асфальтированных дорог практически не осталось. Хотя однозначно удобнее: не нужно было всякий раз смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о вылезший из-под земли корень. Однако Киришима сказал, что скоро хорошее полотно закончится, и начнутся ямы, а местами асфальт вздыбится, словно муравьиные кучи в лесу — ровно-ровно и вдруг ни с того ни с сего вспученная горка. Бакуго недоверчиво покосился на ученика: с ямами всё ясно, но вот остальное — либо дурацкие шутки, либо те самые странности севера, о которых Киришима без устали твердит, но Кацуки пока ни одной не видел. Киришима многозначительно хмыкнул и сверкнул острозубой улыбкой. Лес сопровождал мальчиков несколько часов кряду, а потом вдруг распрощался за речкой, устремившись за ней на восток, и потянулись холмы. Зеленые волны, сливающиеся у горизонта в синюю линию. На привал остановились, когда солнце высоко взобралось по небосклону, но его лучи были еще косыми и длинными. Бакуго поколебался, стоит ли устраивать поздний завтрак на открытой местности, но в итоге решил не возвращаться под кроны деревьев. Было в этом просторе что-то от первобытной дикости и ощущения неограниченной свободы, которого он прежде никогда не испытывал: ни в родной деревне, ни на Синей горе. Костер разжигать не стали, оставив картошку на полдник. Бакуго достал лепешку, покрошил на нее вареное яйцо, положил половинку огурца, свернул в трубочку и протянул Киришиме. — Ты спрашивал, почему я терпеть не могу Дэку, — Киришима, смачно откусив от лепешки, утвердительно кивнул, и Бакуго продолжил. — Всё просто: от него одни неприятности. И так с самого детства, сколько себя помню. Что бы я ни делал, он вечно таскался за мной хвостом и нес всякие глупости про дружбу. Даже когда я прогонял его. Даже когда бил его, или когда он неудачно падал, потому что лез за мной туда, куда, кроме меня, никто не смел. А однажды ему досталось от территориального одзи, и все решили, что из-за меня. Киришима вопросительно посмотрел на Бакуго, не переставая жевать. Бакуго фыркнул, сделал себе точно такую же лепешку, съел ее, ни на что больше не отвлекаясь, так как в животе битый час болезненно урчало, вытер с подбородка огуречный сок и принялся за рассказ. *** Буря исчерпала свои силы к восходу. Сёдзи, содрогавшиеся от неистовых ударов, успокоились. Бакуго высунул нос наружу: небо, которое с вечера застилали грозовые облака, развиднелось. Над лужами кружили насекомые. По приказу старосты группа мужчин из деревенского совета ходила по дворам, узнавала, не нужна ли где помощь. Отец ушел в сарай за инструментами, а мать, недавно проснувшаяся, собиралась готовить завтрак. Дядя, пивший без просыпу полночи, отсыпался в дальней комнате. На Кацуки внимания никто не обращал. Идея сама постучалась в голову. Взволнованный задумкой, он выскочил на улицу и побежал к роднику, заметив увязавшегося за ним Дэку только тогда, когда, миновав родник, спрятался за домом своего школьного приятеля. Шикнув на Дэку, чтобы свалил куда подальше и не отсвечивал, он подал сигнал появившемуся на пороге Такаши, стремительным шагом направился в самый конец улицы, зная, что приятель следует за ним, а обнаружил, что их не двое, а трое у покосившегося сарая, что одинокой постройкой возвышался посреди луга за деревней. Сарай этот давно не использовался и разваливался на глазах. Зато после бури окрест него было раздолье для территориальных одзи: прямоходящие ящерицы кишели внутри здания, прятались в высокой траве, выскакивали из-под земли, норовя прикусить голые ноги. Не больно, если скопом не набросятся. Кацуки пускал искры по ладоням, и