Будда терпит трижды

Киришима слушал, не перебивая, изредка покусывая кожу вокруг ногтей. Когда Бакуго закончил, они какое-то время сидели молча: Бакуго ковырял сухой веточкой землю, а Киришима, задумавшись, перекатывал в пальцах подобранный камушек. — Бакуго, а твой дядя… он же с вами не всегда жил? — спросил Киришима, когда молчание затянулось. Бакуго отхлебнул воды, протянул бутылку Киришиме и поднялся. Отряхнул штаны и принялся собирать вещи. — Пойдем, по дороге расскажу. Нам еще затемно до рёкана добраться надо. Не хочу ночевать под открытым небом, дикобразище, — в голос Бакуго вернулись командные нотки. На склоне холма, у подножья которого они устроили привал, зашелестела трава. Высоченные деревья, оставшиеся позади, стояли часовыми на границе леса и открытого, вздымающегося холмами пространства. Кое-где в ярко-зеленом море, словно солнечные блики на тяжелых волнах, блестели озера. Понемногу припекало макушку. Уже на дороге, гораздо бодрее, чем прежде, шагая по асфальту, Бакуго ответил. — Дядя был болен, поэтому его вышвырнули с работы в столице. Или он сам ушел. Неважно. Он приехал к нам, мать его впустила. Она думала, поживет пару месяцев и уедет обратно. Мой отец, как мог, обхаживал его, лечил, а эта мразь нос воротила и черт-те что про нашу семью болтала. — Бывают же неблагодарные люди, — нахмурился Киришима, потирая шею. — Это еще мягко сказано. Каждый день сакэ заливался, уходил из дома, а возвращался под вечер злой как болотный одзи, а потом спал до полудня, завтракал и снова надирался. Одним своим присутствием раздражал. То ему, видите ли, шумно, подумать не дают, то пахнет лекарствами, то рис с овощами жрать надоело, то девок поблизости красивых нет. — И всё же, зачем ему было дом сжигать? Неужели он вас так сильно ненавидел? Вы же родня как-никак. Бакуго глубоко вздохнул и легонько толкнул Киришиму кулаком в плечо. — Уж лучше быть совсем без родни, чем так, — беззлобно ответил Бакуго. Было заметно, что ему неприятно объяснять очевидное, и Киришима в очередной раз почувствовал себя неловко: не надо было лезть с расспросами, но вот не удержался, как всегда. Тем временем Бакуго продолжил. — Помню, как в тот вечер он много пил. Обычно за ужином про свою работу рта не закрывал — хвастался, а тут впервые про меня заговорил. Сказал, что всю жизнь в Киото провел, общался с подчинителями, организовывал поставки продовольствия в Академию и школу огненного феникса, а потому в курсе критериев их отбора. Пришибленный на голову пятнадцатилетний мальчишка, который грызется со всеми и грубит на каждом шагу, столичным мастерам, что змее ноги*, пусть он хоть семи пядей во лбу. Так что пользы от моей открывшейся способности — ноль, и нечего на меня время тратить и глаза на мои побеги на гору закрывать. И еще сказал: «Пусть в поле батрачит, всё равно ни на что больше не годен». Бакуго вытер вспотевший лоб. Услышав где-то далеко позади себя шаркающие тихие шаги, оглянулся — дорога, по которой они шли, была пуста, лишь легкое дуновение ветерка взметнуло струйку песка с асфальта. Померещилось, что ли? Посмотрел на Киришиму — тот явно ничего не слышал, ожидая продолжения рассказа. Бакуго хмыкнул и, свалив странный звук на недосып, снова заговорил. — Отец за меня вступился, а я еще тогда подумал, чего это он про школу огненного феникса затирать стал. А оказалось, мать собиралась отвезти меня в столицу, а дядя помог бы с рекомендацией. Во всяком случае, такими были ее планы. Она и дядю-то из-за этого терпела, надеялась на его авторитет. В общем, отец с ним поспорил. Закончилось всё сломанной табуреткой и воплями о ничтожности жизни в деревне, бездарности моего отца, которому работа в столице никогда не светит, потому что, кроме как лечить стариков, страдающих подагрой и анемией, да тупых детей, калечащихся по скудоумию, он ни черта не умеет. Уже на улице дядя пообещал спалить дом, в котором к нему относятся без должного уважения. Представляешь, даже не