ящерицы с шипением отскакивали прочь. Идея была простой как дважды два: Бакуго продемонстрирует силу, и явится местный стихийный, которого они в прошлый раз так и не дозвались. А посмотреть на него жуть как хотелось. Обычно он появлялся после таких вот бурь и гроз, был неагрессивным, но страшным, по рассказам взрослых, и Кацуки давно хотел проверить, не шутка ли это. Тем более, как-то раз, помогая на Синей горе, он подслушал, что мастер Айзава говорил ученикам. В тот день Кацуки собирал разбросанные ветром по склону ветки в большую кучу, которую Айзава планировал спалить вечером, и его даже обещали накормить обедом в столовой, так как работы было много. Группа первогодок занималась на улице, и голос Айзавы разносился далеко. По его словам, после сильных гроз территориальных одзи тянет собираться вместе, привлекая к себе природных стихийных, которые обожают любые проявления непогоды. Зачастую ни те, ни другие не опасны для людей, но страсть как любят безобразничать, и нет-нет да приходится звать подчинителя. Вот Кацуки и вознамерился проверить, получится ли самому прогнать, чтобы потом рассказать об успехе Айзаве. Надо же было как-то о себе заявить. Сила, что проявилась в веселом потрескивании на ладонях, в последнюю неделю окрепла. Жаль, мастер Айзава этого не видел: Бакуго то отцу помогал, то безвылазно делал уроки, а пару дней и вовсе проторчал у себя в комнате, будучи наказанным за очередной неважнецкий, как он считал, проступок. Но прежде чем идти к главе школы подземного дракона на поклон, он собирался не только себя испытать, но и дядю родного проучить. Тот наглел с каждым днем и явно замыслил недоброе. Суровая к Кацуки мать почему-то снисходительно смотрела на беспардонные причуды своего брата и многое ему прощала, а сына ругала за малейшее проявление неуважения или непослушания. Кацуки же был уверен, что у дяди не все дома, и не место ему в их семье. Зачем вообще к ним из столицы приперся?! Живет с ними около полугода под одной крышей, в три горла жрет, что мать на стол подаст, а сам презирает всё, что связано с деревней и его, Кацуки, отцом. Еще и нос воротит, и приходящих к отцу пациентов споить пытается! Иногда Бакуго долго смотрел в его темные глаза и видел, как там, в глубине, оживала злоба, не похожая на его родную, привычную злость. В ней скрывалось нечто безумное, неизбежно гибельное — то, чего не замечала или делала вид, что не замечает, мать. То, из-за чего печалился отец. О чем шептались соседи, но неизменно замолкали, когда Кацуки приближался. — Ладно, оставайся, только под ногами не вертись, — буркнул Бакуго в сторону Мидории. — Отвечать еще за тебя, если вдруг навернешься. И умолчал, что в прошлый раз из-за разбитых коленей Дэку ему здорово досталось от матери. После того недоразумения он целую неделю был вынужден промаяться дома, как на привязи, вместо того, чтобы помогать мастеру Айзаве чистить пруды, а старику по соседству пасти лошадей. А ведь он обещал! Кацуки терпеть не мог нарушать обещания, даже если это происходило не по его воле. Боялся, что мастер Айзава подумает, что грош цена его слову. — Приготовились? — полыхнул он искрами с двух ладоней и, поймав на себе восхищенный взгляд Дэку, ухмыльнулся. Когда первые, тонкие нити искр коснулись земли, копошение одзи внезапно прекратилось, а из густой, еще мокрой травы перед сараем послышалось недовольное ворчание. Природный стихийный выткался на лугу, подобно бесшумно охотящемуся волку. От него пахло земляными червями, и его ничто не интересовало, кроме Кацуки. Лакомая, пока еще не связанная ни с кем серьезным, слабенькая, но такая приятно колючая дармовая сила струилась с мальчишеских ладоней и до одури дурманила. Одзи бросился к мальчишке. Содрогнувшаяся от его топота земля ушла из-под ног. Кацуки кубарем покатился по траве, взмахнул руками, почувствовав край ямы, которую давным давно вырыли за сараем да так и не засыпали. Рухнул на дно, больно ударившись спиной о нагромождение сухих веток. До смерти перепуганный Такаши с криком бросился наутек. Одзи, похожий на земляную ящерицу с огненно-красными глазами, встал на задние лапы и выбросил вперед хвост — прямиком в лицо Бакуго. Но хвост ударился о нечто твердое и, пыля сухими листьями и трухлявыми корнями, отлетел в сторону. На краю ямы стоял Дэку и размахивал дубинкой, которую нашел в груде строительного мусора вперемешку с травой. Больше Кацуки не медлил. Он видел, на кого направлен следующий взмах хвоста, в кого комьями грязи собирается плюнуть земляной монстр. Вскочив на ноги, он в два прыжка достиг Дэку, отбросил его за себя, подальше от смертельной опасности, на дно ямы — выберется: не глубокая — а сам полыхнул с двух рук, да так, что обожгло ладони. — Сдохни! — вырвалось с прокушенных до крови губ. Неконтролируемая лава взорвалась, опаляя лицо. Он даже не успел подумать, откуда она взялась. Тень огненного одзи скользнула по траве, выжигая ее до корневища, и исчезла вместе с земляным монстром, который, судя по всему, решил ретироваться до появления более сильного чудовища. Но никто не явился, за мгновение всё стихло: не было слышно ни угрожающего рычания, ни треска горящей травы. Порыв ветра затушил огонь. Как будто никто и не приходил на помощь Бакуго. Лишь в яме, держась за ушибленную коленку, стонал Дэку. У него были разбиты локти и разодрана щека, из носа кровоточило, а колено, всё в ссадинах, стремительно темнело. Бакуго помог ему выбраться, ругаясь последними словами. Если бы не Дэку, кто знает, что бы было, задень Бакуго страшный хвост, который одним касанием измочалил дубинку. И как этот задрот вообще удержался на ногах?! Бакуго понимал, что обязан жизнью Дэку, который не сбежал, как трус Такаши, а бросился на выручку — без силы, без способностей к подчинению. Просто потому что испугался за него. Потому что посмел испугаться и решить, что Бакуго нужна его помощь! Но выдавить из себя слова благодарности так и не смог. Раздражало, как же невыносимо раздражало то, что этот вечно заглядывающий ему в рот задрот спас его и теперь, должно быть, чувствовал свое превосходство. Вон как счастливо улыбался, как будто участливо даже! Про коленку свою разбитую забыл и вообще светился от счастья! Как же, помог самому Бакуго, пока тот в яме валялся! — Ты в порядке?! — спросил Мидория, потянувшись к его рукам. Словно добивал последнюю гордость Бакуго. И Бакуго не выдержал, выплескивая вместе с яростью и легкий испуг за дебила, и дурацкую благодарность: — Я не звал тебя на помощь! И ты не помогал мне, усек?! Я и сам прекрасно справлялся! Я бы увернулся и взорвал эту тварь! Ты, отброс без силы к подчинению, что, думаешь, лучше меня?! Хочешь, чтобы я был у тебя в долгу? Не смотри на меня свысока! Понял?! Бакуго душила истерика. Захотелось выкричать всё, что накопилось за годы, проведенные по соседству с Дэку. За то, что в глазах других он вечно виноват в его синяках и ушибах, а ведь он даже не звал его с собой. За то, что, по словам матери, не ценит его дружбу. За то, что ему на хрен не сдалась эта дружба, потому что он всегда хотел быть сам по себе, добиться поступления в класс к Айзаве и стать лучшим подчинителем Японии, как Всемогущий. Потому что глотку драло от злости, когда кто-то смотрел на