побоялся, что соседи услышат! Я не выдержал, выбежал за ним, и какие выучил дрянные слова, такие и бросил ему в харю. Мать тут же между нами влезла. Наорала на меня, еще и ремнем пригрозила, карга старая. В тот момент у дяди было такое выражение лица, что я подумал: «Быть беде». Я надеялся, что он не вернется никогда, но он вернулся посреди ночи и поджег дом. — Даже и не знаю, что сказать, — Киришима залез пятерней в волосы и принялся чесать затылок. — И не надо, — Бакуго схватил его руку и силой опустил вниз, чтобы не расчесывал. С него станется: забудется — пальцы отвердеют и раздерут кожу, лечи его потом. — Спасибо, что поделился, — Киришима спрятал руку в карман. — Если вдруг захочешь поговорить о маме, я готов. Ну… я… в общем, просто знай. — Всё, отвали, дикобразище. Захочу — расскажу, не захочу — обойдешься. Лучше под ноги смотри, сколько раз повторять можно, — Бакуго прибавил шагу. Он понятия не имел, сколько времени займет дорога. Пространство вокруг всё громче стрекотало кузнечиками, звенело снующими по делам насекомыми, шелестело травой, а вместе со звуками приходило осознание, что среди холмов они совсем одни, настолько оглушительной была эта гудящая тишина. Хотелось добраться до поселка Нанаэ поскорее. Приветливый восточный ветер сменил собою холодный северный. Над дальним лесом, который то появлялся на горизонте, то прятался за волнами холмов, больше не было туч. Словно тяжелый шторм передумал обрушиваться на изумрудное море и отступил. — Хочешь, расскажу, как мои волосы стали красными? — вдруг спросил Киришима. — Они ведь такими не всегда были. В сердце Бакуго в миг что-то щелкнуло. Замерло, застигнутое врасплох. Как и говорил Айзава, всё получилось само собой, без давления. Киришима, проникнувшись искренностью Бакуго, осмелел и словно перестал бояться говорить о своем прошлом вслух. — Хочу, — твердо сказал Кацуки. *** В северном лесу на одной опушке можно за раз увидеть столько мелких одзи, что и не хватит пальцев, чтобы их всех сосчитать. Высоченные деревья протыкают небосвод, захватив даже те поля, что некогда принадлежали рису. Киришима, когда бегал к Хирю в соседнюю деревню Накатоми через лес, нет-нет да вспоминал бабушкин рассказ о том, что поначалу люди пытались выкорчевывать леса, жгли за считанные дни вымахавшие деревья, отвоевывая землю обратно для посевных, а горелые пни приходили по ночам в деревни и утаскивали с футонов спящих людей. И никогда не возвращали. Отец бранился и говорил, что теперь-то, когда людей стало много, ни один пень на такое не отважится, и что бояться нужно одзи и злых людей, а не дурацкие страшилки. Киришима хоть и любил эти рассказы, но в извечном еловом сумраке до дрожи пугался, вспоминая их, и прибавлял шагу. К тому времени его отец с ними уже не жил, а отец сестренки замерз в лесу. Приходилось всю мужскую работу по дому выполнять самому. Как-то раз, тайком от матери прибежав к отцу в гости, он познакомился с Хирю. Отец Хирю, высокий, статный мужчина с высокомерным лицом, о чем-то беседовал с его отцом на заднем дворе, а худого черноволосого мальчишку оставили в доме. Киришима угостил его рисовыми шариками, которые принес с собой, но мальчик сидел смурной и тихий, от угощения отказался, тоскливо глядя на дверь. Киришима не обиделся и просто сел рядом, положив открытый мешочек с шариками на стол. Захочет — возьмет. Мальчик так и не взял, хотя нет-нет да посматривал на угощение жадным взглядом. Потом вернулся отец и позвал Хирю в свой кабинет. Мальчика долго не было, а из-за двери не раздавалось ничего, кроме напряженной тишины. Когда странное семейство ушло, отец строго-настрого запретил Киришиме приближаться к ним. Наверное, он не сильно беспокоился, так как Эйджиро жил в деревне за лесом, а учился и вовсе в другом округе, приезжая домой только на каникулы. Кто же мог знать, что Эйджиро придется задержаться дома из-за заболевшей матери и сестренки, которой нужна была помощь по хозяйству. Кто же мог