него вот так, и уж тем более Дэку, у которого и способностей-то никаких не было: заботливо, покровительственно, мягко. Дэку потупился, кивнув. И ничего не сказал. Бакуго закрыл глаза, делая глубокий вдох, а, открыв их, мгновенно оценил, в каком тот состоянии. Поддерживая за плечи, он повел его к своему дому, где уже начал прием пациентов отец. Всю дорогу Дэку хромал. И молчал, прошептав одно кроткое «спасибо», когда Бакуго усадил его на скамью в гостевой комнате и велел ждать, а сам побежал за отцом, чтобы тот промыл раны и смазал заживляющей мазью. Не повезло лишь, что мать была дома и всё видела. Она не набросилась на него при Дэку, который сидел тише воды, ниже травы, а на вопрос, что случилось, ответил, что сам упал в яму, а Каччан помог ему выбраться. Мать, естественно, не поверила, но сделала вид, потрепав Дэку по волосам и предложив ему чаю с рисовыми блинчиками. Настоящая буря, похлеще ночной, ждала Бакуго вечером. Стоило ей отгреметь, а всем разойтись спать, как грянула другая гроза. Ночью Бакуго проснулся от жуткого предчувствия. В доме случилась беда. На цыпочках он заглянул к родителям — те спали. Услышав треск и шипящий шорох внизу, спустился в погреб. А там уже всё пылало. Недалеко от двери на нижней полке лежал в лазурном мешочке подарок для мастера Айзавы: сушеные вперемешку с зеленым луком шимеджи. Кацуки бросился к нему, протянул руку, но огненный голодный язык жадно облизал мешочек, и тот вспыхнул. — Гори живьем, бесполезный крысеныш! Бакуго обернулся. Дядя стоял в дверном проеме и не улыбался. Не смотрел свысока, как обычно делал. Его лицо ничего не выражало, и было черным от злобы. На лице Бакуго, должно быть, отразилось искреннее удивление, потому что, несмотря на ненависть к дяде, он не ожидал от него подобного: всё же они были какими-никакими родственниками. К удивлению стремительно добавился испуг — за себя, за маму с папой, за дом, в котором он вырос и который любил, пусть тот и был частым свидетелем его приступов ярости и слез. Дверь в погреб с грохотом захлопнулась, оставляя Бакуго один на один с огнем. Кацуки зажмурился, чувствуя, как нечто, повинуясь его свирепому, исступленному отчаянию протягивает к нему пылающие крылья, закрывает собой, отчего внутри становится невыносимо жарко и больно. Кацуки выбил дверь взрывом, совершенно забыв об обработанных отцом ожогах. Не задумываясь, что делает и как. Злостью чувствуя чужое присутствие, хотя рядом никого не было. Так, как будто злость стала его оружием и броней. Бинты на ладонях вспыхнули, причиняя острую боль, но Бакуго этого не заметил, отшвырнув их в сторону. Его родная лава победила чужой огонь. Но вместо того, чтобы броситься за водой и начать тушить пожар, он диким ревом разбудил родителей, а сам кинулся за убегающим дядей. Бакуго бежал так, словно за ним гнался монстр, хотя всё было наоборот. Не разбирая дороги, через двор соседа-коневода, по блестящим в лунном свете лужам и камням, впивавшимся в босые ступни. Ладони жгло, в боку кололо — он продолжал бежать. Ярость, пронизывающая с ног до головы, гнала его всё вперед и вперед. Он настиг монстра в конце поля, на котором днем паслись лошади. Бакуго плохо помнил, как взрывом уложил дядю на лопатки, как бил его, расплескивая лаву по его лицу и груди, видя в ужасе разинутый рот, но не слышал, ни черта не слышал — ни его воплей, ни его хрипов. Он видел перед собой тварь похуже призванного днем стихийного, потому что перед ним был человек, посягнувший на жизнь его родителей. Одзи нападали, потому что такова была их природа и мировой порядок вещей. Поступок дяди не вписывался ни в один