предположить, что добрая душа Киришимы потянется к нелюдимому, запуганному мальчику и решит разделить с ним его одиночество. Кто же мог представить, что Чисаки, недовольный метаморфозами сына, вздумает переключиться на Киришиму. — Уходи, — испуганно прошептал Хирю, когда увидел улыбающееся лицо Киришимы в своем окне. — Что? Почему? — растерянно переспросил Киришима и, подтянувшись на руках, залез внутрь. Он уже много раз так делал, и Хирю возражал только в самый первый раз. В комнате, как всегда, было темно и пахло гнилушками. И еще чем-то, похожим на запах ржавого железа под дождем. Киришима скривил нос и принюхался: — Это что, кровь? Ты ранен? — Уходи! Не смотри на меня, — по голосу было слышно, что Хирю забился в дальний угол, где находился шкаф с одеждой и старыми, пузатыми из-за скопившейся влаги тетрадями, содержимое которых они так и не смогли прочесть. Чернила мало того что расплылись, так еще и сколько-нибудь читабельные слова были записаны на незнакомом языке. — Не уйду, — твердо сказал Киришима, приблизившись. — Я же говорил тебе, что со мной нельзя дружить, — дрожащим голосом проскулил Хирю. — Нет, не говорил, — возмутился Киришима. — Ты говорил, что не умеешь дружить, но это ведь неправда. После той первой встречи Киришима, направляясь к лесной дороге, что вела в его родную деревню Сару, заметил лицо Хирю в наполовину заколоченном окне. Мальчик не выходил на улицу, не общался со сверстниками, его как будто и вовсе не существовало в Накатоми. О нем никто ничего не знал. Киришима встал на деревянный настил под окном, жестами прося Хирю выйти, но тот спрятался. Упрямый Киришима решил не сдаваться, а бомбардировать его комнату мелкими камушками, и Хирю пару часов спустя всё-таки позволил забраться внутрь, раздвинув доски. Так и началась их странная дружба. Оказалось, что у Хирю узкие зрачки, словно по его венам бежала холодная кровь рептилий. Но это нисколько не отталкивало Киришиму. Наоборот, ему хотелось поддержать замкнутого мальчишку, который с каждым днем становился всё смелее и откровеннее. Сначала Киришима навещал его раз в неделю, приносил амэ* и онигири, потом стал приходить чаще. На пару с Хирю они пытались разгадать тайну, записанную в тетрадях. Но была ли то в действительности тайна или обычные бытовые записки, понять они так и не смогли. Полгода спустя отец Киришимы, придя домой с ярмарки, увидел на сыне белую рубашку. Ворон с распахнутыми крыльями и растопыренными когтями, замерший, словно перед атакой на врага, на фоне незамкнутого круга и с полумесяцем на голове, филигранной вышивкой равнодушно взирал на мир с белоснежной ткани. Тогда-то Киришиме и пришлось всё рассказать: как он носит еду Хирю, потому что того держат впроголодь, как они пытаются прочесть написанное в тетрадях, как интересно проводить с ним время и рассказывать бабушкины сказки. Как ему хотелось бы, чтобы Хирю тоже отдали учиться. Как Хирю подарил ему рубашку в ответ на подаренную деревянную головоломку, которую Киришима привез из школы. Он не собирался ее открыто носить, а лишь примерил, пока отца не было дома. Выслушав сына, отец понурил голову, заставил переодеться и, закрывшись с ним в кабинете, рассказал о беглом ученом по имени Чисаки. О его опытах на собственном ребенке, о попытках создать нечто среднее между человеком и одзи — могущественное, способное управлять мирами тех и других. И что Хирю опасен, хоть сам и не догадывается об этом. Что Киришиме следует держаться подальше от проклятого дома, и что он сам планирует отправиться на юг Хоккайдо, чтобы сообщить обо всем властям, а лучше — сразу подчинителям. Что легенды не врут, и подобные симбиозы человека с одзи история Японии знает, и все они заканчивались бедой. Что раньше были одни догадки о том, кто поселился у них под боком, а теперь появились неоспоримые доказательства. И пусть Чисаки порой выглядит дружелюбным и изредка помогает односельчанам советом, однако человек, сотворивший такое с ребенком, не может быть хорошим. Еще полгода назад Киришима в сотый раз спросил бы, не передумал ли отец вернуться к ним. Он делал так почти каждую их встречу. И всякий раз получал отрицательный ответ. Отец жил созданием книги об отношениях между людьми и одзи, собирал историю по крупицам от самых древних упоминаний до бытующих легенд. Его часто не было дома, а род занятий, как он выражался, мог навлечь несчастье на его семью. Вместо повторяющегося из раза в раз разговора Киришима поспешно распрощался с отцом, чтобы снова нарушить обещание. Он дождался его отъезда на юг, но сразу пойти к Хирю так и не смог: мать слегла с лихорадкой, и Эйджиро, чередуясь с сестрой, ухаживал за ней. Спали они тоже по очереди. Должно быть, прошло около двух недель, прежде чем он снова оказался в темной мрачной комнате. — Я всё знаю, — в глазах Киришимы блестели слезы. Он хотел помочь своему единственному другу, и неважно, кем тот являлся на самом деле: одзи, человеком или и тем и другим одновременно. — Мне отец рассказал! Пойдем со мной. Я спрячу тебя у нас. Как-нибудь уж договорюсь с мамой. Она добрая, не откажется. Выждем день-другой и уедем отсюда. Я учусь далеко отсюда, тебя никто не найдет. Придумаем тебе новое имя, а я буду всем говорить, что ты мой брат. — Эйджиро, — помявшись, подал голос Хирю. — Твоя мама ведь та женщина, что прибирается у нас? Она худая, бледная, с длинными черными волосами и в голубом кимоно? Я видел ее в дверную щель. Отец дает ей денег, и она заглядывает к нам пару раз в месяц, пыль вытирает, полы моет и очень красиво поет. Только ко мне в комнату не заходит, отец ей запретил, а мне велел сидеть тихо. — Да, это моя мама, — ответил Киришима. — Она частенько так подрабатывает. Кто-то деньгами платит, кто-то едой. Отец нам тоже денег оставляет, но всё на школу уходит. Она хорошая и не выдаст тебя. Ты ведь не рассказал отцу, что я к тебе прихожу? — Нет, — произнес Хирю, глубже спрятавшись в тень. Но Киришима лишь ближе придвинулся. Редкий солнечный луч пробился сквозь пасмурное небо в окно, осветив лицо его друга. Узкий зрачок стал еще уже, на щеках и на лбу появились странные язвы и царапины с припухшими потемневшими краями, и Киришима вдруг оцепенел, пронзенный пониманием: запах, висящий в комнате, это запах гниения. Он схватил Хирю за руку и вздернул на ноги. — Тебе срочно нужно к моему отцу! Он сегодня вернулся! Пойдем, он тебе поможет! Скорее! Пока заражение еще можно остановить… — И куда это вы собрались? — шипящий змеиный голос вполз в комнату из-за отодвинутой сёдзи. — Папа, — в ужасе выдохнул Хирю, а Киришима от страха остолбенел. От вошедшего в комнату человека исходила темная, убийственная аура. Будто то был не человек, а змея, замершая перед прыжком. — Какая удача застать тебя у нас, Эйджиро! — неестественно воодушевленно всплеснул он руками. — Раз уж ты обо мне знаешь чуть больше положенного, выходит, пришло время и нам с тобой познакомиться. Всё равно от этой рептилии нет никакого проку. Бесполезная дрянь! — Как вы можете такое говорить? Он же ваш сын! — Киришима крепко сжал руку Хирю, не намереваясь ее отпускать, что бы ни наговорил этот сумасшедший. Было страшно, но чувство холодной ладошки Хирю в руке придавало уверенности. Ведь против жуткого человека они были вдвоем. — Мой сын? — Чисаки надсадно расхохотался, как будто услышал что-то дико смешное или нелепое. — У меня таких детей и не счесть сколько было. И каждого легче легкого в этом убедить. С тобой, правда, так не получится, но неважно. Получишь одзи — мало что вспомнишь. Если не подохнешь, конечно. Но раз уж ты их видишь, то шанс есть. Я еще не превращал детей с силой подчинения. Всегда думал, что это провальная затея. Во всяком случае, так мне говорили, но почему бы и не попробовать разок. Всё равно тут больше нечем заняться. Скука смертная! — Нет, не подходи к нему, — выкрикнул Хирю, загородив Киришиму собой. — Папа, он же мой друг! Чисаки равнодушно оттолкнул еле держащегося