известный Бакуго порядок. Не было такого порядка, и не было такой природы. Когда Бакуго остановился, дядю было уже не узнать, хотя он всё еще дышал и даже мог шевелиться. Под кожей ладоней Бакуго плясали огненно-оранжевые искры. По полю с сумкой медикаментов бежал его отец. Первым делом он бросился к сыну, но, обнаружив, что помощь нужна не ему, направился к дяде. Дальше Кацуки не смотрел. Отошел на десяток шагов и сел в холодную, влажную от росы траву. Прижал обожженные ладони к прохладной земле. Мыслей не было. Удивления, что всё это сделал он силой неизвестного одзи, — тоже. Он не знал, сколько времени прошло прежде, чем появились помощники старосты и унесли израненного, на грани жизни и смерти, дядю, а отец сел на землю рядом с ним, хотя обычно этого не делал, так как частенько простужался. Осмотрел ладони, промыл их каким-то темным отваром и заново перебинтовал. — Что же ты натворил? — будто бы через вечность прошептал Масару и прижал к себе Кацуки так крепко, что тот чуть не задохнулся в его объятиях. Бакуго смутно помнил, как прошла та страшная ночь. Дом удалось спасти, но он нуждался в серьезном ремонте. Мать ничего не ответила на отчаянное: «Он поджег дом! Что мне было делать?!», только влепила затрещину, от которой Кацуки потерял равновесие и шлепнулся на пол. — Я собиралась отвезти тебя в столицу, когда твоя чертова способность стала бы сильнее! Но я не стану тебя выгораживать, так и знай! Поганец, аманодзяку* неблагодарный, теперь они тебя… — мать не смогла закончить, поперхнулась на полу-фразе. Из глаз ее лились слезы — гневные, яростные. Кацуки принял их на свой счет, как всегда всё принимал. Забыв удивиться словам о столице, которые от нее услышал впервые. Однако всё изменилось, стоило бесшумно открыться двери: вместо старейшины, пообещавшего прийти к полудню, порог переступил главный мастер школы подземного дракона — Шота Айзава. Мать грубо велела Кацуки уйти в свою комнату, и он послушался. В глазах Мицуки не было сострадания: не послушайся он, она, вероятно, прибила бы его на месте. Айзава о чем-то долго разговаривал с ней на кухне, а после так же бесшумно вошел в его комнату, устроился на полу в позе лотоса и закрыл глаза. Бакуго ждал. Он не знал, что сказать человеку, которого обожал всей душой, и который, должно быть, навечно разочаровался в нем. Молчание затянулось. — Мастер… — Бакуго запнулся и разрыдался, как вечно ноющий задрот Дэку, на глазах у единственного человека, чьего внимания добивался и к кому мечтал попасть в класс с первых искорок на ладонях. Теперь казалось, этот путь закрыт для него навсегда. Тогда зачем главный мастер школы подземного дракона сидел в его комнате и чего-то ждал? Чего? Бакуго так и не смог поднять глаза. Истерика, словно капканом, сжала его горло. Больно перехватывало дыхание. Слезы слепили. Всё его тело сотрясала дрожь, которая внезапно утихла. Мастер Айзава, незаметно поднявшийся с пола, стоял напротив него. Он протянул руку и одним резким движением заставил Бакуго встать. Взяв Кацуки за запястье и прошептав: «Пойдем со мной», Айзава вывел его из комнаты и из родного дома. Ни на минуту не задержавшись возле вышедших на крыльцо родителей, он повел его мимо остолбеневшего старосты и любопытных соседей, мимо рисовых полей и оборачивающихся на них людей, ухаживающих за посадками, к склону горы. Всё выше и выше по каменистой дороге, мимо монастыря, под тень камелий, по сыпучей тропе в горную ложбину, где сверкали под полуденным солнцем пруды, оккупированные лягушками, к воротам школы подземного дракона. Бакуго шел, кажется, даже не дыша, крепко стиснув ладонь