на ногах мальчика. Хирю упал, разбив нос об угол шкафа. На пол брызнула кровь. Что происходило дальше, Киришима помнил смутно. Подбежав к Хирю, он поскользнулся на чем-то вязком. Копчик отозвался на удар острой болью. Разодрав ладонь о край старого, с оторвавшимися кое-где деревяшками шкафа, Киришима вдруг ощутил на ней противную склизкую субстанцию, стоило только опереться рукой об пол в попытке подняться. На ладони вперемешку с его кровью, выступившей из глубоких царапин, блестела кровь Хирю — темная, бледно мерцающая зеленым. В руке ученого мелькнул металлический шприц. Ногой в черном сапоге Чисаки пнул Хирю, несколько раз ударил его подошвой в плечо. — Не рыпайся, — угрожающе зашипел он, обращаясь к Эйджиро. — Куда подевался этот литературный червь? Отправился на поиски подчинителей? Когда они вернутся — здесь уже ничего не будет. Не бойся, совсем скоро ты обо всём забудешь. Киришима даже не сразу понял, что Чисаки имеет в виду его отца. От страха его затошнило. Зажмурившись, он в отчаянии закричал о помощи, не понимая, кого зовет и зачем. И кто вообще может услышать его зов?! В комнате, где жил Хирю, даже домашние одзи не водились. В то же мгновение пораненную ладонь обожгло холодом, а затем холод проник и во всё тело. Из него будто одним глотком выпили всё тепло. Чисаки замахнулся, но шприц, треснув, отскочил о камень. Киришима поднялся на ноги и впечатал кулак в живот Чисаки. Мужчина с глухим стоном согнулся пополам. Киришима попытался поднять Хирю, не заметив, как по ладони, которая несколько мгновений назад почему-то была твердой, стекает золотистая жидкость. Едва жидкость коснулась раны, Киришима потерял сознание. Когда он очнулся, в комнате было по-прежнему темно. В углу на низком столике горела лампада, но от нее было больше теней, чем света. Вопреки обещаниям Чисаки, Эйджиро всё помнил. Его руки были крепко связаны за спиной, а сам он был привязан к шкафу. Неподалеку лежал Хирю. Мальчик с черной растрепавшейся косицей был мертв, его шея диким образом была вывернута, а за окном всё пылало. Ночь и огонь напомнили Киришиме о празднике фонарей, который он так по-детски любил, каждый раз выбирая в качестве проводника для духов их семьи красный фонарик. Еще недавно он представлял, как запустит фонарик вместе с Хирю. Ощущение присутствия одзи пришло не сразу. Гулкая тишина, в которую резко ворвались людские крики, а следом за ними рев, треск, шипение, хрипы и вой. Руки освободились сами собой — на пол упали бесполезные куски веревок. Разорвать веревку, привязывавшую его к шкафу, оказалось нетрудно. Перед глазами двоились лица родных: отца, матери, сестренки. Проверять дыхание Хирю нужды не было. Киришима бросился наружу через окно, выломав закрывавшие обзор доски. Всё вокруг плыло и казалось черно-красным. Деревья, ручьи под ногами, горящие дома — всё было красно-черным. Даже отец, который пытался выбраться из костяных лап, утягивающих его под топкую, словно болото, землю, тоже был черно-красным. Киришима подбежал к нему, схватил за руку и потянул обратно, но липкое окровавленное запястье так и норовило выскользнуть. — Нет, нет! — завопил Киришима, хватаясь теперь уже обеими руками за папу. На поверхности были лишь его рука, шея и голова. — НЕТ! Кость хрустнула, переламываясь, в каменных руках. Отец закричал, в его покрасневших воспаленных глазах слезился ужас. От неожиданности Киришима выпустил запястье, а, когда попытался схватить снова, отец исчез в земле, которая вмиг сделалась прежней. Щеки выжигала соль, а горло свело так, что казалось, шея вот-вот сломается, как ветка под силой взгляда подчинителя. Он догнал Чисаки на полпути к Сару. Рядом с ним вышагивал монстр, похожий на кривое дерево. — Стой! — не понимая, что будет делать дальше, выкрикнул Киришима. Чисаки остановился. В том, как он медленно и будто бы настороженно повернулся и теперь, не отрываясь, смотрел своими болотного цвета глазами на Киришиму, читалось неприкрытое раздражение. И что-то еще, похожее то ли на удивление, то ли на мимолетный испуг. — Что, не понравилось дело рук своих? — несмотря на внешнюю озадаченность, его голос сочился нарочитым превосходством. — Ничего, мы это исправим, вот только избавимся от того, что может тебе помешать. Так что будь паинькой: вернись туда, откуда пришел, и жди меня. И больше никого не зови на помощь. — Что? — у Киришимы сердце ушло в пятки. Проклятый ученый говорил о его семье? Об отце? Об одзи, что убили его? О Хирю? — Он должен был быть без сознания трое суток, — рявкнул Чисаки на застывшего монстра, проигнорировав вопрос Киришимы. — Так какого одзи он очнулся и побежал за нами? Почему он не реагирует на мои приказы? Он должен меня слушаться! Дерево лишь пожало крючковатыми плечами и безэмоционально проскрипело: — Ты выбрал не того ребенка. Я говорил тебе не трогать детей с силой. — Со всеми прочими ничего не вышло. Я должен был попробовать, раз уж он сам ко мне приперся! Ты всегда можешь прикончить его! Взбешенный, Чисаки сделал несколько шагов к Киришиме, намереваясь схватить его за шиворот и собственноручно оттащить обратно в деревню, раз уж тот истуканом застыл на месте и не шевелился – не слушался, не пытался атаковать, но и не отступал. А может, действительно собирался не дать им пройти — но как?! Глупо ведь? Или… Из задумчивости его выдернул пугающе напряженный голос древесного одзи. — Прикончить обиталище, выбранное врагом моего повелителя? Сущий бред. Не слышишь? Он уже идет сюда. А ты, каким был самонадеянным человечишкой, таким и остался. Надо было не запугивать ящерицу, а терпеливо ждать. Вас сожрет ваша же несдержанность и гордыня. — Это называется новаторский подход, тупое ты дерево! — вспылил Чисаки, забыв, что же именно насторожило его в облике освободившегося мальчишки. Он не успел додумать мысль, и теперь она глыбой льда тяготила внутренности. Но тратить время на подобные размышления он считал еще большим идиотизмом, чем всю ситуацию в целом. — Не путай новаторство с глупостью, — древесный монстр заскрежетал так, что под ногами затряслась земля, развернулся и, сойдя с дороги, широченными шагами скрылся в лесной чащобе. Его тень быстро слилась с древесной чернотой. За ним со всех сторон помчались стихийные одзи, вдоволь напившиеся людской крови. Им было не до Чисаки, и не до Киришимы. Вовремя, потому что вскоре на лесную дорогу вышло существо, от одного взгляда на которое у Эйджиро колени сделались ватными. Оно было похоже на скалу с руками и ногами и огромными искрящимися лунным светом крыльями, хотя никакой луны в небе и в помине не было. Только когда монстр опустил их, Киришима понял, что никакие это не крылья. Две драконьих пасти на каменных длинных шеях скалили костяные клыки и извивались наподобие взмахов крыл. Черно-малиновые глаза на правой морде открылись. Дракон заворчал, указывая Киришиме направление. Он словно разрешал ему пройти. В то время как Чисаки будто бы пригвоздило к месту одним его присутствием. Трясясь от ужаса, Киришима на негнущихся ногах проковылял мимо и припустил что есть мочи, когда монстр остался за спиной. Еще через мгновение в ночной темноте раздался треск костей и нечеловеческий вопль. Киришима не нашел в себе храбрости обернуться и посмотреть, что стало с человеком, лишившим его отца и убившим его первого в жизни друга. *** — В моей деревне, как и в Накатоми, почти все дома сгорели, — Киришима невольно остановился прямо посреди дороги, словно резко растерял силы идти вперед. — Чудом выжило несколько человек, включая маму и Сэцуко. Я тогда еще не знал, что мои волосы стали красными, как кровь. А еще там был подчинитель. Он уничтожил одзи, что не успели уйти за древесным монстром. Оказалось, мой отец его позвал. В тот же день, когда рассказал мне о Хирю и Чисаки, он уехал, а я пообещал не приближаться к их дому до его возвращения. Но, как видишь, не сдержал обещание. Он вернулся и, не обнаружив меня, побежал к Чисаки. Я даже