мастера, не стыдясь ни слабости, ни самого себя, в край зареванного, отчаянно желая лишь одного: чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы его руку не отпускали, чтобы тепло от жесткой ладони не исчезало. Конечно, увидев столпившихся у ворот учеников, он резко выдернул ладонь, чтобы утереть кулаком слезы, и тут же пожалел об этом. Захотелось снова взять мастера Айзаву за руку, но гордость не позволила. Он же не маленький! Айзава улыбнулся краешком губ и, прежде чем войти в ворота, сказал: — Ты хотел быть моим учеником. Я даю тебе шанс. Если осилишь подготовительный курс и сдашь вступительный экзамен, я приму тебя в школу. С такой силой, как у тебя, можно натворить много зла, а можно стать лучшим из подчинителей. Кем ты хочешь быть? Бакуго встретился с Айзавой взглядом и ответил, ни капли не сомневаясь в своем решении. Айзава потрепал его по волосам, а на фырканье, что он не ребенок так с ним обращаться, искренне и по-доброму рассмеялся, чего Бакуго ни разу за ним не замечал. Мастер Айзава на всю округу славился своим извечно отрешенным видом, а смех и вовсе казался чем-то чрезвычайным для этого человека. Однако же он смеялся. И Бакуго выдохнул. Отвернув лицо, скрывая горящие щеки, он пытался поверить в то, что его мечта становилась реальностью, а мастер Айзава, которого он так боялся разочаровать, принял его всего, без остатка. Айзава положил ладонь на его спину, подталкивая к воротам. Войдя в них, Бакуго вдруг неожиданно остановился и, чувствуя за спиной учителя, разрыдался с новой силой, судорожно сжав пальцами края карманов штанов. Примечание: Название главы — это часть стихотворения Ямаоки Тэссю: После долгой ночи Пробуждаются боги От сладкого сна, Потревожены звуками волн, Бьющих о лодку. *Просто в качестве справки. В японском языке для обозначения шурина есть два слова: «гири но ани», если шурин старше, и «гири но отоуто», если шурин младше. А для Мицуки он брат — «ани», так как старший. *Аманодзяку — маленький, но чрезвычайно зловредный демон-о́ни. Аманодзяку (буквально "злые духи с небес") — злобные чудовища, известные еще в дописьменный период Японии. Их описывали как злых божеств-ками, мелких о́ни или ёкаев, что наносят вред и совершают злые дела. В частности, они известны тем, что провоцируют в людях злые, греховные желания, похороненные глубоко в сердце. Они оскверняют души везде, где бы ни находились. Вера в аманодзяку появилась еще до принятия буддизма, однако его охотно включили в систему буддийских верований. Здесь аманодзяку стал олицетворять понятие клеша, то есть помрачение разума желаниями и эмоциями, которые мешают видеть мир таким, какой он есть в действительности. В частности, Четыре Небесных Царя (японское: Си-тэнно; санскрит: Локапала, Дэвараджа), изображаются на спинах демонов — эти раздавленные демоны, как говорят, и есть аманодзяку. Доспехи божества Бисямонтэна украшены демоническими ликами, которые также считаются аманодзяку. Хотя их истинное происхождение является загадкой, аманодзяку появились из древних легенд о злых божествах синтоизма. Аманодзако, Амэ-но Сагумэ, Амэ-но Вака Хико — их всех объединяет свойственный аманодзяку характер, подрывающий основы всего. Широко распространено мнение, что аманодзяку произошли от кого-то из этих богов, а возможно — от всех сразу. Однако чаще всего прародительницей аманодзяку считают Амэ-но Сагумэ, которая умела предсказывать будущее или читать мысли. Понимая людские думы, она знала наперед, что они сделают, и устраивала различные проказы. Говорят, со временем богиня совсем опустилась, превратившись в маленького злобного демона.