не знаю, что он сделал со мной и что было в той золотой жидкости в шприце. Я с детства видел одзи, но у меня и в мыслях не было становиться подчинителем. Понимаешь, одзи — это естественная часть жизни северян. Их многие видят. Стихийных вот далеко не все, а домашних — каждый местный, понимаешь? Но я знаю точно: в тот день по какой-то причине все люди видели напавших на них стихийных и пытались защититься. И я уверен: если бы в тот день не пришел к Хирю, если бы перестал к нему ходить, как и пообещал отцу — ничего бы не случилось. И, быть может, Хирю тоже был бы жив. Наверное, в тот миг, когда я очень сильно испугался за себя и за него, я призвал стихийного, и это каким-то образом спровоцировало атаку. А возможно, во всем виноват тот монстр-дерево. Но это теперь никак не выяснить. Но я не врал тебе, правда, и не прикидывался, когда на занятиях не мог совершить призыв! Ты всё понятно объяснял, но он не откликался. Я его вообще не чувствовал. И не понимал, как почувствовать. Это ведь было всего однажды, я даже тогда не понял, как всё получилось. Я даже не уверен, что одзи, отпустивший меня домой, тот самый, чьей силой я сейчас пользуюсь. Не может же быть, чтобы мы пользовались ими просто так, потому что сумели подчинить? Никакое это не подчинение! Это какой-то бартер, про который никто не говорит, и о котором узнаешь только тогда, когда сам становишься подчинителем? — Не знаю, — буркнул Кацуки. — Однако, как всё просто оказалось: тебя нужно было всего лишь до чертиков напугать и вот, пожалуйста — каменюка в моем распоряжении, — попытался разрядить атмосферу Кацуки. Киришима потупился. — Получается, ты одновременно человек и одзи или, как выразилась та деревяшка, пристанище для каменного одзи? Интересно, почему он назвал твоего стихийного врагом своего повелителя? У них там что, терки какие-то между своими? Киришима пожал плечами, наклоняясь вперед и упираясь ладонями в колени, будто сгибаясь под тяжестью ноши. — Дикобразище, — Бакуго положил руку на его напрягшуюся спину. — Я горжусь тобой. Ты друга пытался спасти, потом отца. Скажешь — не получилось? Определенно, но ты не струсил. А что до того, кто ты… Ты мой ученик и точка. И нечего раскисать. Если эта мразь жива и как-то замешана в случившемся, мы с ним разберемся. Ну, или не мы, а мастер Айзава. Вот сутру найдем, вернемся в школу и всё ему расскажем. Киришима выпрямился и в ту же секунду без размышлений крепко обнял Бакуго. Прижался горячей влажной щекой. Бакуго замер. Столь внезапные проявления чувств Киришимы по-прежнему были неожиданными и жутко смущали. Он понятия не имел, что с ними делать. Постояв так с минуту, Бакуго аккуратно отодвинул Киришиму от себя, насупился, мягко треснул его по макушке, чтобы не забывался, схватил за локоть и потащил за собой. Поселок Нанаэ сам к ним навстречу не пойдет, а север и подавно, следовательно, придется самим, ножками и как можно бодрее. После рассказа Киришимы на душе остался неприятный осадок. И если раньше на ночевку под открытым небом Бакуго смотрел как на рутинное холодное неудобство — в школе подземного дракона и не такие испытания бывали, то сейчас от мысли, что им, возможно, придется заночевать не в рёкане, было не по себе. В теле пчелиным укусом зудело желание найти какое угодно пристанище, лишь бы не в лесу, не посреди холмов и не на деревенских мостках, не знающих звука шагов подчинителей. Примечания: *Название главы — это часть стихотворения Исикавы Такубоку из книги «Горсть песка»: Запела флейта Продавца амэ… Я вновь тебя нашел, Потерянное сердце Детских лет. Амэ — твердые леденцы, приготовленные из сахара и крахмального сиропа. *蛇足(だそく) — «змеиные ноги». Выражение, взятое из эпоса Китайцев. Наш аналог высказывания «как собаке пятая нога», т.е. что-то ненужное абсолютно. *Сару — родная деревня Киришимы. *Накатоми — соседствующая с Сару деревня, где жил отец Киришимы после того, как ушел от них. Эти две деревни уже ранее упоминались в тексте.